Сделка

Всему свое время. Время разрушать и время строить. Время молчать и время говорить. Рэй Брэдбери. "451 градус по Фаренгейту".

      Пять сорок утра. Горький кофе из аппарата согревал горло. Ника стояла у входа вокзала, когда солнце только поднималось над горизонтом, пробиваясь маленькими лучами из-за серых туч. Сквозь тоненькие кожаные перчатки она ощущала как леденеют ее руки. И отчаянно сжимала бумажный стаканчик с кофе в попытке ухватиться за слабое тепло. В шесть пятнадцать утра отходил поезд в Москву, на котором Костя отправится за своим единственным шансом обрести здоровье. В столице его ожидала пересадка на рейс в Германию.       Девушка снова потянулась к стаканчику, но обожгла себе второпях язык. Признаться, она жутко нервничала. Костя со своей сиделкой должен был уже появиться, чтобы погрузить багаж и занять места. И, к тому же, легкий озноб бил ее с самого утра. Возможно, из-за чувства вины по отношению к мужу, ведь весь вчерашний день она провела с Авдеевым. Те же совестливые муки она ощущала и по приезду домой поздно вечером. Бессонница растоптала ее, одержав неоспоримую победу. Справедливо.       В глазах стояла картина, как Авдеев, мужчина с раздутым до предела эго, вытирал слезы маленькой пятилетке. Он рассказывал сказки двум братьям близнецам, раздавал каждому малышу подарки, нарядившись в костюм деда Мороза. Они посетили несколько детских домов и одну многодетную семью, которая усыновили и удочерили около семи детишек разного возраста. Как оказалось, Авдеев был добрым другом их семьи и желанным гостем в детских домах. Какими были его мотивы? Впечатлить Нику? Отнюдь. Ему не удалось скрыть застенчивость в своих глазах, когда она ловила его на проявлении чувств. Да и зачем? В этом не было никакого смысла.       Еще один глоток кофе. Горькое послевкусие осело на ее языке.       "Просто забудь обо всем. С ними это легко - забыться. Ты была для кого-нибудь воплощением чуда?" — его вчерашние слова дробили ее сердце на части. Артем хотел быть нужным. Как и она..       Ей хотелось спасти всех детей. Усыновить или удочерить, подарить им заботу и любовь. А их мамы или папы, что делают сейчас они? Это были не люди, а лишь жалкое подобие, бросившее своих малюток.       "Как и ты когда-нибудь... " — шептал Нике ее внутренний судья. И как же горько было даже издалека слышать этот противный шепот.       Что касается их, так они стали совсем другими, находясь в стенах детских домов. Не было их придирок к друг другу, сарказма и даже напряженности. Понимая обстановку, они сплотились, становясь настоящими актерами, дабы порадовать детей. Растворились в этой атмосфере новогоднего праздника и чуда. А по дороге домой их сопровождала уютная тишина. Лишь едва различимые джазовые праздничные композиции нарушали ее. Она все еще помнит, как они долго сидели перед домом Тины в абсолютном молчании. Авдеев нерешительно коснулся ее ладони и переплел их пальцы. В тот самый момент, Ника и поняла, что он поделился с ней частицей своей души. Той стороной, какую ей еще не удавалось видеть.       Громкий голос с помехами вырвал ее из воспоминаний. Он сообщил, что пассажиры поезда могут занимать свои места. Ее пробрала очередная волна дрожи от резкого потока ветра. Кофе стал безжалостно холодным.       — Здравствуй, Вероника. Приятно видеть, что ты, в кои-то веки не опоздала, — услышала Ника голос свекрови. Поежилась. Прошлую встречу дружелюбной никак не назовешь. И зачем только Артему взбрело в голову вступиться за нее? Теперь расхлебывай последствия.       — Доброе утро, Лариса Матвеевна, — приветствовала ее Ника, выкидывая пластиковый стаканчик в урну.       — Неспокойная ночь? — съязвила она, проследив за ее жестом.       — С той самой поры, как муж попал в аварию, знаете ли. Целая череда неспокойных ночей.       Лицо женщины исказилось недовольной гримасой. Но Ника держалась стойко, не реагируя на ее поведение. Кажется, она, действительно, отпустила ситуацию. И, к своему удивлению, больше не считала себя первопричиной всех бед.       — Послушай, я еще не настолько глупая старуха, чтобы не замечать очевидного. Скажи мне, неужели тебе не совестно заявляться сюда и стоять рядом с матерью своего мужа инвалида? Ты и этот Артем, это...       — Послушайте теперь вы, — спокойно оборвала ее Ника. — Вы слишком часто называете его инвалидом. Кого вы жалеете больше? Его? Или себя? Можете говорить мне что угодно, но я отсюда с места не сдвинусь пока не увижу Костю. И если вы хотите обвинить меня в какой-либо грязи, то я не стану спорить с вами. Знаете почему? Потому как вряд ли я упаду в ваших глазах еще ниже. Ниже уже просто некуда.       Лицо свекрови багровело от ярости, но прыснуть ядом в ответ ей не удалось.       — Единственное, что меня интересует, так это один вопрос: за что вы так ненавидите меня, Лариса Матвеевна? За то, что я вышла замуж за вашего сына? Я всегда уважала вас, прислушивалась к вашему мнению и считалась с вами. Вы серьезно думаете, что я смею претендовать на главную роль в его жизни? Вы его мать! Его кровь и плоть. Именно вы всегда были главной женщиной в жизни Кости, и я никогда не пыталась занять ваше место. Поймите же это, наконец, и прекратите вымещать всю свою боль на мне!       Слова были сказаны. Все, что накипело, теперь казалось было выплеснуто наружу. Озноб пропал. Наоборот, Ника даже расстегнула ворот своего пальто. Судорожно выдохнула, словно невыносимо не хватало воздуха. Возможно, так оно и было. Ведь столько месяцев она таила всю боль глубоко внутри, дабы не ранить женщину. И сейчас все тайное вырвалось наружу. Спокойно и легко. Ника неуверенно подняла глаза на свекровь и застыла. Она ожидала все что угодно: вспышки гнева, оскорбления, крики, но только не слезы... Да.. их она видела сотню раз. Но теперь, они стали искренними — неконтролируемыми и ранящими. Лариса даже не прибегла к помощи своих кружевных платков, лишь смахнула их рукавом дорогой дубленки. Так по-детски, что даже защемило сердце. Ника растерявшись, не знала как реагировать. Обнять ее по-прежнему не хотелось. Потому она молча полезла в свою сумку и протянула ей свой обычный платок, как бы говоря: "Я понимаю. И прощаю вас".       Снова послышался голос из рубки, заставив обеих женщин вздрогнуть. Уже бы пора нервничать. Вот только, словно почувствовав боковым зрением, Ника увидела худенькую девушку, что приближалась к ним везя в инвалидном кресле ее мужа. Встрепенувшись, свекровь тут же вернулась в привычный образ, не считая грусти в глазах, которую невозможно было заметить разве что сыну. Сиделка подвезла к ним Костю, и его мать кинулась обнимать сына, покрывая холодные щеки горячими поцелуями. Губы Кости тронула легкая улыбка. Ника взяла сумку из рук Нади, дружелюбно поприветствовав ее, но не могла не заметить ее светящихся глаз. Отругав себя за укол ревности, что испытала ежесекундно, она посмотрела на своего мужа. Тело уже не выглядело таким подтянутым как раньше, руки держатся за поручни коляски и взгляд... пустой, невидящий взгляд направлен в одну сторону. Пряди его каштановых волос обрамляли худое лицо. Он выглядел усталым и слабым, словно все жизненные силы покинули его. Но несмотря на это, на лице не было никаких признаков щетины. Он был побрит, и, как показалось ей, сегодня утром. Конечно, сиделка наверняка бреет его... Ника нервно закусила губу, поймав себя на мысли, что скорей всего они очень сдружились. Девушка стояла в шаге от Кости, терпеливо ожидая, когда он вспомнит о ней. Скучала ли она? Наверное, да. Ведь она продолжала любить его, возможно какой-то особой формой любви, по-своему хорошей. Сложно было разобраться в чувствах. Сейчас ей казалось это непосильным трудом.       — Ника здесь? — родной голос мужа.       Свекровь отошла от коляски, посылая ей понимающий и дружелюбный взгляд. Дружелюбный и понимающий? Наверное, ей это снится. Или ее поведение напрямую зависит от присутствия сына или этот мир сошел с ума! Ника присела на корточки возле коляски, взяв руки мужа в свои.       — Эй, — тихо сказала девушка, поглаживая своими пальцами руки Кости. — Я здесь, дорогой.       — Я так благодарен тебе. Никогда бы не подумал, что вновь обрету надежду.       — Надеюсь, в скором времени ты поблагодаришь нас снова, только глядя нам в глаза, — произнесла Ника.       Серьезный, монотонный голос женщины снова заскрипел в радиорубке. Все присутствующие еще больше засуетились. Лариса Матвеевна подхватила сумки, и двинулась в сторону вагона. А Ника встала, желая самой повезти мужа хотя бы до вагона. Как внезапно, ее коснулась мужская, ослабшая кисть.       — Надя уже освоилась с управлением. Помоги лучше матери, ладно? — мягко попросил ее Костя.       Она застыла. Медленно отцепила пальцы от коляски. Ревность, словно тугим жгутом скрутила ее желудок. Больно. Улыбнувшись вдруг смутившейся Наде, она пожала плечами. Ветер остро хлестанул по лицу. Лариса Матвеевна замерла, задумчиво наблюдая за сыном и сиделкой.       — Конечно, — дружелюбно ответила Ника, направляясь в сторону его матери.       Перрон был забит толпами людей. Они кружили повсюду: кто-то толкался с сумками, кто-то суетливо прощался со своими близкими. Холодный воздух прорезали пары дыхания людей. Их сердечные прощания и "как доберешься, позвони". Свекровь потерялась в толпе, видимо погружая вещи в купе. А Ника стояла возле Кости, всматриваясь в его лицо. Он рассказывал, что сделает впервые, когда снова сможет ходить, охваченный предвкушением, словно маленький ребенок. А еще рассказывал, как Надя помогала ему адаптироваться, как вывозила на ежедневные прогулки и даже терпеливо учила его делать некоторые вещи самому. Жгут скручивал сильнее. Она взглянула на молоденькую девушку, которая пробиралась сквозь толпу, уверенно направляясь к нужному вагону. Ее светло-русые прямые волосы украшали милое личико. Тоненькая, словно тростинка, ей казалось, что Нади едва было двадцать. Теплые карие глаза светились чистотой и наивностью, словно она сошла со страницы какой-нибудь доброй сказки. Чистое полотно, незапятнанное разочарованием жизни. Таких как она, нужно хватать в объятия, оберегая от трудностей и спасая от всех бед. И она взамен отплатит любовью до гроба. Ника улыбнулась, поймав радостный взгляд Нади, чувствуя, как разрывается ее собственное сердце. Как же это произошло?       Вот и последние минуты прощания. Через несколько минут Костя и Надя уедут за здоровьем, а возможно, и за своим счастьем. Ведь не его жена возит его на коляске, не его жена помогает справляться с трудностями, не она будет первой, кого он увидит, когда операция свершится. И от этого было больно. Она теряла мужа, медленно отдаляясь от него. Но разве ее вина была в том, что муж оттолкнул ее, перекрыв все пути к их встречам? Это его выбор, и, наверное, он был правильный. Им следовало разобраться со всеми их проблемами задолго до этой аварии. Взглянуть правде в глаза, не утаив ничего на душе. Но они предпочли насытить свои души обидами. Запачкать их любовь недосказанностью. Разрушить все, что прекрасное у них вообще когда-либо было. Рок судьбы или жестокая воля случая? Им этого не понять даже сейчас!       Ника последний раз взглянула на мужа, замечая эти маленькие, но уже уловимые перемены. Он вновь станет прежним. Тем мягким Костей, которого она знала когда-то, который любил театр и море. Даже если он не поправит здоровье, даже если не будет видеть и ходить, он будет счастлив. Она это чувствовала. Но останется ли прежней она? И осталась ли хоть крупица того, что связывало их брак? Вопросы были не такими простыми, но в глубине души, Ника знала на них ответы.       Все было словно в замедленной съемке: объятия, слова удачи и прощания, слезы надежды и улыбки. Руки онемели от холода сжимая края пальто. И стоя среди сотен людей, Ника наблюдала, как трогается с места поезд. Как он медленно разгоняется, набирает ход, и исчезает с перрона, оставив ее одну наедине с ее мыслями...       Отныне, все изменится.