Одна судьба на двоих

У этого мужчины шершавые руки, а большой палец правой пересекает уродливый рубец. У него крепкое тело, складная фигура и мощные ноги. На ключице, едва прикрытой воротом рубашки, точкой выделяется родинка. Брови едва заметно нахмурены. Больше всего Тсунаёши нравятся глаза мужчины. Они смотрят с вызовом. С яростью и упорством. Они смотрят с ненавистью. Савада знает, что этот человек взирает так не на него, а в пустоту, но всё равно не может сдержать дрожь удовольствия. Его взгляд просто великолепен. Тсунаёши должен был бы уже сойти с ума. Десять лет, засыпая и просыпаясь, он видел одну и ту же картину. Запертого в лед мужчину. Совершенно неподвижного. В отличие от него. Но вместо ненависти и сумасшествия, с каждым годом он всё сильнее привязывался к нему. Видеть соседа по подземелью было уже пугающей необходимостью. Савада, отходя от мира собственного разума, часами разглядывал его. И даже когда у него появилось достаточно сил, чтобы покинуть место заточения… свою тюрьму… Он не смог сделать этого. Не смог оставить его. Тсуну всё устраивало. Он жил рядом с ним, и казалось, что никогда не был одинок. Всегда был этот мужчина. Пугающе яростный в своей ненависти и до дрожи любимый. Порой Еши был уверен, что уже сошел с ума или помешался. Это была довольно правдоподобная версия. Что уж говорить о рассудке, когда компанию тебе составляет лишь молчаливый пленник и призраки Воли мафиозной семьи Вонгола? Его разум оказался забавной игрушкой. Чем-то непостижимым. Алгоритмом, который спасал его от сумасшествия. Он погружался в свое сознание, уходя от тоски. Снаружи снежный слой, а внутри он, окутанный своим пламенем и своим сознанием. Его тюрьма стала спасением, жизнью для него. В недрах его разума… С ним в разговор вступали не только отчаяние, одиночество и чудачество. С ним общались ожившие воли. Воли кровавых распрей мафии. И может быть, он бы до сих бы не знал, что такое мафия. Он же был лишь мальчишкой, когда его погрузили сюда — ребенком без права выбора. Но даже в этой боли нашлись друзья для такого, как он. Клеймённого ужасающей силой. Они гордо именовались «предками мафиозной семьи Вонгола», прародителями самой великой королевской Семьи. Семьи, наводящей ужас. Джотто, Джи, Алауди, Деймон, Лампо, Асари, Кнакл. Его семья. Дорогие его сердцу люди. Даже более того, единственные люди, которые заняли место в его сердце за исключением Занзаса. Именно они познакомили его с этим нелюдимым мужчиной. С его характером, повадками и биографией. Они познакомили Тсуну со всем сущим. Первые Хранители Вонголы наполнили его серость настоящим миром, который искрил так же ярко, как мир за пределами камеры. Джотто воспитывал в нем жесткость, силу и мягкость. Говорил, как рассудить спорящих и понять обделенных. Он прививал ему понимание гармонии, учил принимать чужие ошибки и уметь прощать. Невероятное умение для Савады, если учесть, что его совсем ребенком заточили сюда. Порой ему было слишком много Джотто. Слишком. Его рассказы длинны, насыщенны и очень интересны, но почти все из них за годы заточения Тсунаёши уже изучил. В жизни Первого Дона не было столько интересных и запоминающихся дней, сколько Савада с ним провел. Истории зачастую повторялись. Но Еши нравилось. Примо напоминал родителя, надоедающего своему ребенку правилами, но незаменимого. Тсунаёши всегда хотел сказать ему спасибо, но он — острый на язык от Спейда — не мог выразить все, что испытывал. Стиль боя Первого был стремительно-наступательный. Он полагался на ловкость, скорость и пламя, используя оружия как вспомогательные средства, а не по прямому назначению. Тсуна любил с ним тренироваться, Примо мягко критиковал его и никогда не требовал сверх нормы. При всем многообразии учителей и наставников, Еши всё равно остался непозволительно мелким, хоть и хорошо сложенным. Самыми скучными уроками Савада по праву считал уроки Джи. Наука, история, языки, математика, этика. Особенно языки. Даже математика куда не шла… Но это… Сначала был итальянский. Потом японский. Далее английский и французский. Китайский. Испанский. Времени было слишком много. И если математику его выучить заставить не могли, то языки сколько угодно, мотивируя тем, что знание языка порой — единственное спасение. Арчери, в отличие от своего босса, требовал от Тсуны большей самоотдачи. Остро критиковал любые оплошности, каждый раз намекая, что на поле боя его разрежут на куски, не моргнув. Именно Джи учил его пользоваться холодным оружием. Среди всех Хранителей только он был специалистом по нему. Особенно Тсуне нравилось стрелять из любимого лука Урагана. От него веяло какой-то теплотой и доверием, оказанным лично ему. Джи любил его так же сильно как другие, но никогда этого не признавал, пряча правду за обидными словами. Первые учили его жизни, которой он никогда не знал. Они воспитывали его, совсем маленького, нянчились с шестилетним ребенком и были безгранично влюблены в это маленькое, наивное существо. Он стал для них всем. А они для него. Асари учил его спокойствию, трезвости и размышлению. Он преподнес ему ценный жизненный урок — в любой ситуации нужно здраво оценивать свои силы и свои возможности. Выход есть всегда. Даже из ледяной Колыбели. Нужно лишь оставаться честным и верным, в первую очередь себе. Кнакл учил его быть сильным, целеустремленным и стойким. Отпускать людям их деяния, вовремя останавливаться и понимать других. Понимать, что они чувствуют. И принимать это. Ведь все мы люди, и у каждого из нас свои проблемы. Хранитель Солнца был научен горьким опытом прошлого. Лампо разбавлял его одиночество. Из всех Хранителей Гроза был самым наивным и непредвзятым, с интересом играя с ним в дочки-матери. Его истина была проста — что бы ни случилось, не стоит зацикливаться на этом. Нужно не накапливать в себе переживания, а заземлять их, проводя как ток. Иначе перегоришь. Но особенное внимание стоит уделить Деймону и Алауди. Предателю — Туману и Нелюдимому Облаку. Мало кто знал, что эти двое еще при жизни состояли в весьма волнительных отношениях. Любовники. Даже более — возлюбленные, разделенные стеной непонимания. Они держались отстраненно друг от друга, но даже маленький Савада видел в их движениях давно позабытую нежность и трепетную любовь. Они всегда приходили вместе к нему. Когда Алауди учил его разбираться в стратегиях боя и правильно искать информацию о противнике, Деймон с какого-нибудь высокого насеста отпускал шуточки касательно его навыков общения с детьми. Когда же Деймон обучал его скрывать правду во лжи, а ложь в правде, Алауди только хмыкал насмешливо где-нибудь в сторонке. Они втайне подолгу любовались друг другом, утопая в отчаянии и времени, которое текло для них бесконечно. Алауди называл это враждой. Деймон — конкуренцией за внимание маленького Тсунаеши. Сам Тсуна называл это потерянной любовью. Дни стекались в месяцы. Месяцы в года. Десять лет были мучительно долгим сроком. Сколько еще он будет тут — оставалось не ясным. У него не появлялось новых друзей. Его мир был иллюзией, построенной им же. Любование приемным сыном Девятого босса Вонголы заменяло ему чувство любви. И ему нечего было рассказать Примо в ответ. Хотя до скрипа в сердце Тсунаёши хотелось тоже поведать отцу какую-нибудь историю. Историю, которую он прожил сам. Но он был заперт в своей клетке и не хотел покидать ее. В одиночку. Тсуна был особенным. По словам Первого поколения… По словам родных — это удивительнейшее стечение силы, происхождения и предрасположенности в человеке. Едва ли не единственный такой случай, который они встретили за свое долгое бытие. В его распоряжении был любой тип пламени. Небо, дождь, солнце, ураган… С их помощью он обманывал себя и свои чувства. Он созидал иллюзорные миры. Знакомился с картонными людьми, гулял в парках, заводил животных, встречался с Занзасом и в минуты отчаяния закатывал истерики. Тсуна был царем и Богом собственного мира. Управлял им. И отчетливо понимал — в нем не было непредсказуемости настоящего. В этом мире не было людей. Он один. На многие годы Еши отказался от этого. У него появилась мечта. Глубокая, скрытая в самом сердце. Спрятать в реальности иллюзию, а реальность воплотить в иллюзии. Как добиться этого — оставались для него непостижимой загадкой. Савада хотел жить вольно, непредсказуемо. Не решая, что будет завтра. Не создавая людей на улицах. Но он не мог. Потому что не умел по-другому. Потому что «по-другому» его не могли научить. Примо подозрительно молчал о будущем в последнее время. О положении в мафии. О делах Вонголы. Даже навещал его в три раза реже. Зато компанию ему составлял вечно недовольный Джи. — Чего ты так на меня смотришь? Савада обиженно засопел, но промолчал. — Что?! Джи забавно вскинулся. И тоже картинно засопел, скрипя зубами. Его слова как всегда были максимально холодны, хотя Тсуна все равно не верил в их правдоподобность: — Десять лет довольно ощутимый срок, ребенок, чтобы устать от твоего общества. Арчери откинулся на спинку кресла. Ёши нравился Особняк Первых. Он был намного уютнее своего нынешнего прототипа. Более мягким и теплым. Без лишнего пафоса и вычурности. То, что с ним стало за Восемь поколений… Было чудовищно. Савада хитро прищурил глаза и расплылся в улыбке. — Но если я уйду, ты будешь по мне скучать. А после язвительно добавил, играя бровями: — Ма-мо-чка. Джи залился краской. Злобно сверкнул глазами. Его всё ещё нервировало то, что «папочкой» был его босс. Да и почему, собственно, он именно «мамочка»?! Он горячий итальянский мужчина, не обделенный шармом и обаянием. Жесткий и жестокий. Только вот маленькому Тсунаёши невозможно было это объяснить. Спейд — бабушка. Алауди — дедушка. Джотто — папочка. Джи — мамочка. Кнакл — дядя. Асари — тетя. Лампо сын тети и дяди — братик. А Занзас главное — жених! (Джотто никогда так не «радовался», как когда узнал, что его будущий зять — психованный убийца с синдромом Бога). Ураган самодовольно оскалился. — Ты можешь уйти хоть куда, но ты всегда будешь возвращаться сюда, чтобы выплакаться. Ребенок устало вздохнул и покачал головой. Его маму даже могила не исправит. — То есть, ты хотела сказать, мам, что в любой сложной жизненной ситуации я могу рассчитывать на вашу помощь и ваше сострадание? И могу прийти к вам в любое время? Да-да, я так и понял.