Тайна

Татьяна вслушивалась в успокаивающе равномерный гул двигателей. Самолет, взявший старт из Будапешта, приближался к месту назначения, лететь оставалось совсем немного. Женский скучный голос на плохом английском громко попросил пристегнуть ремни. Татьяна вздрогнула от неожиданности: стюардесса с явной примесью малазийской крови стояла возле ее кресла. – You have two little children. Need you help? – No, thanks. We are all right. – Таня удивилась неожиданной заботе. Непривычно как-то. – Салман, сиди спокойно. Сейчас пристегнемся, потому что ты уже большой, а двоих мне на руках не удержать. Посидишь спокойно? Салман молча улыбнулся и солидно откинулся на кресле. -Will anybody meet you? – настойчиво продолжала стюардесса –Yes, our father meets us, – ответила Татьяна и посмотрела на сына, важно сидящего в кресле. – Тhanks. «Совсем как большой!» Билькис обняла маму за шею и тоже сидела молча. – Сейчас мы приземлимся, выйдем в город, а там нас встречает наш папочка. – Таня поцеловала дочку, погладила по голове Салмана, и почувствовала, как самолет снижает высоту. – Miss, you must till in the migration card. Come to the receive window «Visas». – снова обратилась к ней стюардесса, безразлично улыбаясь. – You can to apply for human assistants of airports. Татьяна поблагодарила, обняла детей и отвернулась к окну. Когда самолет, сделав вираж между горами, чтобы разместиться на узкой полосе, наконец коснулся земли, все, сидевшие в салоне, недружно зааплодировали. Зал Аденского аэропорта поразил своей невероятной загаженностью и теснотой. Прямо на закиданном окурками полу сидели и лежали дети, мужчины в клетчатых юбках - футах и закутанные в черные балахоны женщины. Наконец, Таня вместе с детьми подошла к нужному окну, за которым улыбалась смуглая физиономия. У парня в камуфляжной форме было явно хорошее настроение. – Miss, your and children’s passports, please, – физиономия скосилась на детей. – $90, please. При этом на пакет в руках Татьяны таможенник даже не взглянул. Какая разница, что там лежит! Таня подняла глаза на объявление возле окна. Там было написано, что стоимость визы для одного гостя Йемена объявлена в пять с половиной тысяч риалов. Пока было не понятно много это или мало, поэтому она молча вынула названную сумму в девяноста долларов и протянула в окошко вслед за паспортами. Человек в погонах вклеил визы и, продолжая улыбаться, вернул паспорта Тане. Вместе с детьми она вышла на небольшую площадь, в центре которой лениво журчал фонтан — тонкая струя воды била вверх из каменного глобуса. Возникло ощущение, что они попали в баню. Но не в финскую сауну, а в нормальную русскую парную, настолько быстро стало кругом влажно и душно. Одежда немедленно прилипла к телу, Билькис с Салманом тихонько захныкали. Таня невольно зажмурилась от яркого солнца и, наверное, впервые в жизни ощутила такой горячий воздух, обжигающий легкие, как в муфельной печке. На мгновение показалось, что солнечные лучи физически давят на голову и плечи, отчего она даже слегка покачнулась. Салман насупился и, часто-часто засопев, собрался громко заплакать в голос. – Сейчас, мои маленькие, сейчас будет не так жарко. Где же наш папочка… Таня стала быстро раздевать детей, одетых по самой жаркой Ленинградской погоде, как вдруг заметила: неподалеку стояли несколько женщин-танцовщиц в сверкающих разноцветными блестками восточных костюмах. Она невольно вздрогнула: все радостно улыбались и почему-то смотрели прямо на нее. Как только Татьяна с детьми сделали несколько шагов, из небольшого магнитофона раздалась приятная музыка, и из рук танцовщиц прямо на их головы посыпались лепестки роз. Рядом стоял совершенно счастливый Али в европейской белой рубашке с коротким рукавом и джинсах. Он помахал рукой, подбежал ближе, взял на руки Салмана и поцеловал Таню с дочкой. – Тайна, здравствуй! Рад, что ты, наконец, приехала. Йемен долго ждал тебя, теперь это твоя родина, – Али сделал акцент на слове «это». – Видишь, как тебя приветствует счастливая страна? Помнишь, я рассказывал тебе, что в переводе на ваш язык Йемен означает «счастливый»? – Здравствуй, мой милый… – Таня почувствовала подступившие совсем близко слезы. – Я и не думала, что здесь настолько жарко. – Сорок пять градусов в тени, – Али еще раз поцеловал сына, – и это при почти сто процентной влажности. До железа лучше не дотрагиваться, на капоте можно яичницу жарить. Без головного убора ходить вообще не рекомендуется. Солнечная активность в восемь раз выше средней нормы по Европе. Пойдем к машине, пора ехать домой, это очень далеко. Тане все еще хотелось плакать от неожиданности и удивления. Она одной рукой обняла мужа, поцеловала его и почувствовала такой знакомый и родной запах. – Здравствуй, дорогой! А откуда это все? Музыка? Девушки? Неужели это все для меня? Это случайность? – Для тебя одной, – Али выглядел абсолютно счастливым человеком. – Мой брат мне помог, уж очень хотелось тебя удивить. Сюрприз. Тане тотчас на мгновение показалось, что она слегка приподнимается над горячим мраморным полом и парит в воздухе. – Мы очень-очень рады тебя видеть! Слышишь? Очень-очень рады! Можно я тебя поцелую? – Потом. Тайна! Нам сюда. Али показал на старенький голубой Мерседес, примостившийся в тени развесистого дерева, единственного в поле зрения. За рулем сидел симпатичный бородатый араб в сером помятом пиджаке, надетом на довольно длинное белое одеяние, похожее на длинный халат или ночную рубашку. Из-под белого подола выглядывали покрытые густыми крепкими волосами босые ноги в смешных сандалиях. Он приветливо помахал ей рукой и показал на сиденье рядом с собой. – Здравствуйте, – поздоровалась Таня. – Аличка, надо еще вещи получить! Таня взяла его за руку. – Здесь у меня только ручная кладь, маленький пакетик. А в багаже еще должно быть два чемодана и спортивная сумка, мне просто с детишками одной не донести. – Конечно, Тайна, сейчас все получим. Знакомьтесь, – Али произнес вслух по-русски, приоткрыв дверцу Мерседеса. – Это мой брат Джамал, владелец довольно крупного ресторана в этом городе. Конечно, я сейчас все сделаю, оставляй Салмана и Билькис в машине, пойдем за вещами, без тебя мне их не отдадут. А Джамал пока присмотрит за детьми. – Я не могу, как можно оставить детей с чужим человеком! Они испугаются, будут плакать. Билькис без меня вообще никогда надолго не … – Тайна, нам нужно быстренько получить вещи, – перебил ее Али, – дети пока побудут в машине с Джамалом. Он включит кондиционер и ничего с ними не случится, вот увидишь. Пойдем. Таня почему-то послушалась, поцеловала дочку и сына и, часто оглядываясь, пошла с мужем получать багаж. Чемоданы действительно быстро нашлись на черной ленте транспортера. – Аличка, но это на самом деле не все. Я сейчас взяла только самое необходимое, то, что могло долететь самолетом с нами. В Союзе папа собрал небольшой контейнер, он придет позже морем. Там кое-какие вещи, они могут нам тут пригодиться, – Таня говорила быстро и сбивчиво, будто боялась, что ее остановят. Но Али внимательно ее слушал и смотрел горящими глазами. – Тайна! Ты не представляешь, как я соскучился! Ты даже не представляешь! Если бы ты знала, как я тебя люблю! – Я тоже, – прошептала Таня и сильно сжала в ладошке его длинные музыкальные пальцы. – Можно я тебя поцелую? – Ни в коем случае, – Али даже отстранился. – Ты в мусульманской стране, да еще в столице. Сейчас видно, что ты иностранка, но в закрытом платье, на голове платок. Молодец, оделась, как я и просил. Здесь не Союз, целоваться можно только дома. – Хорошо, – счастливо прошептала Таня. – Дома, так дома. Они быстрым шагом направились к машине. Таня присмотрелась: Салмана с Билькис было не видно. Она инстинктивно ускорила шаг и, поравнявшись с машиной, рывком открыла дверцу. Дети спокойно сидели на заднем сиденье и играли с блестящими монетками, пришитыми к яркому кисейному платку. – Ма-ма! – четко и ясно произнес Салман. – Ма-ма! – Привет, мой хороший! – Таня поцеловала сына в бархатную щечку. От каких-то странных, пока незнакомых тревожных чувств засосало под ложечкой. – Тайна, садись к детям на заднее сиденье, поехали домой. – Али улыбнулся снова и продолжал по-русски, затем по-арабски. – Я очень благодарен Джамалу за нашу встречу. Тайна, весь этот концерт подготовил он. Али сел на переднее сиденье. Таня не поняла ни слова, о чем они говорили с Джамалом, хотя в течении полугода старательно пыталась изучать арабский язык по учебнику. Подруга Зинка даже принесла тогда несколько пластинок, чтобы Таня могла услышать настоящую арабскую речь от носителя языка. В какое-то время Тане показалось, что определенные успехи достигнуты. Но теперь эта иллюзия окончательно рассеялась: оказавшись в арабской стране, Таня не понимала ни слова. Потом, спустя несколько месяцев, стало окончательно ясно, что в арабском языке существует очень много диалектов, чуть ли не в каждой провинции есть индивидуальный оттенок речи. В России по выговору всегда можно отличить москвича от ленинградца или от рязанского жителя. Здесь диалекты выражены ярче, отличий больше и множество особых местечковых словечек. – Али, мы едем в твой город на этой машине? – спросила Таня, оглядываясь по сторонам. – Да, на этой. Тайна, тебе нравится твоя новая родина? Таню покоробило от такого вопроса. Она не считала, что уехала из Союза навсегда, собираясь навещать родителей. А, может быть, она когда-нибудь даже вернется домой. Вернется?.. – Пока Йемен не моя родина, у меня нет гражданства, только битака, – Таня достала из пакета две бутылочки с соком. – Дети хотят кушать, им жарко. Я просто хотела знать, сколько времени нам ехать. Салман, попей немного. Билькис, открывай ротик. – Нам ехать долго, – просто сказал Али и отвернулся. Мелькающие мимо улицы Адена произвели на Таню удручающее впечатление – везде пыль, песок, мусор, какие то давленые жестяные банки в невероятных количествах, обертки, рваные полиэтиленовые пакеты, клочья бумаги. Сами улицы были тесными, кривыми и мрачными, стены домов местами украшали темные потеки, через каждые двадцать тридцать метров на глаза попадались невероятно тощие козы и овцы, жевавшие какую то бумажную рвань. Зелени почти не было. Редкие прохожие, как показалось Тане, были одеты в неопрятные лохмотья. Хотя, нет. Не совсем лохмотья. На мужчинах – клетчатые юбки-футы до пол-ноги, обернутые вокруг талии на широком поясе. Из-под юбок торчат голые волосатые ноги в смешных сандалиях. На голове или на плечах – почти одинаковые платки. Кое-кто из прохожих одет в обычные джинсы, но при этом в целом имел облик не совсем мусульманский. Женщин в черных балахонах почти не видно. Тане это зрелище не понравилось. От голоса Али она вздрогнула. – Но, я надеюсь, эта страна станет твоей родиной, – Али сказал это как-то очень серьезно, отчего Тане снова стало немного не по себе. Дети допили сок, Билькис, наконец, расплакалась. – Детям пора кушать и спать. Они очень устали в дороге. Али обернулся. – Давай я возьму Билькис на руки. Очень скоро мы заедем в один поселок, там живут мои наши родственники. Там мы немного отдохнем, покушаем и отправимся дальше. Выбора нет никакого. Родственники, так родственники… Только сейчас Таня поняла, как на самом деле рискованно она поступила, согласившись приехать в эту страну. Абсолютно все чужое, испепеляющая жара после ленинградских дождей, непонятный язык после упорного изучения, почти ни одного знакомого слова, странные люди в странной одежде… Почему-то остро захотелось домой: очень-очень, до слез… Но Таня усилием воли подавила в себе тревогу, передала Али на руки Билькис и посмотрела в окно. …В беседке со сводчатыми потолками из белого каменного кружева, на скамье, обитой теплой на ощупь тканью, сидела стройная молодая женщина. Яркая, но строгая красота худощавого восточного лица имела едва заметную частичку африканской крови. Острые зеленые глаза из-под пышных мелко вьющихся волос смотрели глубоко и пронзительно. Она часто вспоминала свое детство, закончившееся слишком рано: огромный каменный трон, уже принадлежит двадцати двух летней правительнице, дочери королевы и главного министра, долгих семь лет. Бывало, подолгу снилось, как в огромной зале по тончайшей мозаике между резными каменными колоннами ее несет танец, вовлекая вместе с ней в вихрь движения лепестки роз, цветные ленты. Потом такие сны приходить перестали, потому что танцевать стало невозможно, да и ходить приходилось с трудом. Даже сейчас иногда, особенно ночью, очень болит ступня, обезображенная в младенчестве. Во дворце долго жил шакаленок – любимое животное царственного ребенка, приказавшего оставить в покоях случайно принесенного шакальего детеныша. Охотники нашли его в пустыне рядом с погибшей матерью. Девочка часто забавлялась с шакаленком, как с игрушкой, но щенок быстро вырос и стал сильным злобным зверем, чувство любви так и не зародилось в нем. В домашнем любимце проснулся дикарь, место которого в пустыне, а не в царских покоях. Он не простил хозяйке строгость и однажды, что было сил, вонзил зубы в нежную бронзовую кожу. Девочка вырвалась из острых, как иголки, маленьких зубов, но увечье осталось. Девяноста раз Великая Луна пришла на небосвод, сменяя Лучезарное Солнце, пока несчастная снова начала ходить, опираясь на больную ногу. Перекушенные сухожилия срослись неправильно, стопа отвисла и осталась в этом положении, напоминая копыто, перестав расти. Девочка с достоинством приняла оставшееся навсегда уродство, и научилась двигаться так, что этого практически не было заметно неопытному глазу. Она сама придумывала себе наряды, не позволявшие даже заподозрить, что ее ноги не такие, как у других. Впрочем, ее неженский ум и тонкое обаяние не допускали даже мысли у искушенного собеседника, что блистательная речь скрывает тяжелые телесные страдания. А на самом деле судьба посмеялась над удивительным ребенком дважды, и особо жестоко при рождении, заложив в ее облик жесткие черные волосы, густо покрывавшие ноги. Поэтому, когда второе несчастье присоединилось к первому, врожденному, она спокойно приняла приговор придворных лекарей и стала просто жить и непрерывно учиться − азам дипломатии, астрономии, естествознания у лучших ученых и жрецов страны, находя в этом некоторое успокоение. Но одно только лучезарное Солнце знает, какими слезами просила молодая царица простой человеческой любви, как болело и разрывалось на части сердце от долгого, слишком долгого одиночества. Так или иначе просьбы ее были услышаны, но небеса все решили по-своему. Лучезарное Солнце принимало поклонение юной царицы вместе со всем своим народом и не могло допустить, чтобы лучшую из его дочерей миновало счастье, называемое любовью. Только миг, отведенный ей для этого, оказался ничтожно мал. Между тем, совсем юная девочка правила удивительной, сказочно богатой страной Офир, где жили светлокожие люди, и мало было зла в этой стране. Ее добродетельные обитатели пасли бесчисленные стада коз и верблюдов, умели обрабатывать драгоценные камни, добывать золото и медь, знали рецепт бронзы. Они боготворили свою юную царицу, и слава о ее красоте и необычайном духовном богатстве разнеслась по всей земле. – Македа! – в дверях стояла высокая женщина средних лет в длинной накидке с золоченым орнаментом. – Ты давно не приходила ко мне. Девушка улыбнулась, она уже стала забывать свое детское имя. – Я рада тебя видеть, Исмения, – царица подошла к матери и взяла ее за руки. – Что привело тебя сюда? – Тебя учили лучшие ученые и жрецы, ты ведешь счет звездам и умеешь создавать благовония. Ты правишь страной сердцем женщины, но головой и руками мужчины. Но ты забываешь свою мать. Македа слегка сжала тонкие горячие пальцы. – Я не могу забыть свою мать. Ты мое начало, но и я стану рекой древнего царского рода, который будет править три тысячи лет. – Ты знаешь свою судьбу, Македа. Но я хочу передать тебе главное, что позволит дать свободу источнику этой реки. Исмения сняла с пальца тонкое кольцо необычного сплава с удивительным светящимся черным камнем. – Это кольцо с астериксом, такого камня больше на земле нет, оно единственное в мире, согреваемом Лучезарным Солнцем. Знай, что в далекие времена один мужчина и одна женщина возжелали быть как боги, и потому вкусили запретного плода от древа познания. И открылись глаза у них, и увидели они, что были наги, познали свою наготу и легли вместе. Но в ту же ночь огромный змей подполз к протекавшей неподалеку реке и замутил воду своим семенем. Поутру женщина вышла умыться к реке, вступила в воду и забеременела. В свое время у нее родилась дочка и маленький дракон. Соседи желали ей счастья, но дивились на непохожих близнецов. Сын-дракон рос, его боялась вся страна. Он обложил жителей данью, четыре века от его безобразного рева содрогались стены домов, умирали люди. Однако, из страны Савеи пришел освободитель по имени Агабос. Вместе со своей женой он приготовил из плодов маренового дерева смертельный яд и подмешал его в лепешки. Агабос накормил отравленными лепешками козу, взвалил ее на плечи и отправился к пещере ужасного змея. Змей принял подношение, жадно сожрал мясо и испустил дух. Освобожденный народ воздал честь Агабосу и сделал его царем Эфиопии. На смертном одре он объявил, что трон унаследует его дочь. Братья же воспротивились такому решению и начали творить беззакония. Девушка не согнулась под обрушившейся на нее властью, решила прекратить смуту и кровопролития, но не нашла в себе сил для этого. Поэтому она пришла ночью к могиле отца и попросила его вернуть на землю змея, устрашением творившего закон и порядок, и отдать ему трон. Ее просьба была услышана. В тот же миг чудовище действительно вышло из своей пещеры, и большая тень упала на людей и животных. Но дракон все же не был бессмертным. Когда, наконец, ад снова призвал его, он пожелал увидеться с женщиной, один раз уже вызвавшей его оттуда. Македа… – Ее звали как меня? – переспросила царица. – Да, ее звали так. Македа пришла к нему и спросила, что хочет он от женщины, уже один раз добровольно оказавшейся от власти. Это был последний из драконов, живущий среди людей. Он умирал, и, увидя ее, приподнял из последних сил голову. «Здравствуй, Македа, – произнес он, опираясь на каменную стену пещеры. – Я звал тебя, чтобы вернуть тебе твой народ. Твоих недругов больше нет, их породила злоба, она же уничтожила их, и сейчас убивает меня. Ты будешь править много лет, на смену тебе придут другие из твоего великого рода. Я приготовил тебе это…» Дракон обернулся. В освещенном факелом углу стоял богато украшенный золотой ларец, где лежало кольцо с черным мерцающим при свете костра камнем. Македа невольно оглянулась, но в пещере кроме них никого не было. Дракон лежал возле затухающего костра, и уже с трудом шевелился. «Возьми это кольцо, но оно не твое. Кольцо пролежит в этом ларце еще два века, пока у Исмении не родится дочь, и ее не назовут как тебя. Но настоящее ее имя будет другое, ее будут звать Билькис. С этим кольцом ей передастся особый дар, силу которого храню я и никому другому передать не в силах. Ты будешь беречь это кольцо, но только Билькис будет знать, что с ним делать. Другим не дано…» На этих словах последние силы оставили дракона, и его принял ад. Македа взяла в руки тяжелый ларец и отправилась с ним в свои покои, где кольцо хранилось два века. Ты понимаешь, дочь, что теперь это кольцо должно быть у тебя? Македа удивленно посмотрела на мать. – Вот как? А раньше ты мне ничего не говорила. – До сих пор не приходило время. Ты царствуешь семь лет, и то было условие. – С этими словами Исмения повернулась к дверям. – Пойдем со мной, я отдам то, что принадлежит тебе теперь по праву, но сделаю это в том зале, где находится ларец, оставленный драконом. Исмения, шурша шелковым подолом, направилась к выходу. Царица, не говоря ни слова, двинулась за ней. – Какое странное кольцо… – девушка долго разглядывала его на пальце. – Причем, как раз в пору. Оно ожидало меня столько лет, и оказалось, что оно сделано как бы специально для меня. А какой поразительный камень! – Камень действительно необыкновенный. Я никогда не видела таких, хотя знаю толк в драгоценностях. Его блеск кажется суровым, лучшие бриллианты тускнеют рядом с ним. – И что мне с ним делать? – невольно спросила девушка. – Небеса распорядятся всем по-своему. Я должна была передать кольцо тебе, когда исполнится семь лет со дня начала твоего царства. Теперь жди, что-то подскажет тебе твое предназначение. Билькис задумалась. Потом долгое время она почти не смотрела на странное кольцо, но постоянно ощущала присутствие его на пальце: иногда жгло, иногда покалывало руку. Когда девушка попыталась снять его, чтобы переодеть на другой палец, не смогла даже сдвинуть с места: драгоценный металл прирос к коже… …Таня тряхнула головой. Их Мерседес довольно быстро выбрался из Адена. Точнее, позади остался кратер. Вообще, Йемен показался ей совокупностью потухших вулканов. Наверное, если смотреть на него сверху, получится этакий гигантский фурункулез. Аден располагался внутри такой огромной горной воронки. Весь старый Аден находится как раз в таком углублении, отчего весь район так и называется просто и безыскусно: Кратер. Сейчас, когда Кратер закончился, дорога пошла вверх, постепенно набирая высоту. Слева оставался Аденский залив, вдававшийся огромными рельефными языками в гористое побережье. Внезапно Джамал свернул немного в сторону от дороги. Буквально метров через тридцать появилась странная постройка: почти на побережье залива прибились друг другу несколько смешных глиняных домика с соломенными крышами. Прямо с дороги просматривался источник с пресной водой. Окошечки маленькие, как бойницы, без стекол, разумеется. Несколько пальм, практически не дающих тени, прилепились к самой стене глиняного сооружения. А вокруг, насколько хватает глаз скалы и прибрежный песок. Родственники гостям обрадовались, во все глаза разглядывали Таню и детей. Мужчины улыбались и радостно общались друг с другом. Очень интересный выговор: все гласные идут немного из горла. Без навыка так и не скажешь… Пока Таня с детьми пристроились в тени, чтобы отдохнуть от машины, все население этого оазиса отправилось на промысел, чтобы накрыть на стол. Таня с удивлением наблюдала, как принесенные в большом медном чане круглые ракушки были немедленно выпотрошены умелыми женскими руками, еще живые вывалены на горячущую сковородку и на быстром огне зажарены. Женщина чего-то кидала туда, непрерывно помешивая, и пощелкивала языком от удовольствия. В качестве гарнира был подан «рос абу хабуб», дословно – рис с семенами. То есть рис и свежепойманные морские штучки были приготовлены с такими потрясающими специями, что понравились сразу и безоговорочно. Детям предложили что-то, приготовленное из овечьего молока. Таня тоже попробовала – вкусно. Потом оказалось, что эти люди, живя в этих глиняных домиках постоянно, никуда не выезжали, пробавляясь исключительно натуральным хозяйством. Поэтому в пищевом ассортименте было всего два блюда: эти моллюски, которыми угощали Таню, и особым образом приготовленная рыба. Рыбу ловили в заливе. Блюдо называлось «хопс»: в глиняный горшочек укладывали корни специальных пальм, они в этом случае играли роль ольхи, как при копчении окуней в России, корневища разжигали и превращали в угли. Когда пальмовые корни превращались в угли, доходя до соответствующей кондиции, на них укладывали рыбу. При этом, что важно, в живот ей набивали много чеснока и красного жгучего перца. Сначала Таня удивлялась, почему все блюда в Йемене готовятся такими острыми, потом поняла. Местное население таким образом боролось с кишечными паразитами. Поэтому «ахмар бис бас» – жгучий красный перец использовался, где только можно. Все, игнорировавшие специи, жестоко болели. Родственники Али были бедны, в домиках совсем пусто, кроме жестких самотканых циновок на полу. Средств передвижения тоже никаких, кроме одного, довольно, кстати, дорогого: коричневого верблюда, точнее, верблюдицы с совершенно брутальным выражением на морде. Она философски жевала, глядя на суетящихся хозяев и при этом знала точно, что если понадобится дукан, то она пойдет, раскачиваясь, по дороге в Аден. Хозяева будут продавать там рыбу, что-то покупать, а потом все отправятся обратно. А она будет идти и жевать… – Нам здесь еще долго? – спросила Таня у Али, улучив момент, когда родственники немного отвлеклись. – Сейчас уже поедем. – Хорошо, – согласилась Таня. – А куда? – Нам нужно сегодня приехать в Сану. А там уже совсем недалеко. Здесь впервые Таня заметила одну странную особенность: все общавшиеся с ними мужчины держали за щекой какой-то странный довольно объемный комок и непрестанно жевали. При этом у них были глаза с поволокой, плохо сфокусированный взгляд. Такой иногда бывает у пьяных, хотя нигде не было видно никакого алкоголя. Таня не стала спрашивать. Хотя в Южном Йемене никаких проблем со спиртным не было — в этой стране ислам не был продекларирован государственной религией, а следовательно, многие его запреты попросту игнорировались. Дорога вела через невысокие горы, повторяя излучины давно пересохшей реки. Прямо на трассе был расположен огромный рынок сладостей, Таня узнала, что он едва не крупнейший на всем Аравийском полуострове. Али вышел из машины и минут через пять вернулся. У него в руках была удивительная штука. – Шербет с миндальными орехами, пропитанный соком манго. Можно покушать. Наконец, старенький Мерседес снова зашуршал шинами по дороге, выложенной плитами. Асфальта в этой стране не было: он расплавился бы при такой температуре. Когда Таня взглянула на мужа, у него за щекой тоже был небольшой комочек. Но взгляд обычный, ясный. – Ты чего-то жуешь? – спросила Татьяна. Показывая на его щеку. – Да так, жвачка, – Али улыбнулся. – Не обращай внимания. Примерно часа через два, когда море давно исчезло, а дорога поднялась уже довольно высоко, они проехали нечто, напоминавшее нашу таможню. Вокруг было совершенно пусто, только одинокий человек в военной форме сидел в позе Сократа на глиняных ступеньках одноэтажного здания. На их машину он не обратил никакого внимания, продолжая смотреть в бесконечность. – Это бывший блок-пост на границе Северного и Южного Йемена. Раньше здесь как на настоящей границе досмотры были, а теперь так. Они видят, что мы местные, даже не реагируют. – Слава Богу! – Таня вздохнула. – Куллюна фи йад улла, – поправил ее Али. Тем временем вдоль дороги, поднимавшейся все выше и выше, стали все чаще попадаться глиняные строения, вскоре превратившиеся в затерянный среди скал удивительный город. Внезапно жара отступила, сказывалась высота: все же две тысячи с лишним метров над уровнем моря. – Сана-а очень красива, – Али произнес название, красиво растягивая букву «а». – Все здесь построено из глины и камня. Каждый дом выложен из глиняных кирпичей, высохших без печей, просто на горячем солнце. Говорят, что город заложен Шемом, сыном Ноя. В те времена Сана-а была городом дворцов, украшенных золотом и драгоценными камнями. Но когда пришел ислам, дворцы были разрушены, а из их обломков была построена первая мечеть. Этот факт Таню не удивил. Чем-то напоминает пролетариат: разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим… Интереснее было про кирпичи на солнце. – Так здесь даже не нужны печи для обжига? Неужели и так все высыхает? – удивилась Таня. – Некоторые фундаменты стоят куда больше тысячи лет! – усмехнулся Али. Таня во все глаза смотрела в окно. Провинциальная девочка не только никогда в жизни не выезжала из своего маленького городка дальше Ленинграда, но и не имела никакой возможности хотя бы на мгновение представить, какие удивительные места существуют на земле! Как все русские, она смотрела на мир глазами Юрия Сенкевича, включая по субботам телевизионную программу «Клуб кинопутешествий». Париж у нее ассоциировался с Эйфелевой башней, Лондон с Тауэром, но на этом, пожалуй, все познания заграницы заканчивались. А здесь… Совершенно другой, удивительный, чужой и непонятный мир, к нему еще надо будет привыкать, вживаться, узнавать повадки, учиться уворачиваться от опасностей, приспосабливаться. Но это будет потом. А пока… Пока можно просто восхищаться. Вдалеке в горячей колебавшейся дымке виднелись серо-голубые горы. Они, наверное, были очень старыми, потому что казались намного больше самых высоких зданий и луковок минаретов. – Смотри, Тайна, таких домов у нас много. Белые люди их называют небоскребами, потому что они высокие для такого старого города, некоторые имеют до семи этажей. Конечно, их не сравнить, например, с Нью-йорком, но они сделаны тысячу лет назад без железа и бетона, из простой глины, когда и Америки еще никакой не было. Представляешь, здесь все это выстроено из глиняных кирпичей, обожженных на открытом воздухе под лучами солнца. А стекла, какие есть, вставили совсем недавно, ну, лет сто тому назад, а может быть и меньше. Таня восхитилась: воистину удивительная страна! Дома, минареты, башни, башенки. Все они почти одинакового коричнево-бежевого цвета с белыми украшениями в виде замысловатого орнамента, обрамлявшего крышу и окна и отделявшего друг от друга этажи. Здания тесно лепились друг к другу, не совпадая по высоте и ширине, но хаотичность была только кажущаяся: множество больших и маленьких улиц, пересекаясь друг с другом в уму непостижимом порядке, составляли удивительную сеть узких переходов. В некоторых из них не могли бы, наверное, разойтись и два человека. Машина выбиралась по узким улочкам медленно, поэтому некоторые из них Тане удалось разглядеть. Светофоров почти не было, да и машин по сравнению с Ленинградом маловато, отчего улицы несмотря на суету прохожих казались пустынными. По сравнению с Аденом было чисто и светло. И при этом не покидало ощущение поразительной силы и стройности этих огромных глазированных пряников с зарешеченными окнами, узорными ставнями и тяжелыми дверьми, покрытыми замысловатыми арабскими надписями. Хотя машина ехала не быстро, Таня не успевала прочесть, что там было написано. На некоторых окнах были сделаны не открывающиеся белые каменные решетки с витиеватым орнаментом. Удивительно: почти на всех крышах были видны спутниковые антенны. Теоретически она и раньше представляла, что это такое, похожее на тарелки, но никогда не видела их в Союзе в таком количестве. Все здания, напоминавшие Тульские пряники, покрытые умелым поваром белой вкусной глазурью в виде сложного, но очень красивого орнамента, были разные, ни один узор не повторялся. Совершенно четко прослеживался стиль: все окна квадратные или прямоугольные с ажурным полукругом сверху, нешироким белым орнаментом снизу. Отдельные окошки отделялись друг от друга вертикальными затейливыми полосками, что, в общем, создавало впечатление потрясающего затейливого торта, немного подсохшего на солнце, отчего часть украшений немного выгорела. Коричнево-бежевые с белой глазурью дома-пряники выделялись на фоне огромных серых гор с острыми, местами поседевшими вершинами, которые как края удивительного блюда обрамляли великанское праздничное песочное лакомство. Они проехали почти через весь город. Большинство домов действительно напоминали коробочки, приставленные друг к другу умелым мастером. Но он, наверное, очень торопился и именно поэтому не соблюдал привычного европейскому взору порядка. Среди жилых домов тут и там виднелись купола и главки минаретов, тоже облитые затейливым узором белой глазури. Таня была потрясена: несомненно, этот город-пряник строил добрый великан, который очень любил сладкое: настолько нереальным казался этот вафельно-песочно-ванильный пейзаж. – Тайна, мы сейчас подъедем к воротам, которые мы называем турецкими. Они считаются главными в стране, посмотри. – Али вынул из кармана бумажные деньги, разгладил их на колене и протянул Тане. На бумажке было написано: одна тысяча риалов, а изображены действительно ворота. – Их было несколько, все разрушены. Эти последние остались. – А почему турецкие? – удивилась Таня. – Потому что турки на самом деле близко. Ни одну сотню лет Йемен воюет с Турцией, она давно хочет завоевать нашу территорию. Смотри, вот эти ворота. Таня повернула голову. Перед ней открылась довольно большая площадь, закрытая с одной стороны высокой глиняной стеной такого же коричнево-бежевого цвета. Ее венчали треугольные белые зубцы с лентой орнамента, под ней располагался правильный ряд маленьких окошек, обрамленных, как и все кругом, белой глазурью. Стена была поделена белыми четкими линиями на равные прямоугольники, почти вся была глухая, только внизу виднелся еще один ряд маленьких окошек, скорее напоминавших бойницы. Сами ворота, то есть арка, по стилю и помпезности были немного похожи на Нарвские в ее родном Ленинграде, только никаких скульптурных фигур. В мусульманской стране человека и животных изображать запрещено, не случайно все арабские узоры растительные. Просто стройные колонны из серого камня с витиеватыми капитолями на широких основаниях. – А самих ворот уже нет? Одна арка осталась? – Тайна, большинству этих домов и воротам много больше тысячи лет. Сохранилось только то, что сделано из камня и глиняного кирпича. Да и от турок теперь воротами защищаться бесполезно. Это сейчас просто архитектура, обычные памятники. Тебе нравится? – Очень интересно, – призналась Таня. - Я даже представить себе не могла что-то подобное. А забор рядом со стеной и воротами зачем? – Чтобы близко к воротам не подходили люди. Глина все-таки. Памятники портятся, рушатся. – А-а, – протянула Таня. – А все-таки, сколько лет этому городу? – Около двух тысяч лет. А государство наше правильно называется Йеменская Республика ал-Джумхури́ййа ал-Йамани́йа. Между прочим, мы находимся на высоте две тысячи дести метров над уровнем моря. Вообще, считается, что многие дома в этом городе, и не только в нем – почти точная копия домов древнего Вавилона. – С ума сойти! А как в них люди-то живут? – Ну… Наверное, неплохо. Во-первых, – Али немного замялся, – в этих домах живут в основном состоятельные люди, бедняки – в пригородах и деревнях. В богатых жилищах всегда есть стекла. В подвальном этаже обычно открывают магазин, или какую-нибудь мастерскую, хранят вещи, иногда даже держат скот, если это окраина. На первом этаже обычно оставляют место для развлечений, на втором живут женщины и дети, на третьем и четвертом этаже обычно устраивают спальни, кухни и ванные комнаты, а самый верхний этаж обычно остается для мужчин. Там находится мафрай. – Вот как. Значит, в вашей стране у мужчин и женщин апартаменты разные? Мужчинам достается этаж поприличнее, с красивым видом для созерцаний и размышлений, а женщины и вторым этажом обойдутся? – Конечно, половины разные. Смотри, вон туда, – Али махнул рукой в сторону, – видишь, цветные стеклышки в окне полукруглой формы? Забыл, как это у вас называется? – Витраж? – Это камария, специальные стекла. Когда вечером в домах зажигают свет, город становится очень красивым, причудливо раскрашенным. Как ваши петергофские фонтаны в праздник. Помнишь, как мы с тобой ездили в Петергоф на праздник закрытия фонтанов? – Конечно, – прошептала Таня. – Конечно, помню. – Вообще говоря, Сана-а берет начало от дворца Гудман. Он был построен примерно во втором веке нашей эры. Его огни были видны в Мадинахе, за тысячу километров отсюда на север. Он считался самым близким к небесам местом на земле. – А учебные заведения в Сане есть? – Таня спросила просто так. Из праздного любопытства. Где-то внутри она точно знала, что не сможет продолжить здесь образование. – Вообще-то, институт есть. В нем на историческом факультете создан музей с большой коллекцией самых настоящих мумий. – Надо же! – удивилась Таня, – я думала, что мумии делали только египтяне. – Именно они их и делали, а потом принесли на нашу землю эту странную привычку. В Йемене было очень много войн, и египтяне бывали здесь, как завоеватели. Потом страна свою свободу отстояла, египтяне убрались восвояси, а кое-что на память оставили. – Поразительно! И много там мумий? – Много. Правда, я там не был. – А мы потом туда съездим? – Таня спросила автоматически. Конечно, все очень любопытно, захотелось посмотреть. Но Али сделал вид, что не услышал вопроса. – Тайна, я хотел тебя спросить. Сколько ты заплатила за визы? – Девяноста долларов за троих. А что? – удивилась Таня. – Вот хитрецы в погонах, – буркнул Али. – Ладно. Как у вас говорят, проехали. Если бы ты сначала поменяла доллары на риалы, заплатила бы в два раза дешевле. Тебя обманули. – Прямо в аэропорту? Ну, ладно, проехали, так проехали, – пожала плечами Таня. Тем временем, город закончился, машина миновала северную развязку и направилась по дороге вглубь страны. Дорога вилась среди великолепного горного массива, почти не имевшего растительности. Горы старые, обточенные ветрами, с мягкими серыми складками, формирующими ступенчатый рельеф местности. – А что там за символы выложены на горе? – Таня показала на странную штуку, напоминавшую солнышко с детской картинки, только очень большого размера, его издалека было хорошо видно. – Это… – Али пожал плечами. – Это символы некоторых политических партий. – Вот как. А что, у вас их несколько? – Ну, в общем, несколько. Но КПСС нет, это точно. Ты лучше в это дело не лезь. Это не нужно. Тамам? – Тамам, – машинально согласилась Таня, хотя ей такой покровительственный тон не понравился. – Неужели ты понимаешь, что я сказал? – удивился Али. – По-моему, не очень. Так, отдельные слова. Я попыталась учить арабский, но не получилось. Вы с Джамалом говорите на совершенно другом языке! – Ничего, привыкнешь. У нас очень много диалектов, человек из Северного Йемена не всегда поймет соседа из Южного, если они не перейдут на классический арабский. Но не все племена его знают, особенно бедуины. Слева от них виднелась огромная скала, обточенная ветром, как высокая стопка блинчиков бежево-коричневого цвета, уложенных друг на друга, высотой раза в два выше обычной ленинградской девятиэтажки. На самом верху из окна машины было видно несколько строений, мало чем отличавшихся от кружевных пряничных домов Саны, такие же ажурные с белой глазурью на кремовом фоне небрежно приставленные друг к другу коробочки. Лестницы наверх с дороги видно не было. – Местечко называется Дар-аль-Хаджар. Это дворец имама, его летняя резиденция, – произнес Али голосом экскурсовода. – Видишь, сколько полицейских? Действительно, у подножия скалы рядом с высоченным деревом, которое у подножия могли обхватить, взявшись за руки, человек шесть, не меньше, стояло несколько бородатых полицейских в кумуфляжной форме и фиолетовых беретах с автоматами в руках. Они отрешенно прохаживались туда-сюда, не замечая проезжающие машины и редких пешеходов. Местные жители тоже не обращали на них никакого внимания, спеша по своим делам. – Смотри, горы за дворцом так велики, что это огромные здания, если отойти подальше, будут по сравнению с ними выглядеть, как несколько спичечных коробков, приставленных друг к другу. Как вы там себя чувствуете? Нам ехать еще часа полтора. – Не волнуйся, у нас все нормально. А как там Билькис? – Она спит. – Куда мы едем? – Мы должны проехать еще километров сто, не больше. – Мы приедем в город? – спросила Таня. – Нет, не в город, – Али отвел глаза в сторону. – Будем жить в деревне. Таня во все глаза смотрела на удивительные склоны в виде гигантских лестниц с сотнями ступеней. Каждый комочек земли был принесен туда кропотливым трудом в корзинах на плечах женщин. Каждый поселок, который они проезжали, напоминал неприступную крепость, прилепившуюся каким-то чудом к отвесной стене в виде нагромождения каменных домов-башен. Когда на их пути оказался первый маленький городок, Таня со слуха никак не могла понять, как он на самом деле называется. То ли Тхула, то ли Дула. Его почти не было видно с вьющейся серпантином дороги, пока машина не уткнулась прямо в городские ворота. Дома, городская стена, опоясывающая все жилые постройки, собраны из небрежно сложенных друг на друга камней. – А что, здесь на постройки глины не хватило? Али улыбнулся. – Да, в этих местах сплошной камень. Тоже, между прочим, стоит веками. Городская ограда из камней, небрежно брошенных друг на друга, казалась полуразрушенной. Мимо быстро промелькнули несколько мечетей и цистерн-колодцев для набора воды. – Смотри, как камни лежат! Ткни пальцем, они и развалятся! – не выдержала Таня. – А ты попробуй. За тысячу лет не развалились, и сейчас не развалятся. Видишь там высоко на скале руины крепости? Таких здесь много, все они высоко в горах, видны с дороги только некоторые. – Высоко? – машинально переспросила Таня. – Там? Около трех тысяч метров, – ответил Али, – Но мы будем жить пониже. Осталось ехать чуть меньше часа. – Подожди, так мы едем вообще не в город? – удивилась Таня. – Я думала, что мы будем жить в городском доме. – Нет, мы будем жить в деревне, – ответил Али и насупился. Теперь Али замолчал надолго. В душе у Татьяны заворочалось какое-то смутное нехорошее предчувствие, но она постаралась отогнать дурные мысли. Почему они будут жить в пригороде? Он же сам сказал, что состоятельные люди живут в городах… Час прошел довольно быстро, и машина действительно привезла их в небольшой поселок, каких они много видели по дороге, и остановилась перед двухэтажным домом каменной кладки. На белой оштукатуренной площадке выделялась деревянная очень простая дверь почти без украшений с большим кольцом вверху. Наверное, в нее можно было постучать, чтобы хозяева услышали гостей. Дверь была сбита из красного индийского дерева: Таня потом узнала, что это единственное, что недоступно термитам. Эти насекомые превращали в труху все, что сделано не из камня, но почему-то это дерево им не поддавалось. Дело близилось к вечеру. По местному времени было около семи, но на улице вдруг стало совсем темно — на арабском Востоке вообще темнеет быстро, как будто кто то просто берет и выключает свет. Али открыл дверцу машины и с Билькис на руках вышел на улицу. Джамал, не произнесший за всю поездку ни слова, деловито помог выгрузить пожитки на землю. Он что-то сказал Али по-арабски, с улыбкой помахал рукой Тане, стоявшей в растерянности неподалеку, сел за руль своего старенького Мерседеса и исчез. – Али, мы что: здесь будем жить? – растерянно спросила Таня. – Нет, жить вы будете в доме, а это улица, – ответил Али, но его тон вдруг заметно изменился и стал жестким, будто супруги не встретились после долгого расставания, а прожили, надоев друг другу, лет тридцать. Он рывком открыл дверь, вошел внутрь и стал подниматься по крутым каменным ступеням вверх, Таня с Салманом осторожно отправилась следом. Когда лестница закончилась, Таня, переступив через порог своего нового жилища, остолбенела. Перед ней оказалась практически пустая комната, где двери вели в соседние помещения, окна в каменных стенах представляли собой отверстия на манер бойниц, а потолок отсутствовал напрочь. Потолком служило темно-синее безоблачное небо с огромным количеством звезд. Окна небольшие, сантиметров пятьдесят на тридцать, стекла в них отсутствовали, ставни были пока еще открыты. Окна… Просто дырки, отверстия, ведущие на улицу. Правда, заглянуть в них с внешней стороны было затруднительно, поскольку они находились выше человеческого роста относительно земли и упирались в глухой каменный забор. При желании залезть, конечно, можно было, но только зачем? Внутри не было вообще ничего, что могло бы заинтересовать потенциального вора. Каменные стены, каменный пол, местами прикрытый плетеными циновками. И все. – И все? – переспросила Таня. Глаза ее расширились, дыхание сперло так, что было трудно выдохнуть. – Как это понимать? Ты меня встречаешь с лепестками роз, тащишь через всю страну за сотни километров и привозишь в этот хлев? Али отвел глаза в сторону и, не поднимая головы, молча присел на циновку. – В Йемене принято жить кланами. Сейчас президентом страны является человек, имеющий отношение к нашему клану. Поэтому нам сейчас иногда можно немного больше, чем другим. У нас принято помогать друг другу, поэтому мой брат согласился отвезти вас домой из Адена на машине и организовал концерт, там были девушки из его ресторана. Неужели тебе не понравилось? Билькис проснулась и заплакала, девочка хотела кушать, ее надо было переодеть. Таня открыла чемодан, вынула запасные вещи. Даже задать естественные в таком случае вопросы не хватало сил. Осознать ситуацию, в которую она попала, не получалось. Минут пять они молчали. Внезапно раздался звук открывшейся внизу двери, и в дверном проеме появилась женщина в удивительном одеянии: длинный до пола просторный черный балахон был прикрыт цветным платком с ковровым рисунком. Платок или покрывало, это как посмотреть, был повязан так искусно, что из-за черной драпировки-маски сверкали одни огромные карие глаза. Она что-то быстро сказала по-арабски и в растерянной задумчивости посмотрела на Таню и детей. – Здравствуйте! – Таня поздоровалась на классическом арабском. Йеменка поняла, нисколько не удивилась и засмеялась. – Я его сестра, – ответила она медленно, подбирая простые слова. – Детям надо кушать. – Все-таки, откуда у тебя такие познания арабского? – удивился Али. – Поразительно! – Это единственное, что ты хочешь мне сказать? – по-русски продолжала Таня, все еще не понимая до конца весь ужас своего положения. – Объясни, пожалуйста, куда мы попали? Куда ты нас привез? – Тайна! – Али старался не смотреть ей в глаза. – Понимаешь, тут все очень просто. Наш клан большой, есть в нем богатые люди, они помогали мне учиться, но на самом деле я родом из очень бедной семьи. Богатые люди учатся в учебных заведениях других стран, чаще Франции, Англии. Я действительно закончил в Англии колледж, но это самое минимальное образование, которое не давало возможность работать так, как я хотел. Потом мне удалось попасть в группу, которую отправляли на стипендиальную учебу в Союз, наша страна выплачивала стипендию, на которую в Союзе вполне сносно можно было существовать. Я не мог тебе сказать, что я бедный человек, потому что любил тебя, и всегда боялся, что ты меня бросишь из-за моей бедности. Поэтому постоянно писал письма родным, что в Союзе мне живется плохо, голодаю, поэтому они вскладчину присылали мне деньги, которых вместе со стипендией вполне хватало на жизнь. Но я ничего не собрал, поэтому сейчас мне надо будет много работать, чтобы ты с детьми ни в чем не нуждалась. Кроме того, надо отдавать долги родне. – Господи! Лучше бы я осталась в Союзе! – воскликнула Таня. Невольные слезы брызнули из глаз. – Как здесь можно жить? Без мебели, без посуды, без воды? Как здесь женщины моются? Это ты можешь мне объяснить? – Тебе все расскажет моя сестра. Тайна, здесь выросли десятки и сотни детей, никто не пропал, никто не умер от голода и грязи. Так жил я и все мои браться и сестры. Мои дети тоже вырастут. Таня была не в силах произнести ни слова. Она только сейчас понемногу начинала осознавать весь ужас своей новой жизни на мусульманской земле, хотя, нет. Полное осознание Йеменского кошмара придет к ней намного позже. – Неужели ты не понимаешь! Я не могу так жить, в конце концов, мне необходимо каждый день мыться и купать детей! – Привыкнешь понемногу. И вообще, все вопросы решаемы, в том числе и этот. Тайна, я уезжаю послезавтра, мне надо успеть добраться до порта. Мне через несколько дней в море. – Как? А мы? – Таня еще раз оглядела свое новое скудное жилище, почти пещеру. – А как же мы? Почему ты поедешь именно сейчас, когда мы только что приехали? – Лязим! Я уже все продумал. Сейчас я познакомлю тебя со своей мамой и двумя сестрами. Я вижу, что несколько слов по-арабски ты знаешь. Но на всякий случай, сейчас мы вместе составим маленький словарик по продуктам и вещам первой необходимости. Каждое утро к тебе будет приходить кто-нибудь из женщин, ты можешь показать на нужный тебе предмет из словарика. Тебе все принесут, ты ни в чем не будешь нуждаться. – Вот как? – нужные слова просто не находились. Вообще было совершенно не понятно, как выразить все негодование, возмущение, обиду... Но внезапно перед глазами пронеслись такие простые образы из детства на родительской кухне: сидящая на табурете пьяная мать с разбросанными по плечам спутанными волосами в расстегнутой грязной кофте. У нее потухшие глаза, остановившиеся на стоящей на столе полупустой бутылке. Рядом отец в стареньких домашних брюках с блестящими коленями и клетчатой фланелевой рубахе. Он с молчаливой болью смотрит на жену, а она выхватывает почти из его рук бутылку и допивает все, что там было, прямо из горлышка… Видение промелькнуло и сразу исчезло. – Знаешь, Али, – Татьяна с трудом подыскивала слова, усилием воли заставляя себя говорить спокойно, – ты не прав, что скрыл от меня свою бедность. Я русская женщина и выходила за тебя замуж по любви. У нас в России женщины за своими мужьями ехали в Сибирь, на каторгу. А здесь у вас совсем не каторга, здесь все так живут. Значит, и я сумею приспособиться. Ты за нас не переживай, все хорошо будет, не пропадем. Али с изумлением и благодарностью взглянул на жену, совершенно не ожидая такого благородства. А она уже переодевала детей, разбирала чемоданы, раскладывая небогатые пожитки прямо на циновки. Он подошел к ней вплотную и крепко поцеловал в губы. – Спасибо, Тайна! – А на какой машине ты поедешь? – У меня нет машины. Я как-нибудь поеду. Таня промолчала. Через день Али действительно уехал, и Татьяна осталась с двумя маленькими детьми действительно совершенно одна. Каждое утро примерно часов в десять к ней приходила кто-нибудь из женщин, либо сестры Али, либо свекровь. Татьяна научилась довольно быстро их различать, несмотря на практически одинаковые черные балахоны, платки-маски и ковровые покрывала. Когда женщины впервые сняли свои платки, Таню поразила их яркая восточная красота, особенно роскошные волосы, притягивавшие взгляд, словно магнитом. Обе сестры были значительно младше Али, совсем девочки, но, кажется, одна уже готовилась замуж. Татьяна очень жалела, что сразу не запомнила их имена, а потом спросить почему-то стеснялась. Со свекровью она старалась быть максимально любезной, хотя дело было не только в тактических соображениях. Ей очень понравились спокойная мудрость этой удивительной нестарой еще женщины. Ее удивительные глаза смотрели дружелюбно, даже ласково: живые, черные, глубокие-глубокие, как колодцы. Долго смотреть в них было даже страшно, боязно заглядывать, как в бездну: затягивает, прыгнуть туда хочется. Эта женщина всем сердцем полюбила внуков, это чувствовалось во всем. Однако, она подолгу никогда у Тани не задерживалась. Тогда как сестры Али освоились довольно быстро и с удовольствием по нескольку часов играли с племянником и племянницей, как с живыми куклами. Салман, и Билькис довольно быстро начали бегло говорить по-арабски, но в разговорах с мамой всегда признавали только русский. Тане языковая наука давалась куда сложнее, хотя бы потому, что непосредственно с ней мало кто пытался общаться, и немногословно разговаривали только по необходимости. В свою первую поездку Али вовсе не оставил Тане никаких денег, свои доллары у нее закончились еще в аэропорту, поэтому около месяца Таня с детьми сидели в буквальном смысле слова на натуральном хозяйстве: что принесут, то и ладно. Ходить на рынок Татьяне не было смысла. Ее никто ни принуждал к одиночеству, в дому ее тоже не запирали, но и выходить на улицу с недоученным арабским и без единого риала было бессмысленно. Свекровь со свекром жили недалеко, практически в доме напротив, к ним в гости Татьяна иногда заглядывала, обычно вместе с детьми. В своем каменном каземате Таня освоилась довольно быстро. Оказалось, что климат в той местности, куда их привез Али, был чуть комфортнее относительно Саны, внутри жилища каким-то непостижимым образом сформировалась густая тень. И, хотя даже ветер не приносил никакой прохлады, в один прекрасный день Таня поняла, что к суровому климату начинает понемногу привыкать. Хотя на самом деле привыкнуть к нему невозможно. Ее немного удивило, за первый месяц пребывания в Йемене резко изменилась ее собственная реакция буквально на все: откуда-то взялась неимоверная слезливость. Для себя это Таня объяснила вынужденным затворничеством, отсутствием общения, воспоминаниями о Родине. Постоянно хотелось плакать, иногда тошнило. Однажды она даже засомневалась: не появится ли вскоре третий малыш. Но это оказалась «ложная тревога». Она узнала уже потом, что на самом деле, особые климатические условия этой страны всегда влияли на психику всех европейцев, когда-либо живших на территории Йемена. Оказывается, англичане вообще лишали на два года избирательных прав своих соотечественников, проведших в Йемене более года, — считалось, что психика этих людей серьезно подорвана и требует реабилитации. Что же касается слезливости, то в ней все-таки виноваты были солнышко и климат, не случайно даже в сказках «Тысячи и одной ночи» все великие герои и воины постоянно плачут, как дети. Таня задумалась: а читала ли она на самом деле «Тысяча и одна ночь»? Внезапно поняла, что если и читала, то только детский вариант, когда-то очень давно… Но библиотеки рядом не было. Оказалось, что полная информационная блокада, даже в присутствии собственных детей переносится довольно тяжело. Оставалось только одно: терпеть. А дальше – как сложится. Каждый день походил на предыдущий, пустой и длинный, всегда одинаково сухо и жарко, как в инкубаторе. И до безобразия, до тошноты скучно. … Прошло много дней. В начале ничего как будто не изменилось, все также великая Луна сменяла лучезарное солнце, иногда болела нога. Обычно по вечерам Билькис занималась любимым делом – смешивала одни благовония с другими, получая сказочные ароматы, рецепт которых знала только она. Царица умела составлять эссенции из трав, смол, цветов и корней, храня в тайне свои рецепты. Она раскладывала драгоценные снадобья по миниатюрным глиняным сосудам, амфорам, запечатывая в них чудесный воздух Счастливой Аравии. Три тысячи лет ее благовония пролежали в глиняных кувшинчиках, но сохранили при этом тонкий аромат, людьми пока не понятый, ибо ими утерян язык запахов. Билькис тогда не могла догадываться, но чувствовала, что спустя много веков люди найдут флакон с печатью города Мариба, внутри которого сохранятся остатки благовоний, полученных из смолы деревьев, которые на земле уже не росли. Смолы и кору деревьев для царицы привозили со всех концов Савеи. Девушка сохранила главный поразительный рецепт, прошедший через три тысячелетия. Древесина «уд» тропического дерева аквиларии болеет особым грибком и наливается смолой, богатой ароматными летучими веществами, медленно становясь тяжелее воды. Постепенно она приобретает аромат, не имеющий аналогов в природе. Билькис знала, что для полного созревания древесине требуется триста лет. Поэтому запасы этого благовония хранились в подвалах ее подземного дворца. Иногда она добавляла к нему еще одно средство, названное «ногти ангела» за свою полулунную форму и желтый цвет. Это были мельчайшие живые моллюски, добываемые со дна моря. Она предварительно вымачивала их в разведенной горячей водой хне, чтобы отбить запах рыбы. Чтобы не иметь соблазна похитить рецепт, был ослеплен специальный раб, он перемалывал благовония, измельчая их в фарфоровой ступке. Когда царица приступила к своему любимому занятию, внезапно ощутила, что кольцо с астериксом больно давит на палец. Причем так сильно, что очень хочется снять его. Билькис провела рукой по лбу, отводя в сторону упавшую прядь волос, и камень больно оцарапал нежную кожу. – Вот ты как? – сказала вслух Билькис. Кожа лба горела. Девушка инстинктивно подняла глаза к большому медному отполированному блюду, заменявшему зеркало. Сначала она увидела в нем собственное отражение, мутное и искаженное. Билькис провела по нему рукой, пытаясь снять пыль, как вдруг заметила, что оттуда смотрит совсем другой человек. Это был мужчина. От неожиданности Билькис выронила медное зеркало и отошла к окну. Сверкающая лиловая ткань с золотой оторочкой опускалась мягкими складками на колени и слегка обнажала руки до локтя. Постояв немного, она снова взяла в руки зеркало: не знавшая солнца кожа, зеленые бархатные глаза с огромными ресницами, немного великоват рот, казавшийся таковым из-за полных ярких губ, все это делало облик чувственным вместе с яркими скулами и немного непропорциональным носом. Постепенно ее образ в зеркале исчез, и снова проступило изображение незнакомого несколько полноватого мужчины. На фоне белых стен, украшенных тончайшей резьбой по камню и позолоченных колонн ее маленькая фигурка смотрелась дивно, светясь под лучами Великого заходящего Солнца… Дневное светило благоволило Билькис, потому что еще не известно, кто из них светил ярче – дневная звезда, или она, величайшая из женщин и удивительнейшая из цариц, управлявшая счастливой страной, счастливой Аравией. Когда Билькис вышла в свой сад на поклонение великому божеству − Солнцу, блистающее светило затмила огромная стая птиц, и в стране наступили сумерки. Царица, пораженная невиданным зрелищем, разорвала свои одежды. В это время к ней подлетел удод, к крыльям которого было привязано письмо – нервюра из пальмового листа. Билькис подставила руку: порхающая, как бабочка, птица размером со скворца, с головой и телом цвета песка, крыльями в черную и белую полоску и яркой белой перевязью на черном хвосте опустилась ей на ладонь. И прочитала царица: "От меня, царя Соломона. Мир тебе и мир вельможам твоим! Ведомо тебе, что Всесвятой-Благословенный поставил меня царем-властелином над зверями полевыми, над птицами небесными, над бесами, оборотнями, дьяволицами, и все цари Востока и Запада, Полудня и Полуночи приходят на поклон ко мне. Так придете и вы по доброй воле с приветом ко мне. И приму я тебя, царица, с почетом превыше всех царей пребывающих пред лицом моим; буде же не пожелаете и не придете Соломона? Было бы ведомо вам: цари эти - звери полевые, колесницы - птицы небесные; духи, бесы и дьяволицы - легионы те, что задушат вас на ложах в жилищах ваших, а звери полевые на полях растерзают вас, и птицы небесные склюют мясо с костей ваших". Билькис почувствовала, как забилось ее сердце. Внезапно взгляд упал на кольцо: астерикс светился ярко красным светом. Прочитав послание, царица разорвала остатки одежд своих. Удод, сидящий рядом на ветке, внимал ей. – Что скажешь ты, птица? – обратилась к нему Билькис. – Что на словах повелел передать мне твой повелитель? – Охраняли удоды покой царя Соломона во время его великих трудов и, вернувшись, царь спросил нас, что мы хотели бы получить в награду. Мы, не задумываясь, ответили, что хотим золотые короны. Потому что не видели ничего более прекрасного, чем то, что он надевает на голову. Улыбнулся Соломон и спросил: «Тяжела корона моя, как же можете вы желать возложить на себя такое бремя?» Но не в силах поменять свое решение, Соломон приказал своему златоковачу приготовить маленькие блистающие короны по образцу царской, и прикрепил их на наши головы. Но не успел пройти самый короткий день, как стала ноша невыносимой, слетелись мы обратно к царю, устало поникли под золотыми коронами наши головки. Мы просили: «Царь, освободи нас от корон. Прав Ты был, мудро предупреждая нас! Что мы можем знать, мы, малые?! Можем ли мы знать, что за блеском и очарованием скрывается тягота?» И ответствовал Соломон: «Видите, неразумные, к чему привело ваше стремление к бремени. Хорошо, будь по-вашему, прикажу снять короны золотые — но будете вы всегда носить на себе воспоминание о неразумном стремлении вашем. Будут ваши короны из перьев, она не отяготит вас, ибо будет только короною того тайного царства, о котором вы знали, служа труду моему». Созвал царь иудейский всех зверей, и рассказал я ему о неземной красоте твоей. Я сказал ему, что прах твоей земли ценнее золота, деревья, растущие в твоем саду, посажены еще в первые дни творения, и получают они орошение из вод Эдемских. Видел я в твоей стране множество прекрасных воинов с венцами на головах, украшенными драгоценными каменьями. Но прекрасная царица творит мир на своей земле, поэтому отважные воины вести войну не обучены, не умеют стрелять из лука и бороться. Очарован был царь Соломон твоей статью и умом, и просит он почтить его и приехать с визитом в свою страну. Повелел мне царь Соломон привести к нему тебя, Ничего не ответила царица и возвратилась в свои покои. Снова Билькис взглянула в свое медное зеркало: опять смотрел на нее оттуда красивый мужчина с правильными чертами, черными вьющимися волосами и пронзительным взглядом. Девушка отложила медное блюдо в сторону и вышла из комнаты с намерением больше не смотреть в него. Савское царство всегда было жаркой страной. Царица построила свой дворец под землей, чтобы укрыться от испепеляющих солнечных лучей, но в ее дворце всегда было светло не только от горящих факелов, но и от блеска драгоценных камней, украшавших мраморные залы. Тысячи мастеров трудились над каждым, украшая стены, потолки и полы удивительной мозаикой, резьбой по камню, делая подземную красоту вечной. Билькис много времени проводила в своей подземной резиденции, предпочитая полумрак прохладных галерей блеску садовых фонтанов. Внезапно Билькис вздрогнула: за дверью неожиданно послышался шум. – О, великая! Плохие вести! – створки белой с позолотой двери распахнулись, и на пороге упал на колени смертельно уставший человек. Его мужественное лицо обветрилось, он едва дышал, одежда была грязна и оборвана. – Я вернулся, чтобы сказать тебе: твой караван погиб. Билькис давно уже пожалела о том, что послала с караваном мало охраны. Может быть, было бы охранников больше, и груз смог бы уцелеть. Опять напали воры и разбойники. А в том караване было немало ценностей. В Счастливой Аравии уже тогда умели считать, оттуда пришли арабские цифры, которыми все человечество пользуется до сих пор, спустя почти три тысячи лет. Билькис знала: в том караване было несколько сотен верблюдов, груженных ценными товарами. – А как уцелел ты? − Билькис посмотрел на стоявших у входа воинов, они потупили взоры. – Я, твой раб, сражался, как лев. Меня ранили и бросили, думая, что небеса примут меня. Но жизнь снова возвратилась ко мне, я снова увидел Солнце. Все мои товарищи мертвы, караван разграблен. Хотя, нам оставалось пройти до стен Иерусалима не более трех дней пути. Билькис покачала головой. С караваном погибли не только золото, ткани и украшения. Погибли благовония, которые везли на продажу: фимиам, ладан и мирра, вот, что имело самую большую цену. При жизни Билькис не узнает, что спустя десять веков родившемуся Спасителю волхвы с востока принесут ценные дары: золото, ладан и мирру. И за тысячу лет до этого благовония ценились дороже золота. – Как удалось вернуться тебе? – Много раз Лучезарная луна сменила Блистательное Солнце, пока я добрался Иерусалима. Там дали мне лепешку и воды, и снова лучезарный Шамс1 не оставил меня. Мне дали верблюда, чтобы я мог добраться домой и рассказать своей великой царице о богатстве Иерусалима. – Тебя казнят. – О, великая и всемилостивая! Пощади! Я дрался, как лев… – Тебя казнят за то, что ты не выполнил своего предназначения. Но ты не думай, что царица требует невозможного. Билькис сама отправится с караваном в Иерусалим. – О великая и всемогущая, не спеши казнить, но не торопись и миловать! Билькис увидела, что рядом с ней стоит еще один человек, позволявший себе входить в ее покои. – Махраб! Зачем ты пришел? Я не звала тебя, − Билькис внимательно посмотрела на евнуха. – О, великомудрая повелительница Шебы! Лучезарный Шамс не любит бессмысленной крови. Солнце оставило нам этого человека, чтобы впредь твои караваны, о блистательная, достигали земли междуречья. Он уже был там, и знает, как можно избежать разбойников. Билькис молчала, она о чем-то напряженно думала. – Оставьте меня все. А ты, – она показала в сторону стоявшего на коленях воина, – ты останься. Когда беседка опустела, она толкнула маленькую боковую дверь и тотчас оказалась в длинном каменном коридоре. – Иди за мной, раб. Царица сделала несколько шагов и оказалась в комнате где на высоких подставках, слегка чадя, горели масляные лампы. Она достала медное зеркало и всмотрелась в него. К ее удивлению, изображение мужчины не пропало, а наоборот, стало еще ярче. Билькис удивилась: вдруг возникло какое-то вселенское знание, ощущение реальности того, что она знать не могла. Это был человек оттуда, где погиб ее караван… …Таня с раннего детства привыкла к постоянному интеллектуальному труду, но здесь он исключался по определению. Печатная продукция отсутствовала, поэтому учиться читать было непросто – нет источников. Учиться писать – тоже проблематично, нет ни пера, ни бумаги. Тем не менее, оказалось, что сестры Али – довольно наблюдательные и любопытные девочки, а также обладают, видимо, недюжинной способностью к языкам. Из тех немногих слов, что Таня произносила по-русски в их присутствии, они ассоциативно запомнили почти все. Как-то одна из них принесла Тане квитанцию, заполненную по-арабски. – Рисаля, – девушка протянула Тане бумагу. Это был ее контейнер из России с вещами, было написано в телеграмме. Абсолютно непостижимым образом контейнер достиг их Богом забытого селения, будучи доставленным каким-то чудом из самого Адена, преодолев перед этим немалый путь по морю. Когда Таня вскрыла контейнер, то чуть не расплакалась, таким знакомым и милым показался ей запах родного дома, который сохранила каждая вещица, несмотря не преодоленные тысячи километров пути. Таня с трепетом вынула оттуда свою старую швейную машинку, которая, как потом оказалось, сыграет самую важную и совершенно удивительную роль в ее Йеменской жизни. Следом за машинкой на свет показался небольшой миксер и старинный сервиз на двенадцать персон. Таня очень удивилась, что отец положил в контейнер такую хрупкую вещь и ничего не сказал ей об этом. Хотя она уезжала из Союза женой арабского шейха, папа отчего-то решил, что воспоминание о доме поможет дочери выжить в далекой мусульманской стране. И, надо сказать, предчувствия его не обманули. Тане показалось, что уже пора сделать подарок свекрови. А поскольку ничего более подходящего, чем этот сервиз, не оказалось, Таня собрала все обратно в коробку и пока тетки играли с племянником и племянницей, она отпросилась у них навестить свекровь. Девочки удивились, когда увидели, что Таня берет в руки увесистую коробку, но промолчали. Татьяна вышла на улицу в длинном, но вполне европейском платье с рукавами до запястий. На голову, по просьбе Али, она, когда выходила из дому, надевала легкое кисейное покрывало, подаренное свекровью при встрече. Лицо она не закрывала, да этого и не требовалось. Хотя иностранцев в этом селе отродясь не бывало, ее появление встретили вполне спокойно и дружелюбно, никто на улице не подходил и вопросов не задавал. Подгоняемая каким-то непонятным внутренним страхом, Таня довольно быстро нашла нужные ворота и постучала по деревянной двери большим тяжелым металлическим кольцом, висевшим на кожаной петле. Через некоторое время дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла широко улыбаясь свекровь. – Здравствуйте! – проговорила Таня. – Можно войти? Хоть и классический, но все же арабский. Та уже научилась понимать невестку и заулыбалась еще шире. – Идхуль бнашрибу, ш шай!, – свекровь широким жестом показала на маленькую прихожую, как и все кругом выложенную из камня. – Хорошо, что пришла. А где дети? – С тетками, – ответила Таня, – Я хочу сделать вам подарок. – Какой? – удивилась свекровь. – Вот, – Таня раскрыла коробку и вынула из нее одну из тоненьких фарфоровых чашечек с блюдцем. Папа их тщательно упаковал, завернув в мягкую бумагу, поэтому все предметы доехали до Йемена без малейших повреждений. – Дзин-нь! Таня слегка щелкнула по чашечке ногтем, и раздался характерный звук. Дорогой фарфор, тонкий. – Как красиво! – умилилась женщина. Она радовалась, как ребенок, разглядывая чашечки с блюдечками, чайники и кофейники, сливочницы и подставки для салфеток. Предметов было много, все тонкие, красивые и очаровательно звенели, если по них слегка щелкнуть ложечкой или ногтем. - Здорово! Таня была очень рада, что свекрови подарок понравился, это было видно сразу. Но на другой день она все же решила уточнить впечатления и задала вопрос одной из девочек. Та была весела и беззаботно ответила, что свекровь новый сервиз (из чего пьют чай и кофе, уточнила Сабах) почти весь раздарила соседям, оставив себе всего одну самую маленькую и тоненькую чашечку. – Почему? – поразилась Татьяна и ужасно обиделась. В России передаривать подарки всегда считалось зазорным, по крайней мере, обычно это скрывали. А тут вот так, сразу… Весь сервиз! Ломоносовского фарфорового завода! Почти прошлый век! Таня дулась на свекровь пару дней, пока та, не подозревая об обиде, решила посетить невестку с внуками. – Вам не понравился мой подарок? – не выдержала Татьяна буквально с первой минуты разговора. Свекровь широко улыбнулась. – Очень понравился. Очень. – А почему вы все раздали соседям? – искренне изумилась Таня, вполне понимая, что возможно, спрашивает что-то лишнее. Но ей же надо было узнать, в чем дело. А свекровь ничуть не смущаясь ответила с гордостью: – А я поделилась с соседями своей радостью. Сильно сказано, возразить нечего. В тот момент обида ничуть не уменьшилась, но спустя несколько лет, до сердца дошла необыкновенная арабская мудрость: радостью можно делиться с другими. Например, со всей улицей. И даже очень нужно, потому что улица потом тоже поделится с тобой другой радостью. И, между прочим, довольно тяжелым наказанием будет, если с тобой перестанут разговаривать соседи, умевшие не только радоваться, но и обижаться всем коллективом. Об этом Таню предупредили сразу. Татьяна вообще не уставала удивляться местным традициям, в том числе в одежде. Мужчины, например, в Северном Йемене не носили клетчатых юбок. Они в основном ходили в белых длинных рубашках по щиколотку, из-под которых выглядывали такие же белоснежные кальсоны, собранные на резинке у самой сандалии. Вообще, климат Северного горного Йемена был немного прохладнее, чем Южного, и намного суше. Скорее всего, потому, что он располагался довольно высоко над уровнем моря. Некоторые мужские личности кальсоны не надевали вовсе, и из-под рубашки торчали просто волосатые ноги в открытых сандалиях. У каждого из-под бороды виднелся или аккуратный отложной воротничок, или стоечка, рубашка верху застегнута на пуговицы и прихвачена широким поясом из кожи с рисунком, из-за которого почти всегда торчит что-то странное, изогнутое. Свекровь объяснила Тане: эта штука называется «джамбия»: короткий кривой обоюдоострый нож с украшенной узорами рукояткой. Похоже на турецкую саблю, но еще короче и значительно кривее. В самом деле, наверное, в умелых руках это, наверное, могло быть грозным оружием: клинок толстый, острый, угол изгиба больше девяноста градусов. Джамбии обычно носили в причудливо украшенных ножнах с тонким узором по металлу прикрепленными к поясу. С ними не расставались ни на работе, ни на отдыхе. А особым ритуалом было национальное развлечение с маханием этими джамбиями, имитирующее скорее драку, чем танец. Обычно это происходило без кровопролития, хотя вполне могло бы этим все закончиться: настоящие джамбии всегда хорошо заточены. Отношения с оружием в Йемене у местного населения обычно начинают складываться в довольно нежном возрасте. Настоящее боевое всегда есть в любом доме, спокойно висит на стенах в доступном месте, у некоторых имеется целый арсенал: безопасность прежде всего. Когда Таня впервые вошла в дом родителей Али, она невольно вздрогнула: на стене висел обычный автомат Калашникова. Рабочий, начищенный, нормальный такой, вполне симпатичный. Что это такое, Таня знала – в школе на уроках начальной военной подготовки автоматы показывали, учили собирать и разбирать, даже в специальном тире пару раз дали выстрелить одиночными. Тане тогда не понравилось: жесткая отдача, долго болело плечо. Здесь – все в полной боевой готовности, рожок с патронами – на своем месте. – Боевой? – спросила Таня у свекра. – Конечно, – заулыбался тот и, хитро подмигнув, погрозил пальцем. Татьяна не уставала удивляться: невзирая на любую жару, большинство мужчин поверх рубашки почти всегда носили серые вполне европейские пиджаки с лацканами, у каждого был платок с характерной арабской бело-черной или бело-красной мелкой клеточкой в центре и широкой узорной каймой по краям – кашид. Кто-то накручивал эти платки на голову в виде чалмы, кто-то просто накидывал на плечи на манер наших русских деревенских баб, вышедших на свидание за околицу. У некоторых платков было сразу два: один на плечах, другой, поменьше, на голове. Женщины в сельской местности одеты во все черное, часто не закрывают лицо покрывалом, хотя, заметив, что за ними наблюдают, сразу же отворачиваются. Длинное платье, хедда, и есть тот самый черный длинный балахон, основная часть одежды йеменок. Теперь и у Тани есть такой. Татьяна понимала, что именно женщины в этой стране выполняют самую тяжелую работу, которую ей пока не доверяли: она должна была заниматься детьми. Особая женская забота - уход за козами и овцами, чем и занимались главным образом «тетки». Отправляясь на дойку, они брали с собой кувшин, ставя его на голову, повязанную черным платком. Таня ни раз наблюдала за ними из своего жилища. Свекровь объяснила ей, что женщины из более состоятельных семей пользуются "привилегией": они выходят на улицу редко, а если это и случается, то обязательно укутанные с головы до ног. Несмотря на изнуряющую жару, они обязаны надевать черные носки, нет ничего постыднее в этой стране, чем допустить, что кто-то чужой увидит женские голени и пятки. Многие из них носят трехслойную чадру, закрывающую и глаза, - тогда они ничего не видят, и их ведут. Замужняя женщина, в отличие от незамужней, носит на голове, чуть выше лба, искусно украшенную повязку. Кроме верхнего черного балахона остальные детали одежды очень ярки, многокрасочны, ничего черного. В будние дни тело обычно покрывают желтой краской. На лице, преимущественно молодых девушек, нанесен толстый слой красной пасты, защищающий кожу от палящих солнечных лучей и от высыхания на высокогорном воздухе. В праздничные желтую краску с тела и красную пасту с лица обычно смывают. Для красоты женщины подкрашивают черным веки и под нижними веками проводят широкую ярко-красную и желтую линии. У многих на лбу и на щеках нанесено маленькое красное пятнышко. Украшений они почти не носят, разве только что-нибудь простенькое из серебра. На улицах женщины и дети ходят часто с красивыми разноцветными шелковыми зонтиками, а мужчины - с черными, защищающими их как от солнца, так и от дождя. Таня еще очень плохо разбиралась в местных обычаях и праздниках, а «теткам» просто в голову не приходило ей что-нибудь рассказывать. Единственная экскурсия по Йемену у нее была только по приезде, в исполнении Али. Здесь, в маленькой мухафазе1, по сравнению с Россией, мир сузился, общение резко сократилось и остановилось на уровне, минимально необходимом для поддержания жизненных функций. Однажды Татьяна заметила на улице симпатичную кошку, вполне похожую на своих российских сородичей, только мордочка острее, да ноги длиннее. И еще хищные недобрые янтарные глаза с узенькими щелочками зрачков, а на ушках – маленькие черные кисточки. Почти как у русской рыси, только ростиком меньше раз в десять. В общем – та же Мурка из подъезда, черная, гладкая, изящная, только очень спортивная что-ли. Таня обрадовалась ей, как привету из родного дома. – Кися, иди сюда! Кис-кис-кис… Но кошка на уговоры абсолютно не поддавалась и, не шелохнувшись, презрительно смотрела на иностранную мисс. Как только Таня сделала шаг в направлении кисы, намереваясь ее погладить, кошка угрожающе зашипела и в мгновение ока оказалась на каменном заборе. Таня вздрогнула от неожиданности и осмотрелась по сторонам, но никто ее позора не видел. Когда на следующий день пришла свекровь, Таня задала вопрос. – Кошки не живут в наших домах, – объяснила свекровь. Оказалось, что местные Мурки и Васьки абсолютно свободны во всех смыслах. Они могут посещать чьи-то жилища, но, как правило, надолго нигде не задерживаются. У местного населения в голову не приходит одомашнивать кошку, как у нас не принято приглашать в дом помоечных голубей, или, например, воробьев. Но поскольку кошка напоминала Тане родной дом, хотелось уговорить гордое животное заходить почаще. Случай не замедлил представиться, в тот же день вечером черная, как арабская ночь, кошка по-хозяйски разлеглась на горячих камнях возле порога. Таня налила в маленькое блюдце молоко, поставила на пол внутри дома, но так, чтобы его было видно с улицы через приоткрытую дверь, и поднялась наверх. Кошка раздумывала над задачей минут пять. В ее голове что-то не складывалось: никто никогда специально ее не кормил. Здесь очевидно что-то предлагали, но для этого надо было переступить запретную черту – порог дома. Нельзя, но очень хочется. Любопытство пересилило, кошка сдалась. Молоко было выпито, блюдце вылизано. После этого, кошка брезгливо стряхнула с лап пыль человеческого жилища и важно удалилась. В течении нескольких дней ритуал повторялся с завидной регулярностью, но миска с молоком каждый раз оказывалась все ближе и ближе к жилым комнатам. Через неделю острая любопытная мордочка заглянула в детскую и кошка с опаской вошла внутрь. – Привет, киса! – Таня улыбнулась. – Наконец-то. А мы все вместе тебя ждем. Проходи! – Ки-са? – заинтересованно гукнул Салман. – Это киса. Но, наверное, гладить ее пока рановато. Смотри. Как только Таня сделала шаг в направлении пушистой гостьи, та подпрыгнула на месте и тотчас вылетела на улицу, оставив молоко нетронутым. Салман захныкал. Ему было жаль, очень хотелось потрогать пушистую шкурку. – Не знаю, она еще придет, наверное, – пожала плечами Таня. Кошка действительно через некоторое время вернулась, осторожно выпила молоко и мгновенно исчезла. Следующий визит наступил в тот же день к вечеру. На этот раз гостью угостили обрезками мяса, уничтоженными тут же на месте со зверским урчанием. После этого кошачье сердце уже навсегда принадлежало русской хозяйке. Кошка уже не пожелала уходить из дому и устроилась тут же на циновке у самого входа, свернувшись пушистым калачиком. Дни тянулись за днями, как две капли воды похожие один на другой. Таня сидела в своей клетке, ни в силах выглянуть на волю. Еда была всегда, равно как и все действительно необходимое. У нее было в распоряжении некоторое подобие кухни с маленькой электрической плитой с маленькой духовкой. Кухня отделялась от комнаты не только дверью: в стенке было сделано маленькое окошко с витиеватой решеткой, сделанной по принципу: я тебя вижу, а ты меня нет. По арабским обычаям, когда к мужчине приходят гости, женщина не может присутствовать на приеме: она должна наблюдать за гостями с кухни через решетку. Потом, если муж захочет ее выслушать, жена расскажет ему о своих впечатлениях от гостей со стороны. А не захочет выслушать – она и не расскажет. Когда Татьяна разбирала контейнер, совершено неожиданно обнаружила миксер, который непонятно зачем положила в вещи мама. Таня понятия не имела о том, зачем она это сделала, но обнаружила его с радостью. Долго он не мог найти себе применения, как однажды случай все же представился. Как-то Таня попросила принести ей куриные яйца: почему-то захотелось обыкновенного русского омлета. Странное желание. Таня положила яйца в маленький холодильник «Морозко», тоже приехавший в контейнере из России. Зачем папа его купил и отправил дочери – непонятно. Тогда все думали, что жизнь Тани будет богатой и беззаботной. Зачем жене арабского принца малюсенький русский холодильник? Предполагалось, что она будет жить по меньшей мере во дворце. Абсолютно непонятно. Но холодильник все же почему-то приехал в контейнере вместе с миксером и швейной машинкой. В него особо нечего класть, она готовила еду на один раз, не больше, потому что продуктов приносили очень мало, они просто не успевали испортиться: все съедали сразу. Десяток яиц принесла одна из «теток», они оказались на верхней полке. Немедленно омлет соорудить так и не удалось, Таню что-то отвлекло в тот момент, но мысль о нем осталась. Потом Таня по забывчивости еще раз попросила принести ей яиц, и теперь уже другая «тетка» принесла столько же. Опять яйца переехали в холодильник, но так как пользоваться ими Татьяна отвыкла, они остались там лежать вместе с предыдущими. На следующий день уже свекровь решила побаловать успевшую приглянуться невестку и тоже принесла яйца, которые заняли достойное место на той же верхней полке. Когда, наконец, все разошлись, а дети мирно играли друг с другом, Таня грустно заглянула в холодильник и обнаружила там целых три десятка яиц. Не раздумывая долго, она достала большую кастрюлю, тоже приехавшую из России, еще несколько емкостей и принялась отделять белки от желтков, решив вспомнить, как готовятся меренги, сладкие симпатичные штучки из яичных белков, взбитых с сахаром. Электрическая духовка не подвела, миксер, чудом оказавшийся среди прочих вещей, в общем, тоже. Через три часа у Тани собралось довольно объемное блюдо, целиком наполненное еще теплыми хрустящими меренгами. Оставив половину детям, Татьяна снова решила угостить свекровь. Когда на другой день утром девочки зашли в гости, Таня угостила их меренгами, сразу же названными «русской халвой» и отпросилась на полчаса к свекрови. – Салман, иди сюда, маленький. Салман улыбнулся маме. Он рос молчуном, этакий мужичок-с-ноготок. Крепенький, чернявенький, как две капли воды, похожий на отца, он даже гулькал мало, и только по существу. Сначала Татьяну беспокоило его состояние, чем-то похожее на аутизм, но вскоре стало ясно, что мальчик просто не любит шуметь попусту. А на самом деле весьма сообразительный, терпеливый и очень умненький малыш. – Салман, у меня к тебе просьба, – Татьяна обратилась к сыну, как к большому. – Вы сейчас посидите с Билькис с тетей Сабах, а я ненадолго схожу к твоей бабушке, надо отнести ей гостинец. Ты должен хорошо себя вести и присмотреть за Билькис, чтобы она, чего доброго, куда не залезла. Я могу на тебя положиться? Салман был согласен. Он безоблачно улыбнулся маме. Татьяна чмокнула сына с дочерью и вышла из дому с блюдом. Она прикрыла горку легких сладостей полотенцем, но местных мальчишек не проведешь. Мальчишки в любом месте мальчишки, что в России, что в Йемене. Они держатся стайками, любопытны, нахальны и абсолютно неуправляемы. Одеты правда странно, в духе национальных традиций: в основном, кто постарше – белые балахоны, босые ноги, сандалии. Правда, платков и пиджаков, как правило, нет. У девочек – длинные красивые платья, расшитые шаровары, но их можно встретить на улицах крайне редко, только с сопровождающими. По каменным джунглям стайками бродили только мальчишки. Татьяна потом узнала, что по местным традициям детям редко давали гостинцы: примерно лет с двенадцати обычно им полагались какие-то мелкие карманные деньги, которые те могли тратить по своему усмотрению. Кто-то покупал сладости, а кто-то упорно копил на что-нибудь, или тратил на что покрепче. Оружие до определенного возраста все же не продавали, хотя именно оно было предметом вожделений подавляющего большинства подрастающего поколения. С детства мальчишкам прививалось отношение к оружию к как к чему-то обыденному для мужчины, как к ложке с вилкой. В качестве посыльных мальчишки любого возраста часто бродили по улицам с рожками «калаша», заполненными боевыми патронами. Хотя во многих домах хранился буквально боевой арсенал, включая пистолеты разных марок, в основном наши ТТ, ручные гранаты и даже противотанковые мины, большинство населения дружно уважали старый добрый «калаш», и это чувство прививали мальчишкам с детства. Некоторые, как объяснил Тане свекр, с младенчества копили деньги именно на личное огнестрельное оружие, джамбия, как предмет самообороны всерьез не рассматривалась. Когда Таня вышла на улицу с вкусно пахнущим блюдом, ее окружили мальчишки с величайшим любопытством. – Ну, возьми, – Таня протянула одному меренгу и тотчас поняла, что совершила непоправимую ошибку. С воплями «русская халва» мальчишки-пацифисты толпой накинулись на блюдо, и в один момент все меренги исчезли. Таня со вздохом подняла уроненное на камни полотенце, как вдруг заметила, что мальчишки оказались поразительно честными: они оставили на блюде деньги. Это уже было совершенно неожиданно, для русского человека совсем непонятно, но факт: перед ней лежали только что заработанные живые деньги. Идти к свекрови было бессмысленно, поэтому Таня собрала денежки в кучку и вернулась домой. Когда она их пересчитала, оказалось, что этой суммы хватит на то, чтобы купить продукты на такую же порцию «русской халвы» и даже кое-что останется. У Тани забилось сердце: неужели с этого момента ее жизнь изменится? Неужели она сама в состоянии что-то в ней изменить? Теперь с деньгами можно и на рынок сходить. Как бы это сделать? С детьми идти невозможно, это точно. Просить принести продукты – еще хуже, Тане не хотелось пока обсуждать с родственниками свой маленький бизнес. Но надо их обязательно еще раз угостить «русской халвой», чтобы они не обиделись, а там… Когда утром по обыкновению зашла Сабах, Таня попросила: – Вы не позволите мне сходить на рынок? Я никогда там не была, очень хочется посмотреть. Быстренько, только туда и обратно. Сабах удивилась, но возражать не стала. Не известно, догадывались ли арабские девочки о Таниных душевных муках, или такой растительный образ жизни им казался вполне нормальным, даже завидным: им-то приходилось работать, довольно тяжело и много. Но девочка согласилась, и даже примерно объяснила, как найти торговое место, обещав обязательно дождаться Таню. Больше всего Татьяне не хотелось, чтобы на рынке местным бросалось в глаза ее иностранное происхождение, поэтому она попросила Сабах показать ей, как одевают мусульманскую одежду и драпируют лицо, оставляя одни глаза. Когда все было готово, Таня вдруг поняла, что побуждает мусульманских девушек носить такие штуки, даже не считая религиозных мотивов. Это примерно, как в машине с тонированными стеклами: я тебя вижу, а ты меня нет. В этом странном месте своя прелесть в таком подходе есть, по крайней мере, не так страшно. Рынок оказался недалеко, буквально в двух кварталах от дома. Он был разбит на окраине городка, и несмотря на провинцию, русскому человеку мог показаться богатым. Таня поняла, что ничего подобного она никогда не видела. На рынке были свои улицы между низенькими одноэтажными каменными строениями, внешне напоминавшими гаражи. Кое-где были надписи на арабском, к стенам привязаны полосатые навесы, под которыми разложены все чудеса, способные появиться на маленьких плодородных участках земли Йемена. У Татьяны буквально сразу разбежались глаза. В обыкновенных полиэтиленовых ящиках, таких же, как в обычных русских овощных магазинах в родном Ленинграде, грудами лежали очень красивые свежие овощи – капуста, перец, зелень, знакомая, и незнакомая, помидоры различной степени зрелости, в огромных мешках стояло невероятное количество специй. Таня даже не подозревала, что это такое, как они называются. Самым очевидным был чеснок, тоже сваленный в огромную гору посередине между пирамидой из тыкв и цветной капусты. В маленьких фиолетовых пластмассовых ведерках лежал чисто вымытый картофель, горки стручковой фасоли, стопки баклажан. Рядом с машиной находился прицеп с симпатичной пирамидой из довольно крупных ярко желтых плодов, похожих на гигантские грейпфруты, парочка разрезана пополам и демонстрировала вкусную сочную сердцевину почти без косточек. В ящиках аккуратно выложены манго, сливы, персики, все это украшено ананасами с темно-зелеными хохолками и пересыпано мелкой ярко-желтой папайей. Здесь, на рынке, Таня, пожалуй, в первый раз увидела незнакомых арабских женщин. Торговали здесь исключительно мужчины, женщины покупали. Среди торговцев, хотя и совсем редко, встречались одетые вполне по европейски, в джинсы, но все равно сверху был неизменный серый клубный пиджак с лацканами. Женщины медленно и со вкусом выбирали покупку, хотя никогда ее не пробовали прямо на рынке. И мало чем отличались друг от друга: черная свободная одежда, черные носки и туфли без каблука. На кусок ткани, драпировавший голову и лицо со щелью для глаз, накинуто красивой цветное покрывало, часто из плотной ткани с ковровым узором по краям или в середине. Узор обычно яркий, пестрый. Как это покрывало держалось на его обладательнице, угадать трудно. Оно было просто накинуто поверх черной драпировки, напоминавшей по виду маски японских нидзя, оставляя женщине только отверстие для глаз. Дышать и разговаривать можно только через ткань. Тане выдали для посещения рынка хедду, нисколько не стеснявшую движения. Больше всего ее поразило то, что она уже около часа бродит по испепеляющей жаре по рыночным рядам, но это нисколько не мешает самочувствию. Жарко, конечно, немного тяжело дышать, но вполне терпимо, если об этом не думать. Такая удивительная одежда: эффект термоса наоборот. У рынка оказалась и вторая часть, которая потрясла Таню куда больше. Али рассказывал, что Йемен всегда был страной благовоний, но масштабы этого явления Таня представляла слабо. Теперь ее взору предстали огромные мешки, заполненные разноцветными порошками и кристаллами. Некоторые отдельные куски коры, продававшиеся на вес, стоившие под тысячу долларов за килограмм, были довольно крупными, грамм на триста – четыреста, хотя возможно и тяжелее. От них отпиливали или откалывали необходимое покупателю количество. Некоторые штуки напоминали канифоль, другие – куски каменной породы. Да, собственно, так оно и было, потому что посетителю отламывали желаемый кусочек от основного маленьким острым молоточком, напоминавшим с виду альпинистский ледоруб. Одно из самых удивительных благовоний – из смолы священного аравийского дерева. Тане потом рассказали, как это делается: истечение сока вызывают небольшими надрезами на коре, как у березы в России. Три-пять дней дают соку течь, он подсыхает, затем его собирают, досушивают на солнце, пока он не превратится в зернышки. В зависимости от времени года бывает «красная весенняя смола» и «белая летняя мола». Запахи у них разные. Везде стояли электронные весы, лежали калькуляторы, но почти повсеместно имелись весы аналитические с двумя противовесными чашками, как у статуи провосудия, с набором симпатичных гирек желтого металла. Такие весы иногда уравновешивали прямо в руках, показывая покупателю, что все измерено абсолютно точно. В доме свекрови Таня видела маленькие каменные остроконечные штучки, напоминавшие каменные фонарики. Она так и не поняла, из какого материала они сделаны, скорее всего из камня, потому что были очень тяжелыми. Однажды свекровь показала ей одно действие, смысл которого стал ясен довольно быстро. В центре двора на специальную каменную скамью ставилась такая штучка, бахурница, как ее назвали женщины. В ней зажгли какое-то благовоние, отчего сразу появился дым с резким, но приятным запахом. Бахурницу накрыли металлическим каркасом, на который стали складывать одежду. В самом верху отверстия не было, поэтому благовонный дым проходил через тряпки, щели возле пола, насквозь пропитывая ткани этим запахом. – Это эстетика? – спросила Таня. – Нет, – не согласилась свекровь, – на самом деле это дезинфекция. Насекомых, знакомых и незнакомых, в каменном жилье встречалось немало, поэтому пользу от подобных процедур Таня ощутила довольно быстро. Женщины пользовались бахурницами не только для одежды, часто Татьяна видела, как они окуривали волосы, долго сохранявшие потом удивительно приятный пряный запах. Так боролись с самыми обыкновенными вшами. Было вполне добропорядочным прийти, например, в гости и в ходе светской беседы половить у хозяев вшей. А они могут половить их у гостя. Полезное, надо сказать, занятие, когда Таня это увидела впервые – онемела от удивления. Сейчас на рынке, Татьяна подошла к целому прилавку с бахурницами. Улыбающийся продавец стал что-то лапотать, но так быстро, что Таня поспешила отойти в сторону. Потом она снова попала в ряды широченных мешков с разноцветным благоухающим содержимым – снова ряды специй, только выбор еще больше. Серые, охряные, все оттенки зеленого, ярко желтые крупинки и горошинки, напоминающие по форме овес и пшеничные зерна, напоминавшие пшено и вообще ничего не напоминавшие, особенные. Единственно, что Таня узнавала безошибочно, снова был родной чеснок, только его головки были необыкновенно большими и такими душистыми, какие дома на русской даче и не снились. Мелкий жгучий перец различной степени зрелости тоже был рассыпан по мешкам рядом с кунжутом и арахисом. Мешки круглые, сантиметров пятьдесят в диаметре, высотой чуть ниже пояса взрослого мужчины. В мешках с хной – маленькие мерные стаканчики. Таня никогда не думала, что на самом деле хна, это не порошок, а нечто, размером с просо, может быть, с горчицу, и цвет совсем не огненно рыжий, а скорее бежевый. Наконец, Татьяна добралась до лавки, торгующей женской одеждой и тканями. Там толпилось человек шесть женщин, закутанных в черные покрывала. Они оживленно рассматривали яркие блестящие открытые платья, и кое-что даже покупали. Таня во все глаза смотрела на необыкновенные ткани, в несметном количестве развешенные над прилавками. Первый вопрос, возникший на языке: если женщины расхаживают по улице в черных одеждах, как скромные черницы, зачем здесь все это великолепие? Оказалось, первые впечатления обманчивы. Женщины Востока совершенно далеки от монашеских взглядов. Они себя очень любят, обожают наряжаться, надевать множество украшений и всем этим друг перед другом хвастаться. Просто демонстрировать свои богатства, которых обычно довольно много, они предпочитают дома или в кругу подруг. Это только Татьяна была совершенно одна, а Йеменские жеманницы всегда обожали компанию. Самое приятное – показывать друг другу красивое и блестящее, живя необыкновенно дружной жизнью, украшенной серьезной женской солидарностью. Поэтому они с удовольствием выбирали наряды, не сильно страдая от суровости законов шариата. С этим Татьяне познакомиться пришлось, но несколько позже. А пока она с восхищением рассматривала удивительные ткани, о которых в Союзе не могла даже мечтать. Вырученных денег было очень мало, поэтому Таня купила только продукты для новой порции «русской халвы» и поспешила вернуться домой в окружении новых совершенно неожиданных планов. Впервые за два прошедших месяца ей снова захотелось жить, появилась хоть и маленькая, но все же надежда. На другой день свекровь показалась Тане очень грустной. Причина оказалась простой. Фатма, старшая из дочерей, скоро выходит замуж. Жених хорош, калым хорош, но совершенно негде купить дочке платье. Единственная в городе швейная мастерская закрыта, ехать далеко уже некогда, в общем – свадьба на грани срыва. Признаваться родне со стороны мужа, что нет платья, неудобно. В общем, одно расстройство. Тане стало интересно. – А что такое калым? – Калым? – переспросила свекровь и задумчиво подняла глаза к небу. – Обычно это или очень ценное украшение, подаренное невесте женихом перед свадьбой, или деньги, на которые это украшение покупается. Эти драгоценности, остаются женщине в случае потери кормильца или при разводе. На вырученные от продажи этой ценности деньги женщина с детьми может некоторое время жить. Когда придешь к нам, я покажу тебе свой калым. – А как он выглядит? – Удивительный закон. В России бы так… – У меня это пояс из золота, – просто ответила свекровь. – Семьсот грамм весит. – И у Фатмы калым есть? – Есть. А платья нет! Что делать, ума не приложу! Таня заулыбалась. – Думаю, такой беде помочь можно. Я вчера была на рынке, у вас необыкновенное множество великолепных тканей. Я умею шить, швейная машинка есть, из России приехала. Давайте, попробуем! – Можно, конечно… – свекровь очень удивилась такому предложению. Но поскольку выбора уже не было, в тот же день Таня вооружилась сантиметром и сняла мерки с несчастной невесты. Девочка смотрела на нее во все свои огромные, черные, как арабская ночь, глаза. – А как ты научилась шить? – спросила она, поглядывая на замысловатые записи в тетрадке, куда Таня рисовала сантиметры ее фигуры. – По книжкам, – ответила Таня, посасывая карандаш. И это была чистая правда. Толстая такая книжка, «домоводство» называется, а все остальное – плод фантазии и хорошие способности к рисованию. – А по каким? – не унималась девушка. – Можно посмотреть? – Это вряд ли. Я с собой не взяла, да и что тебе толку от русской книжки. Давай сначала подумаем, какое платье шить будем. Ты хоть свадьбу свою представляешь? Как у вас это делают? Девушка на секунду задумалась. – Представляю. Вообще, все зависит от толщины кошелька. – Ну, это как везде. В России тоже все от этого зависит. Но как она у вас обычно проходит? Ваши традиции? Если от кошелька отвлечься. – Свадьба у нас обычно неделю, иногда затягивается и дольше, – вступила в разговор свекровь. – Первый день – смотрины. Невеста должна в красивом богатом платье сидеть на… – она запнулась, подбирая слово. В общем, Таня поняла, что та имела ввиду некий помост, сцену. – В общем, на таком постаменте, в кресле. Рядом ставят второе кресло, в него потом садится жених. Часто так бывает, что девочка вообще до свадьбы не выходит из дому, ее никто не видит. Обычно и жених вою невесту до свадьбы никогда не видел. В день смотрин невесту разглядывает будущая родня и все желающие приглашенные. Кроме свадебного наряда у невесты должен быть еще специальный рисунок на руках, ногах и на лице. – А чем делают рисунок? – удивилась Таня, – татуировка, что ли? – Что ты! Обыкновенная хна, разведенная в известковом молочке. Рисунок наносится специальной кисточкой. Главное, чтобы на обеих руках он был одинаковым и симметричным. Потом все это смывается. Иногда, правда, рисуют настойкой орешника, она держится немного дольше, но в основном используют хну. – А потом? – Потом гостей надо куда-нибудь посадить, для этого строят специальные навесы отдельно для мужчин и женщин, где они могут пить и есть за здоровье молодых. – Это уже следующий день? – уточнила Таня. – Да, немного в первый и на второй день. – И платье на второй день другое? – Конечно, другое. В общем, стоит это все целое состояние. – Вот как… Таня задумалась. Беде помочь можно было, но какие же у них шьют платья? Трудно делать то, что никогда не видел! – Журналы у вас есть? – Какие журналы? – не поняла Фатма. – Модные. Какие у вас на свадьбах принято надевать платья? Сшить я попробовать могу, но я ведь ничего подобного не видела. Разочек бы взглянуть. – Что ты! – свекровь махнула рукой. – Какие еще журналы. Но ты права, невозможно делать то, что никогда не видел. Этому дела помочь можно. Моя приятельница после завтра свою дочку замуж отдает, пойдем. Поглядишь. – А взять напрокат ее платье? – Что ты! Знакомые все-таки. Неловко как-то. – Ладно. А когда свадьба? – После завтра. В назначенный день Фатма осталась дома с детьми, а Таня со свекровью и Сабах отправились посмотреть на молодоженов. Пожалуй, свадьба в Йемене – самое важное событие в жизни женщины, определявшее ее судьбу и благосостояние на всю оставшуюся жизнь. В этой стране разводы, хоть и не приветствовались, но возможны. Ни одна женщина после развода не умерла с голоду, так как бывший муж должен был содержать экс-супругу и оставшихся с нею детей Сю ее жизнь. Но свекровь сказала Тане, что она ни разу не видела женщины, которая после развода смогла бы выйти замуж повторно, будучи обреченной на тотальное пожизненное одиночество. Вообще говоря, нигде, наверное, не относятся к вопросам девственности невесты ревностнее, чем в горном Йемене. Простолюдин там действительно считает, что женитьба на недевственнице оскорбительна, поэтому в таких случаях он тут же отсылает свою жену к ее отцу, требуя вернуть деньги, которые он заплатил за нее. К «невестиным» деньгам обычно относятся с большим уважением. Иногда обманутые мужья не довольствовались мерами публичного позора, иногда жен убивали. Но поскольку арабы не имели привычки вскрывать трупы и вообще не вели расследования убийств, как это делается у европейцев, никто так никогда и не узнавал, отчего умерла женщина. Семья была единственной защитой женщин, если их справедливо (или несправедливо) прогоняли мужья. Только в семье они могли чувствовать себя в безопасности и только туда могли возвратиться. Бывали и такие семьи, которые отказывались принять своих дочерей, если те оказывались виновными. Судьба таких женщин могла закончиться плачевно: будучи неграмотными, не имея профессии, они часто становились проститутками. Однако, просвещенные горожане могли к таким щепетильным вопросам отнестись и более философски. Если во время первой брачной ночи она не находили того, что искали, вопрос решался на уровне финансов. Тестю сообщали о случившемся, он компенсировал недостаток деньгами, и конфликт считался исчерпанным. При повторном браке размер калыма уменьшался вдвое. Однако, девушки обычно выходили замуж единственный раз и на развод при неудачном за мужестве, в отличие от Европы, не ориентировались. Поэтому свадьба для женщины самый большой в жизни праздник – все должно быть фейерично красиво. Другой вопрос, что, оказывается, не каждая невеста может пережить подобное событие без вреда для психического здоровья. Такой образ жизни, как у Фатмы и Сабах, девочек весьма просвещенных, знакомых с грамотой, был далеко не у всех. Родственники Тани жили в поселке недалеко от английской колонии, имели в доме телевизор, кое-какую простенькую бытовую технику и даже поговаривали об образовании. У девочек, воспитанных по классическим законам шариата, все обстоит по иному. Первая ступень – сватовство и обручение, уплата калыма – иногда может наступить, когда невеста по русским меркам должна пойти в первый класс средней школы, лет в шесть-семь. Жених ко второму этапу – моменту свадьбы должен прочно стоять на ногах, поскольку он обязан не только обеспечить финансовую сторону существования будущей семьи, но и собственноручно построить свой будущий дом. Если семья жениха бедная, он может соорудить пристройку к родительскому дому из глиняного кирпича, иногда даже без крыши, из одной-двух комнат. Но он обязательно должен привести будущую жену в отдельное жилище. Это не Россия, где половина семей распадается из-за того, что молодые вынуждены почти до седых волос жить вместе с родителями. Тем не менее, иногда от обручения и получения калыма до собственно свадьбы проходят годы. За это время невеста успевает подрасти, кое-чему научиться по части хозяйства. Свекровь показала Тане свой калым: щирокий – сантиметров двадцать – очень красивый тонкой работы пояс, из затейливо соединенных золотых пластинок. По сути, единственный раз в жизни, когда девушка может потратить на себя определенную сумму – это перед свадьбой. Потом приходят заботы совершенно иного рода: пропитание семьи, дети – чем одеть, чем накормить. Но этот калым принадлежит только ей и тщательно сберегается всю оставшуюся жизнь: своеобразная страховка на случай потери кормильца – гибель мужа или развод. Продажа калыма может позволить женщине некоторое время не умереть с голоду. Итак, на первый раз жених идет со своей матерью или одной из сестер в дом к будущей невесте, чтобы просить её руки у родителей невесты. В этот день устраивается небольшая вечеринка по этому случаю, куда приглашаются и друзья жениха. В день обручения отец жениха обсуждает с другой стороной условия получения приданного. Когда обе стороны приходят к соглашению, все документируется и заверяется в мечети Обычно всю ответственность за выбор невесты несет мать жениха. Она находит её сама среди девушек своего клана, и как жених не видит лицо невесты до самой свадьбы, как и для невесты внешний вид своего суженого является неожиданностью. Фотографии невесты обычно в процессе сватовства фигурируют, но кроме матери жениха их никто не видит, полностью полагаясь на устные заверения, что невеста красивая. После того, как родители уже договорились о будущей свадьбе шести-семи-летней девочки, по классическим законам шариата несчастный ребенок обречен на полную информационную изоляцию, содержится в доме взаперти, не знает ни книг, ни телевизора, ни магнитофона. Вообще все средства общения и цивилизации отсутствуют, остается только маленькое окошко вверху под самым потолком, прикрытое затейливой решеткой. В него можно заглянуть, только если высоко подпрыгнуть, да и то увидишь только верхушку каменного забора. Но девочка даже не пытается выбраться, так и живет в виде растения, и до самой свадьбы не видит ни одной живой души кроме матери и сестер. Отца и братьев она увидеть может, только если они сами этого захотят. Все дни абсолютно одинаковые, но девочка даже не подозревает, что может быть по-другому. О предстоящей свадьбе она обычно знает, считает дни, страшно боится этого события, но чаще всего даже не подозревает, что это такое. – Как много народа! – Таня удивилась. – Это и есть гари-ин? Свекровь кивнула, и они стали пробираться сквозь толпу веселых мужчин и женщин. На главной площади поселка, или гари-ин, несмотря на вечер, было светло, столько на ней горело костров. Всюду раздавался барабанный бой, мужчины с отрешенными взорами лупили в праздничные барабаны, некоторые танцевали – довольно бойкий степ. Отдельные «па» в танцах с джамбиями Татьяне показались даже опасными – прыжки с заточенным оружием вполне могли нанести танцующим случайные увечья из-за неловкого движения. Когда потом она увидела джамбию поближе, и ей позволили до нее дотронуться, Таня убедилась, что это действительно оружие. Хотя в большинтве совеем к нему относились как к необходимому атрибуту одежды, как к украшению – например, галстуку, обозначавшему в одежде принадлежность к мужскому полу. – Что ты, – успокоила ее свекровь. – Джамбия это не оружие, наши мужчины хорошо знают, что такое оружие. Когда в Йемене началась гражданская война, стали погибать люди, Тане стало ясно, что джамбия это украшение, но не очень. В отчаянии люди с этими смешными для европейца кривыми мечами кидались на русские танки с сидящими внутри палестинцами, искренне веря, что они могут остановить эти горы грохотавшего железа. До того, как в Йемене была введена смертная казнь за кровную месть, а случилось это много позже Таниной ближневосточной эпопеи, в две тысячи первом году, джамбии многим спасли жизнь, когда иной раз людей вырезали целыми поселками. Непонятно почему у Али джамбии не было видно, у свекра спрашивать вообще невозможно, поэтому потрогать это изысканное украшение Татьяне все не доводилось, и она поверила свекрови на слово. – А дальше что будет? – спросила она тихонько. – Сейчас начнется праздник, танцы, песни еще долго, до утра, все пойдут в дом жениха. Все будут радоваться и жевать кат. – А что такое кат? – Тане казалось, что несмотря на то, что она живет в этой стране уже два месяца, она не знает о ней самое главное. Так оно и было. Свекровь понизила голос. – Кат, это листья одного дерева, их жуют для того, чтобы получить удовольствие. Ты когда-нибудь пила… – свекровь стала подбирать слово. – Вино? – догадалась Таня. – Ну, да. Ты когда-нибудь пила вино? – Ну, разумеется, как все люди. У нас в России на свадьбе принято пить вино, например, молодые пьют шампанское. – А у нас это не принято. Но кат веселит куда лучше, чем вино, да и вреда от него поменьше. Ладно, поговорим об этом потом. Смотри туда. А куда посмотреть было. Тане показалось, что в организации свадебного действа заинтересовано и активно участвует все население их маленького городка. Одни помогают семье готовить праздничное угощение, другие размещают приехавших гостей на постой по домам, третьи носятся с какими-то вениками с зелеными листочками… – И что будет потом? – снова спросила Таня. – А потом у молодых будет ночь хны. Татьяна потом узнала, что это действительно время боевой раскраски жениха и его приятелей, когда им на руки и на ноги наносят специальные геометрические желто-коричневые узоры. Невесту обычно красят специально подготовленные женщины в день свадьбы. А жених, поддерживаемый песнями, стихами и всеобщим весельем до самого рассвета проводит этот вечер с друзьями, погруженный в бесконечный мир ката… Невозможно говорить о свадьбе, немыслимо рассказывать о Йемене вообще, не коснувшись почти что главной стороны жизни этой страны. Таня действительно не сразу узнала, что такое кат, потому что муж отсутствовал в долгой командировке, свекровь и сестер Али «цветок рая» миновал. Женщины в Северном Йемене вообще довольно активно ведут борьбу с катом, потому что при среднем месячном заработке обычного йеменца в десять тысяч риалов на кат в месяц расходуется пятнадцать тысяч риалов. Как им это удается? Конечно, пробовали кат почти все, или практически все жители, кто вообще умеет жевать, начиная примерно лет с двенадцати – как только появляются первые карманные деньги. В России похожая картина: мужчина пропивает последние копейки, когда дома дети не ели до сыта. Женщины плачут, женщины против, но водка была, водка есть, и, скорее всего, она будет. Только для всех по-разному. Те, кто знаком с ней слишком близко, погибает. Кат также беспощаден, как его соперница, первым делом отнимая у людей рассудок. Он существует, как бы с ним не боролись. Кат – это их «все», включая мальчишек и женщин. Мужчин Таня почти поголовно встречала на улице с оттопыренной щекой, причем, обычно справа. У женщин под черными тряпками просто щек не видно. На вопрос, что такое кат, свекровь рассказала немало интересного. Практически повсеместно день ката – четверг, Аль-хамис. Во второй его половине, обычно между тремя – четырьмя часами мужчины, обычно друзья, собираются на кат, как в России на чашку чая или бутылку пива. Кому что ближе для сравнения. Хотя у настоящих «катоманов» и «катоведов» днем ката является любой день в неделе. Признак хорошего тона – приглашение в гости, пожевать кат. Обычно каждый приходит со своим пучком: сортов ката много, и каждый сорт обладает своими особыми вкусовыми достоинствами, а вкусы у всех разные. Сверху пучок ката завернут в сухие или зеленые кукурузные, а потом еще в банановые листья, благодаря этому листики ката остаются свежими до четырех дней. Прежде чем приступить к священнодействию – жеванию ката, каждый расхваливает свой сорт и показывает всем лучшие листочки. Кат продается повсеместно и абсолютно легально, официально считаясь легким наркотиком. Может быть и легким, но добровольно отказавшихся от ката в стране единицы. Спустя буквально пару лет Таня сомневалась, были ли такие вообще. А вот не представлявших свою жизнь без ката, способные отдать за него жизнь, главным образом чужую, кругом всегда было предостаточно. В конце концов, в России на каждом углу продается водка, которая вообще наркотиком не считается. Татьяна не поняла, кто же все-таки «забирает» круче: водка, или кат. Правда, водка своя, привычная, предсказуемая, хотя и не вкусная. Или для кого как. Так или иначе, Таня увидела, что это такое. Не обращая внимания на женщин, то тут, то там останавливались возбужденные молодые люди, показывали друг другу молодые листочки, покрытые нежным красным пушком, которые считаются наиболее ценными, так как содержат больше наркотика. Некоторые прямо на ходу, по дороге в катовую обрывали листочки со стебля правой рукой, разглаживали, отправляли в рот и начинали старательно жевать. Сабах объяснила Тане, что жевать катовую кашицу предпочтительные за правой щекой (люди не коровы, от жевания жесткой травы часто образуются язвочки, но этот стоматит не болит и обычно не препятствует любимому занятию). Образовавшуюся во рту кашицу проталкивают языком за правую щеку. Покончив с листочками, жуют стебли, если они не очень твердые. Часть их, пожевав, выплевывают в специально приготовленные для этой цели медные чашки. Через некоторое время во рту образуется довольно большой комок ката, сильно оттопыривающий правую щеку, – «катовый желвак», зубы от свежего ката становятся зелеными. Таня удивилась: европейские привычки и всеобщая наркотизация в голове никак не совмещались. Вот общенародную коллективизацию она еще как-то понимала, а наркотизацию – нет. Человек, покуривший обычные, даже очень крепкие сигареты, обычно оставался самим собой, вполне адекватно реагировал на ситуацию и мешал окружающим только в смысле дыма и сигаретного запаха. Человек, жующий кат, имел отсутствующий взгляд, устремленный в бесконечность, не всегда адекватную, чаще замедленную реакцию. «Торчка» обычно видно издалека, и если в Союзе одурманеных личностей еще поискать надо, и они вызывают некоторую брезгливость у населения, то в Йемене все кругом такие, и на юге, и на севере. Начиная с президента и заканчивая последним кочевником-бедуином. Правда, президент эту привычку не афиширует, а впоследствии от ката публично откажется, ожидая, что население последует его примеру. Ан-нет. Так или иначе, во все времена, начиная с имамов и шейхов, кат приветствовался всячески, поскольку он не только служил источником удовольствия, но и увеличивал доходы казны и власть придержащих, укрепляя их позиции: люди, пристрастившиеся к зеленым листочкам, не способны размышлять о том, чтобы изменить существующее положение! Во время жевания ката забываются все тяготы повседневной жизни, мир становится светлым, унылое земное существование превращается в "небесный рай". И тем мучительнее пробуждение и возвращение в реальный мир нищеты. Вот почему обычно от ката не отказываются. Таня была поражена: несмотря на очевидное разрушение психики (действие ката на самом деле близко к амфетамину, он является довольно сильным психостимулятором), его жевали не только во время отдыха и праздника: у всех, или почти всех встреченных на улице мужчин за правой щекой был виден катовый желвак. Он не мешал торговать, считать деньги, иногда даже управлять автомобилем, хотя кат официально и запрещен, он давно стал неотъемлемой частью обыденной жизни. У мужчин отношение к «цветам рая» особое: они готовы говорить о нем постоянно, не видя в «катомании» ничего плохого: так всегда поступали их деды и прадеды. Жевание ката – это их йеменские привычки! Однажды Таня все же попросила Сабах принести ей попробовать. Девушка не стала долго отнекиваться, на минуту задумалась и согласилась. Таня отдала ей деньги и через пару дней получила маленькую веточку. Катом оказались сочные ярко-зеленые остроконечные листья на светло-красных стеблях. – И что, вот их надо жевать? – недоверчиво спросила Татьяна, хотя вынутые из банановых листьев веточки выглядели совсем свежими. – Листочки, – подтвердила Сабах. – А ты пробовала? – Пробовала. Мне не понравилось. Женщины не редко этим занимаются, но мне не нравится. – А где взяла? У отца? – Нет, – лукаво улыбнулась Сабах. – Зачем у отца. Надо – всегда найти можно. Таня положила листочек в рот. Запаха никакого, вкус горьковатый. Сначала она не почувствовала ничего, минут черед пятнадцать ее затошнило, заболела голова, стало плохо. – Ну, как? – заинтересованно спросила Сабах. – Тебе что, нехорошо? Куда уж хуже. Таня присела на пол, стены комнаты как-то подозрительно закачались, ноги не держали вовсе. Иммунитет, наверное, на этот восточный рай у русского человека. Что йеменским арабам хорошо – европейцам не очень. Потом уже, когда Таня познакомилась с другими людьми, с англичанами и русскими, она специально спрашивала их о кате. Пробовали поголовно все. Но пристраститься к зелью из ее знакомых не удалось никому. Родной зеленый змий казался значительно ближе и привычнее. У постоянных жевателей жестких листьев и веточек ката за правой щекой образовывались своеобразные мозоли, болезненные язвочки, на что они не обращали внимания. Начинающим было больно и неприятно до дурноты. – Слушай, а нельзя как-нибудь по-другому? Ну, чтобы не жевать, – Таня решила про себя, что первый раз будет в ее жизни последним, но решила дипломатично уйти от темы. – Можно, – улыбнулась Сабах. – Так часто делают путешественники, надолго уезжающие из Йемена. Листья можно заваривать, как чай, и добавлять в них мед, лимон. Получится эфиопский чай. – Очень интересно. – Таня внезапно вспомнила, как ее мать отучали от алкоголизма. – А как кат совместим с алкоголем? – Да никак, – девушка усмехнулась. – Либо вино, либо кат. В Хадрамауте многие кат не жуют, но зато пьют финиковое вино. Крепкое! – И если такой чай выпьешь, что вино пить нельзя? – переспросила Таня. – Почему нельзя? Просто не нужно. Не хочется. – И надолго не хочется? – Кому как. Обычно, пока есть такой чай. – А-а. Больше разговоров про кат не было. Таня не интересовалась, Сабах молчала. Таня со свекровью подошли к дому жениха, прошли возле костров по площади. – А теперь домой, – заключила свекровь. – Как домой? – не поняла Таня. – И все? А невеста где? – Невесту ты увидишь завтра. Надо сказать, что следующий день Тане понравился значительно больше. Опять же на центральной площади поселка, или гари-ин, для свадебных торжеств был приготовлен огромный зал. Пробираясь среди множества женщин, Таня зажмурилась от яркой красоты нарядов и украшений, сверкающих глаз очаровательных девушек, набившихся в него буквально битком: наступить некуда, в прямом смысле слова. От сверкающего в ушах, в волосах, на руках и ногах золота в зале было светло. На небольшой импровизированной сцене в специальном красивом кресле сидела невеста, поглядывая на толпу. Ее взгляд напряженно блуждал по залу, ни на ком не останавливаясь: видно, что девушка очень боится. Чего? – спросила себя Таня и сама себе ответила – неизвестности. Действительно, ее жизнь должна перемениться, и совсем не обязательно стать счастливой. Счастье – понятие абстрактное. Между тем, женщины и девушки в зале веселятся от души: все черные пыльные тряпки сняты и попрятаны, в ушах, на очаровательных шейках, на руках и ногах сверкают тонкие украшения. Арабское золото немного отличается от русского, у них свой, особенный, намного более желтый сплав. Удивительно тонкая работа. Особенно толстенные тяжелые золотые пояса. В зале – ни единого мужчины. Девушки и женщины все время говорят, поэтому в зале стоит равномерный гомон, слова почти неразличимы, тем более для не слишком привычного уха, хотя Таня уже научилась вполне сносно понимать местный арабский. Когда первый раз зазвучала музыка, Татьяна вздрогнула: инструментов немного, набор барабанов и духовых, которым трудно присвоить иное название, как дудка. По крайней мере, что-то на нее очень похожее – такой же резкий, немного сиплый звук. Мотив Таня расслышать так и не сумела, звучала в основном пентатоника в широком расположении, что европейскому слуху, в общем, чуждо. А вот местным явно нравится: то тут, то там среди сидящих прямо на полу девушек самая смелая встает и начинает пританцовывать на месте. Движения плавные, но в общий ритм хорошо вписываются. Ногами танцовщицы пошевелить не могут, настолько тесно, но верхняя половина туловища движется красиво. На танец живота не похоже. Вообще, выйти замуж в Йемене – не такая простая задача для правоверной мусульманки, живущей в маленьком селении, а не в большом городе, не имея никакого общения кроме своей семьи. Поэтому по традиции все девушки на выданье с большим интересом посещали такие мероприятия, изо всех сил стараясь понравиться матерям женихов, специально приходящих сюда присмотреть себе невестку. Каждая девушка старалась сшить себе новое платье, нарядиться поярче, чтобы ее заметили. В йеменских семьях всегда много детей, но первой замуж может выйти только старшая. И если ей не везет, и по каким-то причинам женихам она не нравится, то остальные ее сестры хотят, или не хотят, ходят в девках. Иногда матери или братья пытаются прийти на помощь и ходят по домам, где есть потенциальные женихи, расхваливая свою невесту. Сейчас сказали бы – PR-ход? Так или иначе, по особым обстоятельствам младшая сестра может первой выйти замуж, но на это следует получить в мечети особое разрешение. Фатма в их семье была старшей, поэтому старалась, таким образом, за двоих: для себя и для сестры тоже. Когда Таня оказалась внутри зала, невеста уже сидела на сцене на своем украшенном лентами и цветами троне. Девушка силилась улыбнуться, но у нее плохо получалось. Таня содрогнулась: в глазах бедной девушки стоял ужас, дрожали руки. – Видишь, как у невесты лицо и руки накрашены? – спросила свекровь. – А нашу Фатму красить некому… Таня промолчала. На самом деле ничего сложного, красивый правильный симметричный узор на обеих кистях и пальцах, рисуется кисточкой специальной пастой из хны, если что можно легко смыть водой. А почему не попробовать? Платье невесты Тане не понравилось: белая ткань, расшитая блестками скорее была похожа на цирковой наряд, в котором по арене бегают клоуны, чем на дорогое праздничное платье, хотя, несомненно, стоило немалых денег. Семейство было состоятельным и для старшей дочери средств не жалело. Одеяние было узким, с длинным рукавом, сверху на который ниспадал белый балахон. Вырез спереди под горлышко, мелкий рисунок на расстоянии сливался, отчего платье казалось немного серым. Из-под длинного подола виднелась симпатичная белая туфелька. – А на другой день новое платье? – уточнила Таня. – Новое. – А цвет? На второй день оно тоже должно быть белым? – Нет, не обязательно, белое невеста снова надевает на четвертый день, когда уже будет женой. – А сколько дней у вас празднуют свадьбу? – удивленно спросила Таня. – Восемь. А что? – свекровь не поняла вопроса. – А у вас? – А у нас иногда и вовсе не празднуют. – Так это же плохо, – пожалела русских девушек свекровь. – Бедные вы бедные… – Это точно, – вздохнула Таня. – Я попробую. – Что попробуешь? – переспросила свекровь. – Попробую сшить для Фатмы платье. Уже знаю, как это будет выглядеть. А туфли купим, когда платье будет готово. Да и с краской этой… Если потренироваться заранее, может и получится. Когда-то я неплохо рисовала… Свекровь невероятно удивилась и засобиралась домой. На следующее утро Таня со свекровью и Фатмой оставили детей на Сабах и отправилась на рынок покупать ткани. Тут уже Татьяна заметила не только самое необыкновенное разнообразие тканей, но и обилие всяких интересных штучек для швейного дела: поролон, синдепон, всяческие нитки разнообразных цветов и оттенков. В Союзе и десятой части не было от такого разнообразия. – На первый день будет платье белое, – уточнила Таня, – тамам1? – Тамам, – кивнула она. – А какое оно будет? Как на той свадьбе? – Нет, не совсем, – Таня оценивающе посмотрела на Фатму и задумалась, слегка прикусив нижнюю губу. – Пойдем домой, буду кроить твой наряд. А утром устроим примерку. Фатма подняла абсолютно счастливый взгляд, в котором просматривались слезы. – Ну, уж, без этого! Какие еще слезы! Замуж девку отдаем, а она плачет! Что за ерунда! – Таня от смущения заговорила по-русски. В эту минуту она почувствовала себя взрослой, видавшей виды женщиной, жалеющей малое неразумное дитя. Дитя еще немного похлюпало носом и исчезло за дверью. Таня накормила детей, разложила прямо на полу только что купленную кальку, но начать чертеж не решалась. Тогда она нарисовала платье на обратной стороне бумаги, чтобы представить, как будет выглядеть ее творение. Рядом с ней лежала ткань, обрезки люрекса, кружева, ленты. Уже тогда в Йемене были не только удивительной красоты ткани из Сирии, появившиеся в России никак не раньше две тысячи пятого года. Там были стразы на клею, и вся та красота, которая в умелых руках способная превратить в прекрасную принцессу любую золушку. Таня никак не могла как следует сосредоточиться, постоянно отвлекаясь на детей, и только когда они заснули, смогла работать быстро. Часам к шести утра на некоторых раскроенных деталях уже была сделана вышивка, под лепестки объемных пышных цветов подстрочен поролон, отчего они казались еще прекраснее и рельефнее. Самые большие детали были схвачены наметкой. Только после этого Таня прилегла. Наверное, от возбуждения и ожидания прекрасных и удивительных перемен в ее жизни, она никак не могла заснуть, долго ворочаясь с боку на бок. Когда, наконец, глаза закрылись, стала сниться свадьба, ее, Танина свадьба, только почему-то здесь, в Йемене. Как она сидит в банкетном зале в огромного кресле красного дерева, таком большом, что она теряется за его огромными подлокотниками. Мимо проходят незнакомые люди, только женщины, некоторые показывают на нее пальцем и быстро-быстро что-то говорят. Таня прислушивается, но не понимает ни слова. Через некоторое время ей кажется, что в основном говорят по-английски. На ней белое платье с прошивками из люрекса, но почему-то он начинает сползать с подола, превращаясь в жидкость наподобие ртути. Потом платье само по себе начинает растворяться, вот она уже совсем нагая, и все это видят. Таня начинает кричать и просыпается от собственного крика. Но на самом деле она шептала по-русски: помогите… На утро около восьми Таню окончательно поднял бодрый стук в дверь. Она нехотя встала, оделась и пошла открывать. На пороге стояла Фатма. У нее тряслись губы и из огромных черных, как арабская ночь, глаз текли слезы. – Ты чего ревешь? – удивилась Таня. – Что случилось? Фатма упрямо молчала. Эту ее особенность Таня хорошо знала: не захочет, не будет говорить, как не проси. – А я уже раскроила твое платье, и даже кое-что сметала. Сейчас примерять будем. Проходи. Фатма вытерла платком со щек крупные слезины и неслышно проскользнула в комнату. Проснувшиеся Салман и Билькис сидели, глядя на нее во все глаза. – Смотри, – Таня выложила перед Фатой вышитое, но едва сметанное на живую нитку платье. Вышивка получилась хорошо, даже самой понравилось. Все-таки как здорово, что купила этот поролон: все цветы поднялись над полем и смотрелись просто великолепно. Хорошая идея… – Тебе цветочки на платье нравятся? Но теперь Фатма уже ревела в голос, уже не от неведения или нетерпения: от радости. И радость ее была бесконечна. Хотя Татьяна была ростиком невысока, она обняла Фатму, как ребенка, и прижала к себе. – Прекрати истерику, давай платье примерять. Может, там еще переделать что-нибудь надо. Будешь время тянуть – я не успею. Этот аргумент подействовал абсолютно. Но когда Фатма сбросила с себя черный балахон, Таня вздрогнула: сияющие белизной атласные ткани, расшитые мулине с приклеенными стразами, придется надевать на немытое потное тело, с полуистлевшим нижним бельем серого цвета. – Погоди. – Что? – не поняла Фатма. – Я хочу его надеть. – Еще наденешь. Понимаешь… – Таня замялась. Как взрослой девушке, собравшейся замуж, объяснить, что надо помыться? Сама она обходилась кое-как на своей маленькой кухоньке, колдуя там с тазиками и кувшинами, по вечерам, когда дети уже спят. А что делать? Из песни слова не выкинешь. – Не знаю, как у вас это принято, но перед примеркой надо обязательно помыться. – Так принято? – грустно спросила Фатма. – Так принято, – уверенно подтвердила Таня. Фатма исчезла и вернулась часа через полтора. Тане даже показалось, что у нее лицо стало белее. Она не стала ничего спрашивать, просто приложила наскоро сметанное платье к ее стройной фигурке. Белый атлас осветил хорошенькое личико, и особенным счастьем блистали удивительные черные, как арабская ночь, глаза. Примерка платья состоялась. На стройную фигурку сшить платье не трудно, сложнее определиться со стилем. Почему-то в голове крутились картинки из учебника истории с иллюстрациями: дамы времен Людовика… Какого-нибудь Людовика, не важно. Или, например, не из учебника. Франция… Подвески королевы… Так в Северном Йемене в маленьком городке недалеко от английской колонии впервые появился самопальный кринолин. Когда спустя пару дней все желающие из семьи были, наконец, допущены к показу нового направления Йеменской свадебной моды, минут на пять воцарилась тишина. Такого увидеть не ожидал никто. Причудливо причесанные волосы, убранные белыми лентами с атласными цветами, осиная талия под пышным кружевным воротником, слегка открывающим высокую лебединую шейку. Но главное, главное! Платье, напоминавшее сверкающий атласный колокольчик, приоткрывало только носочки туфель и волной струилось по рукам, образуя волшебные кружевные фонарики. Таня была счастлива. Свекровь, позабыв от счастья арабский, обняла ее и прижала к груди, как родную дочку. Фатма тоже заплакала, но приблизиться к Тане не решалась: боялась измять платье. В общем, правильно, атлас легко мнется. Потом платье сняли и водрузили на самодельную вешалку, место рядом с ним заняли очаровательные туфельки, как из сказки старого доброго Шарля Перро. Еще за пару дней, засияло платье на второй день, наряд на третий, уже немного попроще, на четвертый день Фатма снова наденет первое – атласное белое, но тогда она будет уже не невеста, а жена. Платье на второй день было сшито из ярко-желтого солнечного атласа: йеменки очень любят этот теплый цвет. Он прекрасно сочетается с золотыми украшениями, а их на невесте всегда очень много: и свои в дело идут, и подружки помогут. Опять пышный кринолин, подчеркнутая талия, многослойная юбка. Верхняя сверкающая кисея схвачена несколькими аккуратными бантами, на груди – широкая аппликация с люрексом желтого оттенка и парчовая накидка, прикрывавшая прошитый кружевами рукав. На этот шедевр у Тани ушло три дня – работая без остановки, она очень торопилась, чтобы успеть к сроку. Но это еще не все: нужно еще парочку на остальные дни. Впрочем, на них уже времени ушло поменьше: все исполнено в стиле русской барышни – высокая талия, декольте, рукав фонариком, длинные перчатки. Таня сомневалась, можно ли открыть плечи, все-таки не Россия, а совсем как бы наоборот, и все-таки закрыла их блестящей кисеей. Свекровь задумалась, но потом махнула рукой: а пусть будет декольте. Если что – накидку набросим. Таня рискнула. Следующее платье было серебристым из легкой парчи, поэтому к нему идеально шли серебряные украшения. Разумеется, серебро в доме тоже было, хоть и не в таких количествах. Но, так или иначе – металл драгоценный, кое-то прикупили, калым позволял. В общем, к свадьбе собрался приличный гардероб, который по одним тканям стоил приличных, по понятиям Йемена, денег. Но, поскольку работа была бесплатной, весь комплект оказался по цене вполне доступным. Свекровь буквально летала от счастья, глядя на Таню влюбленными глазами. Наконец, настал заветный день. Все развивалось по знакомому Тане сценарию. Утром, готовясь к основной церемонии, Таня взяла в руки баночку с хной, сваренной ночью подружками невесты. Она задумчиво потрогала мягкий тоненький хохолок кисточки. А что тут такого? Надо попробовать. Геометрический и цветочный орнамент – рисовать можно как угодно, главное, на обеих руках симметрично. Фатма в нижнем белье доверчиво протянула Тане руки. – Клади сюда, – Таня подвинула ей маленькую подушечку. – Ну, как? Скоро поедем? – Сабах теребила мать. Та очень серьезно подняла руку вверх и произнесла со значением: – Тайна невесту красит… Да, так у них называлось это благородное действие: красить невесту. Специально обученные мужчины красят жениха. Гости и родственники красят друг друга самостоятельно. Но красят все! Даже новорожденных детей там немного красят, чтобы избежать дурного глаза. Впрочем, все краски натуральные, проблема аллергии чаще всего не стоит. Почему нет, если это считается красивым? Только мыться потом проблематично – все краски водорастворимы: к растертым в мельчайший порошок листьям добавляют известковое молочко, в результате чего получается краска ярко оранжевого цвета. Если бы свекровь могла предположить, что Таня делает все это впервые в жизни, она, несомненно, перенесла бы тяжелое потрясение. Поскольку Татьяна всегда была немного авантюристкой, она не боялась пробовать, а природный талант способствовал реализации самых неожиданных наклонностей, поэтому действовала она уверенно. Получилось очень хорошо, впрочем, как обычно. Когда подошло время ехать, Фатма была в полной боевой раскраске, с причудливо уложенным «ирокезом», скрепленным белыми лентами и шпильками с блестящими бусинами. Получилось симпатично и для этих мест весьма неординарно. Вообще говоря, почти все население Йемена, и сдержанных горцев-северян, и разудалых марксистов южан, и несчастных бедуинов, которые вообще не представляли, к кому они ближе, объединяло, кроме ката, еще одно обстоятельство: все они держались племенами, на родственных связях. Мало того, что жители одного племени всегда помогали друг другу – и свадьбу сыграть, и похоронить, и застрелить кого, в общем – и в беде, и в радости. Они даже жен старались выбирать среди своего клана. В Йемене как нигде распространены близкородственные браки. Это Али такой выдающийся: нашел свою любовь в России. Внезапно Таня поняла, что это совершенно не заслуга ее мужа. За жену в Йемене полагается заплатить довольно увесистый калым… Их женщины обеспечены за счет этого калыма на случай потери кормильца. Это единственное, что принадлежит лично им. А у Тани калыма не было и вообще ничего не было. Русскую жену Али получил бесплатно… Сэкономил, нехороший человек. А обычно если уж молодой человек никак не может найти жену в своем кругу, ему клан может разрешить сделать это в другом месте. Поэтому даже среди копошащихся в песке ребятишек частенько видны генетические проблемы, связанные с кровными браками. Однако, местное население не видит в том ничего дурного и такой ерундой не смущается: все в руке Аллаха. Фатме, в общем, тоже повезло: ее выбрал жених из другого клана, не менее большого и состоятельного. До главной площади городка пешком минут двадцать. Но собрались все люди клана, у которых были машины. Наверное, раньше катались на верблюдах, или еще на ком-нибудь, свекровь предпочла уйти от ответа, но Таня увидела довольно любопытную манеру свадебных катаний. Вообще, йеменцы обожают автомобиль и ценят скорость. Они великолепно умеют ездить по любым самым крутым горным дорогам, по пыли и песку, причем делают это очень быстро и рискованно, пассажиры обычно летают от стенки к стенке, периодически хватаясь за любые тяжелые предметы. А на свадебной церемонии все наоборот: свадебный кортеж двигается по улицам города медленно и почему-то хочется сказать печально, хотя на самом деле очень даже весело. Звучит музыка, смех, песни и шутки. Все непрерывно сигналят, каждый на свой лад. Узкие улочки перекрываются свадебными машинами полностью, поэтому всем невольным попутчикам ничего не остается, как пристраиваться в хвост и присоединяться к празднику. По крайней мере, до первой отворотки, где можно оторваться от колонны. За Фатмой приехали четыре украшенных машины. – Тайна, а ты? – с сожалением спросила Фатма. – А ты пойдешь? – Нет, конечно, – улыбнулась Таня. – Сабах нужнее быть с тобой. У меня ведь уже есть муж, а твоей сестре свадьба еще только предстоит. Так что я останусь с детишками дома. – Шукран1, – Фатма обняла Таню и расцеловала ее в обе щеки. – А у нас в России принято целовать трижды. Давай еще раз, – Таня рассмеялась и снова подставила раскрасневшуюся щеку. – С Богом тебя! – Куллюна фи йад улла2, – ответила Фатма и пошла к машине. – На здоровье, – ответила Таня, но ее уже никто не слушал. Про фурор, произведенный новой модой из России, Тане рассказала Сабах. Оказывается, местные жительницы никак не ожидали увидеть такого великолепия: то, что сделала Таня, в некоторой мере ломало традиции и устои, но в общем, законам шариата не противоречило. Ничему такому не противоречило. Словом, у местных модниц загорелись глаза. Когда свадебная неделя, наконец, закончилась, платья висели на вешалках, Тане даже стало немного грустно, что их никто больше не увидит. Но что поделаешь! Праздник закончился. Хотя… на самом деле он только начинался. …Спустя пару дней преисполненная благодарности Сабах, рассказавшая всем на свете о необычайном таланте новой родственницы, передала Тане предложение свекрови посетить одно горное село. Там жил ее дядя с семьей. Они недавно потеряли брата с сыном, тяжелая потеря. – Здесь совсем недалеко, – уговаривала она ее, – на машине часа полтора. Значит, километров двести, – предположила Таня, примерно представляя манеру езды местного населения, гонки здесь уважали. Как оказалось, не ошиблась. Правда, это оказалось уже не свадьба, а поминки. Билькис с Салманом, росшие не по дням, а по часам, прекрасно перенесли долгую езду в автомобиле, тогда как саму Татьяну здорово укачало. Дом Абдаллы стоял на холме вместе с тремя другими домами. В его облике еще и сейчас чувствовалось, что когда-то он был крепостью. Во дворе был действующий колодец, поэтому он вполне мог выстоять довольно длительную осаду. Каждый из домов обнесен высокими каменными стенами, выше человеческого роста, ворота - из толстых бревен. Хорошо защищены даже хлева для животных. Дороги, связывавшие три других соседних дома на холме, были обнесены высокой каменной оградой, которая и сейчас отчасти сохранилась. Окна узкие, напоминают бойницы. Крыша окружена каменным парапетом в рост человека. В комнатах на стенах висят, как напоминание о прошлом, ружья, отбрасывающие в свете керосиновой лампы грозные тени. А в дальнем углу стоит новенький автомат Калашникова. Таня никак не могла понять, зачем такое немыслимое количество оружия в этой стране. Она не знала, что готовилась гражданская война, имам Яхья — духовный руководитель Северного Йемена вскоре раздаст населению много оружия для защиты от марксистов-южан, и арсеналы возрастут. Когда конфликт несколько поутихнет, с оружием никто расставаться не пожелает. Так горные йеменцы не выпускают его из рук практически круглые сутки, в любом возрасте, с детства до седин. Десять лет спустя оружия меньше не стало, сейчас говорят, что на восемнадцать миллионов населения Йемена на две тысячи седьмой год приходится ни много, ни мало – пятьдесят миллионов стволов. При этом один американец, социолог по образованию подсчитал: в городе Канзас-Сити, штат Миссури, имеется в девяноста семь раз больше шансов получить пулю в лоб, чем в Йемене. Методика его расчетов осталась неизвестной, но в целом объяснить этот факт можно. На ближнем Востоке оружие в таком количестве скорее играет стратегическую роль, чем практическую: чтобы соседи не совались. Все знают, что в ответ на пулю можно тотчас получить такую же. А стреляют в Йемене очень хорошо. Полиция, суды не так уж и неподкупны, как американская статуя правосудия, а вот с пулей не договоришься. Поэтому пострелять йеменцы любят, главным образом в воздух длинными очередями: от радости. Ну, а если короткими – значит, экономят патроны. Причем холостых у них нет. Главное, чтобы шальная пуля не задела. Но самым ужасным применением домашнего арсенала оказалась кровная месть. Таня так и не узнает, что в две тысячи первом году правительство введет смертную казнь за кровную месть. Это резко сократит число жертв кровавой и абсолютно бессмысленной междоусобной войны. Вообще местные племена часто (раз в полтора – два года) по мелочи конфликтуют друг с другом. Эти конфликты мгновенно становятся вооруженными. После парыу месяцев войны (с окопами, БТРами и гранатометами) все приходит опять в норму. Правительство в подобные локальные войны не вмешивается и даже иногда провоцирует. В перерывах между ними Союз Арабских Государств строит вдоль дороги города для кочевников, которые с удовольствием пользуются ими летом, уходя на зиму в пустыню. А пока… Пока самосуд. В их большом семейном клане в одной части веселился праздник – свадьба Фатмы – другая половина носила траур, потому что были убиты люди. Нарочно или нечаянно из их семьи застрелили мужчину. Двое братьев нашли виновника и убили его. Страшно, потому что смерть и разорение теперь могли легко захватить весь район, как эпидемия. Чтобы остановить бессмысленную резню, был создан фронт примирения с публичным разбирательством, собралась большая часть клана. Приговор выносили все открытым голосованием, и он был суров: двое мужчин, свершившие самосуд, должны быть расстреляны. Суровость приговора была вынужденной: если эту лавину смертей не остановить, вымрет целая область, останутся сиротами дети, вдовами жены… Приговор привели в исполнение неделю назад. Абдалла рассказывает и плачет, это был его родной брат и племянник. Отца и сына похоронили, и на их могилы положили два белых камня. Камней таких в округе много, они гораздо плотнее известняка, но напоминают его по цвету. Совсем недавно прошел дождь, что в этих местах случается редко. Когда на другой день выглянуло солнце, на камнях выступили капельки влаги. Абдаллла и все кругом решили, что камни плачут. Было довольно поздно, дети уже спали, только взрослые сидели на циновках при свете керосиновой лампы. Внезапно Таня внутренним зрением увидела две сильные красивые фигуры в темноте, печально смотревшие на людей, но не смевшие подойти поближе… Наконец, всех пригласили за стол. Меню в Йемене разнообразием не отличается, на свадьбе Фатмы угощали тем же самым, что и здесь, на поминках: тушеное мясо, овощи, салат из свежих овощей, рис, слоеная медовая лепешка Бинт аль Сах (дочь тарелки). Таня пока так и не научилась печь такую. – Мы завтра, когда отправимся домой, остановимся у «плачущих камней», – произнесла свекровь и подала знак, что пора пить кофе. А у мужчин еще было свое занятие. Действительно, трудно быть богом, пережевывая цветы рая… Есть такая притча, что пророк Мухаммед проснулся вдруг в две тысячи далеком году и решил посмотреть, как живут вверенные ему земли. Явился в Иорданию – не узнал: города огромные, машин много… не похоже. Явился в Египет – узнал одни пирамиды, все остальное изменилось. А потом отправился в Йемен: а, это Йемен… Не изменился он, дескать, за последние две тысячи лет. И, как две тысячи лет назад, Йемен выращивает кофе. У йеменского кофе кожура темно-коричневая, зерна тяжелые, полновесные, если раскусить – сладкие. Таня смотрела, как свекровь поджаривает на противне кофейные зерна. На обгоревший лист жести, пристроенный на двух камнях под огнем, она положила кофейные коробочки величиной с плод вишни, в каждой из которых находится два зерна. Через несколько минут еще горячие коробочки она ссыпала с импровизированного противня в плетеную из пальмовых листьев глубокую гату1 и пустила ее по кругу. Каждый из присутствующих брал коробочку, разгрызал ее зубами и бросал в деревянную ступку. Потом хозяйка дома перемешала зерна вместе с шелухой в каменной ступке и растолкла их пестиком, добавила имбирь, и весь приготовленное высыпала в пузатый кофейник с загнутым носиком. Кофейник далля она поставила на огонь и дала кофе дважды закипеть. – Кахва мурр, – произнесла пожилая женщина, глядя на Таню. Горький кофе отличается от Аравийского тем, что кофейные зерна обжариваются и завариваются вместе с шелухой и вместо хель2 в него добавляют имбирь. Женщина поставила на стол небольшие фаянсовые чашечки с финиками. – Мазобоут? – спросила она Таню. Это кофейный напиток сладкий: одна чайная лодка на стакан. – Или хело? Это уже очень сладкий напиток, две ложки на стакан. – Хело, – выбрала Таня. Йеменцы не боятся пить кофе вечером, хотя он варится обычно довольно крепким, сердце после него стучит быстро. Хозяйка улыбнулась и поставила на стол закрытые баночки с финиками. Ярко пылает костер, на котором стоит большой кофейник далля. Когда ароматнейший напиток закипел дважды, его сняли с огня и разлили в малюсенькие серебряные чашечки. Буквально дня через три, как Таня с детьми вернулась домой, Сабах принесла Татьяне удивительную новость. Про невероятный талант русской мастерицы говорит весь город. Есть люди, которые желают поговорить с ней по поводу шиться нарядов к свадьбе своим дочерям. – Вот как… – Таня задумалась. – Значит, говоришь, понравилось? – Понравилось! – запричитала Сабах. – Еще как понравилось. Все теперь такие же хотят. – И кто хочет ко мне прийти? – Одна почтенная женщина… – Из нашего клана? – Нет. Таня задумалась Известность? Так сразу? А, в общем, это здорово, надо рискнуть. – Пусть приходит, поговорим. Но мне нужно видеть невесту. – А зачем? – удивилась Сабах. – Чтобы нарисовать платье, снять мерки. – Но девушка не выходит из дому. – Вот как? – Таня задумалась. По-видимому, люди состоятельные. В тот же день к вечеру в дверь постучали уверенной рукой. В приоткрытую дверь вошла женщина, которая сразу начала с того, что просит Тайну сшить свадебные наряды для ее дочери. – Понимаете, уважаемая, – Таня подбирала слова, чтобы нечаянно не обидеть и без того застеснявшуюся женщину. – Мне нужно увидеть невесту, чтобы подобрать ткани для ее платья, снять мерки. Женщина стала уговаривать Таню посетить их дом, и новоиспеченная портниха ломаться не стала. Клиентов надо уважать, особенно первых. На другой день утром, оставив детей на Сабах, Таня надела уже привычный черный наряд и сопровождаемая Ракихой вышла на улицу. Весь путь до дома невесты они проделали в полном молчании: Таня ничего не спрашивала, а Ракиха не поднимала глаз. Амаль, дочь Ракихи, оказалась очень милой девушкой, лет двадцати – двадцати двух. Огромные глаза, такие черные, что в них не видно зрачков, ростик низенький, примерно, как у Тани. Ножки – как у ребенка, размер по российским меркам примерно тридцать три – тридцать четыре. Этакая хрупкая куколка с густыми черными волосами до пояса. Таня поздоровалась и положила на стол сантиметровую ленту, карандаш и листок бумаги. Амаль испуганно смотрела то на мать, то на Таню, не в силах подавить волнение, судорожно перебирая четки. Ракиха улыбнулась. – Тайна, это невеста, ее зовут Амаль. Девушка испуганно улыбнулась и быстро закивала. – Амаль, надо раздеться, я сниму мерки, – Таня показала на свою талию. Невеста не совсем поняла, что от нее хотят, но хадду1 сняла. В общем и целом, все было ясно, остались вопросы практические: выбор модели, ткани, сроки и гонорар. Ракиха примерно представляла цены, которые были в ходу в Сане, куда все и ездили раньше за свадебными нарядами. Когда модели были сформированы, а деньги озвучены, оказалось, что на Ракиха Тане может прилично сэкономить. Замечательно, все обрадовались. На все про все у Тани было полторы недели, на чем и сговорились. Гонорар, то есть чистый Танин заработок составил тридцать долларов. Это была астрономическая сумма, потому что, судя по ценам на рынке, жизненный цикл самой Тани вместе с двумя детьми в месяц составлял меньше четырех долларов. Таня рассказала свекрови про свой первый заработок. Та, как показалось, обрадовалась, помогла Тане договориться, чтобы провести в ее каменную келью электричество. Вечернее освещение сделало швейную работу намного эффективнее, дела начали продвигаться быстрее. Три платья – белое, розовое и желтое с кринолином, кружевами и аппликацией в виде объемных цветов по подолу нижней юбки были закончены даже раньше намеченного срока. На первой примерке Амаль превратилась в сказочную принцессу, только, как показалось Тане, восточных мотивов маловато. Но когда она предложила кое-что изменить, заказчицы наотрез отказались. На свадебной неделе – макияж, прическа с лентами и шпильками, цветочные узоры на руках и маленьких ножках над аккуратными туфельками на высоких шпильках. Хорошо, что невесте не нужно было в них ходить – без тренировки освоить такие каблучки не каждой моднице под силу. С этого момента Таня перестала замечать время, дни полетели один за другим. Работа разворачивалась в основном ночью, потому что дети то и дело норовили схватить иголку, размотать и намертво запутать нитки, проглотить пуговицу, сломать молнию. Ночью никто не мешал, было очень тихо. Когда Татьяна заканчивала платья к третьей свадьбе, вечером в дом постучали. – Это Ракиха. Тайна, открой! Таня удивилась и открыла дверь. Ракиха была заплакана. – Беда большая пришла в наш дом, Тайна! – Проходи, – Таня удивилась, что привело к ней женщину, которая еще три недели тому назад светилась от счастья. Ракиха сняла чадру. Все лицо у нее было в кровоподтеках, один глаз совершенно заплыл. – Что случилось? – В доме совсем закончились деньги, – Раких плакала и размазывала по щекам слезы. – Это Ахмед, мой муж, ему не на что покупать кат. Тайна, может быть, ты снова купишь платья, которые шила для Амаль? Женщина с надеждой заглянула Тане в глаза. Тем более, что деньги у нее на самом деле уже были немаленькие. Вообще немедленно в голову пришла замечательная мысль, а что если… – Куплю! – согласилась Таня. – При одном условии. – Каком? Конечно, все, что ты хочешь, – суетливо пообещала Ракиха. – Ты расскажешь всем, что на самом деле ты не продала мне обратно свои платья, а брала их у меня напрокат. – Это как? – не поняла Ракиха. – Ну… – Таня задумалась, как это объяснить. – Ты скажешь всем знакомым, что у меня есть такая услуга, что ли. Любая девушка может взять у меня свадебное платье не надолго, только на праздник, и потом вернуть его обратно. Это будет значительно дешевле, и на каждую найдется свой размер и свой фасон. Так что половину денег, что ты потратила, то есть стоимость тканей, я тебе верну. Согласна? – Конечно, конечно согласна! – Ракиха очень обрадовалась, что Таня согласилась. Она пришла на всякий случай, не особо надеясь на результат. А тут вдруг такая удача. – Я всем расскажу. Вот смотри, Тайна. Я принесла платья. Все платья были аккуратнейшим образом сложены, да так искусно, что нигде не помялись. – Ракиха. А ты шить умеешь? – вопрос был задан не зря. Таня поняла, что перед ней женщина очень аккуратная вплоть до педантизма. А если едва народившееся предприятие будет развиваться, ей нужный руки. Сабах и Фатма – девочки молодые, они бы и рады, да не сумеют так, как нужно. Да и потом Фатма – женщина замужняя, работать она не будет. А вот… Ракиха удивленно вскинула глаза. – Ну… Кое что могу. А что? – Амаль замуж отдала, а еще три дочери как? Если и они замуж засобираются? На мужа надеяться нечего, у него больших доходов нет. Так? Ракиха вздохнула, возразить нечего. – Так. – А хочешь, возьму тебя в помощницы? Буду тебе денежку платить после каждого заказа. Посмотрю, как ты работаешь, твой процент определю. Хочешь? У Ракихи загорелись глаза. – Хочу. – Но у меня есть условие. – Какое? – Кат жуешь? – Иногда, – женщина потупила глаза. – Муж все деньги на кат просаживает, ко мне пришла потому что… – Таня в сердцах махнула рукой. – И сама же кат жует! Знаю я ваше иногда! В общем, так. Если согласна у меня работать – всему научу, но на работе никакого ката и близко. Ясно? – Ясно, – радостно ответила Ракиха. – И мой тебе совет. Если заработанные деньги отдашь мужу, и он их на кат потратит, лучше не начинай. Эти деньги твоим дочерям на приданое и тебе самой на жизнь. Согласна? – Иншаллах!1 – ответила женщина шепотом. – Я согласна. – Очень хорошо, – обрадовалась Таня. – А то в одиночку с заказами не справляюсь. Приходи завтра к девяти часам. – Ахмед… – А что Ахмед! Ты на себя саму давно в зеркало смотрела? – вскинулась Таня. – Ты взрослая женщина, что не можешь из дому уйти на время? Скажешь, что к животным в хлев пошла, или за лепешками для очага. Ты отдашь ему эти деньги, он и не заметит, что тебя нет. А потом, когда заработаешь что-нибудь, посмотрим еще, кто кого. Может, у вас все и наладится. Тамам? – Шукран, – ответила женщина с благодарностью, неожиданно погрустнев. Таня так и не поняла. согласилась она, или нет. Тем не менее, на другой день утром, около девяти часов утра сначала пришла Сабах, потом, спустя минут пятнадцать, постучала в дверь Ракиха. – Ну, и слава Богу! – проговорила по-русски Таня. – Заходи, дел много. Тане очень нравилось ее новое имя: Тайна. Она решила сделать его своим фирменным знаком и начала вышивать его на маленькой тряпочке, подшитой к внутренней стороне каждого платья. Дела у новой фирмы развивались медленно, но довольно уверено. Уже после третьего гонорара Таня, посоветовавшись со свекровью, сумела найти рабочих, чтобы вставить в окна рамы, застеклить их и соорудить крышу над ее жилищем. После четвертого и пятого – в доме появилась мебель – диван, кроватки для детей, стол для работы, куда была поставлена швейная машинка. Стены оштукатурили внутри и покрасили, отчего жилище стало очень уютным. Сабах и Ракиха с удовольствием забирали свой гонорар, но Таня не спрашивала их, куда он идет. Однажды она все же спросила Сабах, не знает ли она, куда Ракиха тратит заработанные деньги. – Не волнуйся, Ахмед ничего не знает. Она на свадьбы двум дочерям собирает. Ахмед проедает все, что зарабатывает. Хорошее выражение: проедает. Чисто йеменкое. В России сказали бы: пропивает. И сразу все понятно. – А Ракиха не дает ему на кат деньги? – Не знаю, говорит, что не дает. Только не понятно, почему она без синяков ходит. Неужели ему на кат хватает? Ракиха работала хорошо, быстро и очень старательно, поэтому Таня решила уйти от темы и не давить на принципиальность. На другое утро у Ракихи был очень довольный вид. – Тайна, я тут подумала… Таня внимательно всматривалась в ее лицо, пытаясь увидеть следы воздействия райской жвачки, но глаза задорно блестели и смотрели очень внимательно. – Свадеб будет еще много, есть и другие села, они далеко отсюда, а про тебя там уже знают. Но людям трудно сюда приехать. Может быть, всю свадьбу по заказу будем делать мы? – Вот это да! – Таня расхохоталась. – Это называется, кто-то вошел во вкус и начинает строить бизнес-планы. Идея хороша. А конкретно? – Аренда зала, угощение… – Угощение на такое количество человек? Это не реально абсолютно, мы столько поваров не найдем, им платить надо много, не каждый на это согласится. А вот с залом договариваться, украшать его… Можно об этом подумать. Или, например, организовать чай и разносить его во время праздника… – Вот-вот, именно это я и думала, – обрадовалась Ракиха. – Хорошо, можно будет подсчитать, во сколько обойдется нам это удовольствие. Удовольствие обошлось в общем недорого, но всем присутствующим оказалось по вкусу, удобство оценили все без исключения… Первый заказ из деревни поступил спустя несколько дней. Как-то к вечеру в дверь постучали, и внезапно Таня почувствовала, что у нее забилось сердце. Она не знала толком, когда вернется Али, он не звонил, потому что звонить некуда, не было телефонов, не писал, потому что почта работает плохо, и письмо попросту не дойдет. Но именно этот стук ей показался самым родным и знакомым на всем белом свете. Таня поднялась и сделала шаг к двери. Салман тоже прислушался и улыбнулся. Только что вставленная на втором этаже дверь приоткрылась, и на пороге оказался Али. – Аличка! – Таня бросилась ему на шею и начала неистово целовать мужа в губы, в щеки, в шею. – Господи, как долго ты не приезжал! Али удивленно смотрел на жену с красными от непрерывного шиться глазами, на веселых довольных детей, на свое жилье, изменившееся до полной неузнаваемости. По сути, каменное бунгало превратилось во вполне европейскую квартиру с симпатичной кухней, по-прежнему отделяемой от гостиной дверью и окошком с красивой каменной решеткой, ровненькие оштукатуренные белые стены с арабским орнаментом в виде бордюра. Выглядело очень свежо и красиво. В прихожей на полу по-прежнему циновки, но в гостиной уже лежал ковер, а по стенам стояли два вполне европейских дивана и два больших мягких кресла. Перед ними – симпатичный стеклянный журнальный столик. Огромный ковер с пышным ворсом на полу Таня получила в подарок – им частично расплатилась одна женщина за прокат Таниных платьев. Али не знал, что к тому времени Таня складывала доходы в небольшую жестяную шкатулочку, почти не пересчитывая. Поэтому отказаться от шикарного йеменского ковра, в ворсе которого ноги утопали по щиколотку, было просто невозможно. – Тайна? Что здесь произошло? – Али не узнавал собственное жилище, оставленное всего-то полгода назад. – Эй, моряк, ты слишком долго плавал! – пропела Таня по-русски. – Тебе что, не нравится? – Пока не знаю, – Али растерянно оглядывался. – Объясни мне, что все это значит? Откуда все это? – Вообще-то объяснять довольно долго. Но я попробую… давай присядем вот сюда, – она показала на диван, – я принесу тебе что-нибудь попить и расскажу, как все это было. Таня почти насильно усадила мужа на диван, сбегала на кухню и принесла воды со льдом из холодильника. «Морозко» уже давно сломался. Огромный холодильник с морозильной камерой приехал по специальному заказу из Саны неделю тому назад и разместился рядом с электрической плитой. Тане еще очень хотелось сделать нормальную ванную с душем, обычный европейский унитаз – она пока просто не успела. – Понимаешь, я и сама не думала, что так все получится… Али, наконец, обнял и поцеловал жену, взял на руки сына. – Тайна! Я привез много мороженой океанской рыбы и всяких вкусных вещей, посмотри, – он показал на сумку, которую принес с собой. Ее содержимое уже изрядно подтаяло, и вокруг нее образовалась пахнущая рыбой лужица. – Сейчас! Видишь, как хорошо, что у нас теперь есть холодильник! – Так у нас еще и холодильник есть? – Али подхватил жену на руки и закружил по комнате. – А я все это время плавал на русском судне, представляешь, я думал, что уже совсем позабыл арабский! Я столько дней и ночей был там без тебя, ты не представляешь, как это ужасно! – Представляю, – прошептала Татьяна, – я ведь тоже все это время была без тебя. – Но с тобой были наши дети… – Али увлек Татьяну в другую комнату и мягко положил на диван. – Но никто не заменит мне тебя… – Таня уже говорила только по-русски, –Господи! Как хорошо, что ты приехал! Жизнь снова показалась ей заполненной каким-то особенным смыслом, а на душе воцарилось удивительное, непробиваемое спокойствие. – Сейчас я тебе все-все расскажу… И Таня начала с самого начала, с того, что она никак не могла сходить на рынок: у нее не было денег, она не знала местный диалект арабского языка… Она пару раз прерывалась на детей, но в целом ее монолог занял примерно часа два. Все это время Али терпеливо слушал и молчал, не перебивая. За это время он почти не шевелился, застыв в позе Родена. Когда она, наконец, закончила, воцарилась тишина. – Ты что, меня осуждаешь? – у Тани даже пересохло во рту от напряжения. – А что, мне надо было сидеть тут сиднем, кормить детей одним рисом и сходить с ума в этом каменном застенке? Если бы не свадьба Фатмы, наверное, ничего бы не было, мне бы и в голову не пришло заняться здесь шитьем. Это уму не постижимо, что мои кукольные наряды здесь так понравятся… Али, наконец, обрел дар речи. – Нет, что ты, все очень хорошо. Я могу тобою гордиться, ты просто молодец. Тем более, тебе помогала моя мама и сестра. – А еще подруга твоей мамы. Ты Ракиху помнишь? – Помню, конечно. Так и она с тобой в твоем кооперативе? – И она. Но она работает с условием. – И с каким же? – Али усмехнулся, как показалось, недобро. – Что ни одного риала из заработанных денег она не потратит на кат. – А ты проверяешь? – Что? – не поняла Таня. – Куда Ракиха тратит свои деньги? – Нет, конечно, зачем мне это. Но она сама не жует, это точно. – Конечно, – Али вздохнул. – Потому что Ахмед отбирает у нее все до копейки, и их семья все равно голодает. По сути, Ракиха в рабстве у своего мужа и у тебя. – Господи, а ты-то откуда знаешь? – Таня от негодования перешла на русский. – Ты же только что приехал! – Да об этом только все и говорят, стоит только по улице пройти. Но ты не думай об этом, свои проблемы должен каждый решать в одиночку. Иди ко мне, моя умница! На следующее утро Али заявил, что хочет сходить с Таней на рынок. – Вот как… Ну, пошли. – Таня стала одеваться. – Сейчас придет Хамама, чтобы посидеть с детьми. – А это еще кто? – удивился Али. – Это… – Таня замялась, пытаясь подобрать слово, и продолжила по-русски, – это домработница. Я ее приглашаю посидеть с детьми, приготовить еду, когда у меня много работы. Али как-то странно посмотрел на нее и молча пожал плечами. – Таммам, – заключил он. – А когда она придет? Таня посмотрела на новенький будильник. – Минут черед десять. Я обычно в это время начинаю работать, потом приходят Сабах и Ракиха. – Ты и сегодня будешь работать? – Али говорил спокойно, но было очевидно, что большой радости все происходящее ему не доставляет. – Нет, сегодня у меня выходной по случаю возвращения моего любимого мужа, – Таня обняла Али за шею и поцеловала. – Ценишь мою жертвенность? – Ты русская, – Али провел ладонью по аккуратно подстриженной бороде. Он ничуть не изменился за время своего отсутствия, но весь его облик показался Тане мужественным. Этакий просоленный морской волк… – Ты не знаешь нашей жизни, ты пытаешься переделать ее под себя. Смотри, это может плохо кончиться. – Почему? – удивилась Таня. – Почему же плохо? Я думаю, что дальше должно быть лучше. Если все будет складываться также, как сейчас, то через некоторое время я куплю автомобиль. Ты какой предпочитаешь? Но Али ничего не ответил и отвернулся. На базаре как всегда было многолюдно. Али уверенно пробирался по рядам, почти не разглядывая то, что там продавали. Он что-то там искал. Или кого-то? Наконец, они увидели небольшой дукан1 с входом, завешенным тонким ковром. Али приподнял угол, вошел внутрь, и, поздоровавшись, поманил за собой Таню. Перед ней оказалось удивительное помещение, сплошь заставленное стеклянными полочками, на которых в три тесных ряда стояли в огромном количестве совершенно одинаковые пузырьки с разноцветным содержимым: от ярко желтого, как растительное масло, до темно-бордового, как дорогое вино, до коричневого, как вечерние скалы. Каждый флакончик был подписан, но как среди совершенно одинаковых стеклянных притертых пробок найти нужную… Впрочем, для настоящего мастера это оказалось не сложным. Али поздоровался с почтенным старцем с длинной седой бородой, из-под маленьких золотых очков смотрели хитрые быстрые глазки. Интересные жесты у Йеменцев при встрече: они целуют друг другу руки, или, может быть, делают вид, что целуют – не важно. Это просто жест вежливости, когда склоняются к руке уважаемого человека, не касаясь ее губами. Причем, это обычно делается обоюдно и не зависит от того, мужчина это или женщина. Когда Тане целовали руку, она удивлялась, но руки не отдергивала. Интересные ощущения, когда, например, малознакомый мужчина протягивал ей прямо под нос свою. Первое время было не понятно, потом объяснили. – Мульхи, – Али обратился к старцу так, чтобы Татьяна слышала. – Мне нужны духи для жены. Мульхи склонил голову, на минуту задумался и попросил снять чадру. Он долго разглядывал Танино лицо, она молча стояла, не произнося ни звука. Так в полном молчании прошло минут пять. После этого Мульха взял пустой флакончик, налил в него немного из одного со светло-желтой жидкостью, затем добавил из другого чуть темно-красной, туда же капнул несколько капель прозрачной жидкости из третьего. Эта жидкость хоть и напоминала слезу, но была вязкая, как смола, на краю горлышка флакона долго собиралась крупная тяжелая капля. После того, как все ингредиенты были добавлены, Мульхи встряхнул флакон, получившаяся смесь, скорее напоминавшая эмульсию. Постепенно все капельки растворились, жидкость стала прозрачной. Он капнул немного на руку Тане: получился ни с чем не сравнимый пряный запах, слегка сладковатый, очень свежий. – Мульхи тебя запомнил, можешь теперь приходить сюда постоянно, он будет готовить духи специально для тебя, – Али улыбнулся, отдал деньги и поблагодарил хозяина. Когда они вернулись домой, Таня отпустила восвояси домработницу, уложила детей. – Милый, я так хочу, чтобы ты побыл с нами дома, мы так скучали без тебя все это время. Али посмотрел на нее отсутствующим взглядом. – А не заметно, чтобы ты очень скучала. Но имей в виду, все материальные ценности могут вдруг исчезнуть, как бы ни было обидно. Куллюна фи йад улла1. – Что ты имеешь в виду? – не поняла Таня. – Увидишь, – многозначительно ответил Али и отвернулся. С этой минуты он стал совсем чужим. Чужим навсегда. Навечно. Али поднялся, нервно походил по комнате и ушел. Вскоре он вернулся с глазами, уставленными в бесконечность, и привычным желваком за правой щекой. Не замечая ничего кругом, Али завалился на диван и молча уставился в одну точку. Таня почувствовала подступившие к горлу слезы, но не сказала ни звука и ушла в детскую. Было очевидно: Али не радовали перемены в доме, ему все это совсем не нравилось. Хотя полученный, но не заработанный домашний комфорт он, безусловно, ценил. Он очень любил все красивое и чистое, Таня хорошо помнила, как он делал ремонт в ее квартире. Но Танина социальная значимость в его глазах теперь окончательно опустилась на место, полагающееся каждой йеменской женщине. Самой Тане это не нравилось, но сопротивляться она даже не пыталась. Когда в доме появлялись знакомые Али, ее место оставалось только на кухне, пока хозяин со своими гостями жевали кат и курили наргиле2. Татьяна не хотела прерывать свой производственный процесс, поэтому продолжала работать. Она могла принимать своих клиенток, но только когда это позволял Али. Он просто не обращал внимания на жену. Отношения выглядели натянутыми, несмотря на удивительные духи, подаренные им на второй день после приезда. Али стал собираться в новую командировку уже недели через две. За это время он единственный раз взял на руки сына, и всего дважды спал с Таней в одной постели. А в остальные дни уходил из дому, когда наступала темнота, и возвращался с рассветом. В ответ на немой вопрос в Таниных глазах Сабах сказала, что все это время он проводит в катовой комнате у Абдуллы, своего давнего приятеля, сестры уже все узнали и все видели. Днем он почти не выходил из дому и внезапно заявил, что через три дня уезжает. И она, Сабах, утверждает, что Али не смотрит на других женщин. Просто у него сейчас период такой. Видя, что Али уходит, Таня заплакала, но никакой реакции не последовало. Только Салман, увидев мамины слезы, со всех ног бросился к ней, обнял и тоже захныкал. – Салман, перестань, – Таня наклонилась и вытерла слезки сыну. – Не плачь. Скоро наш папочка снова приедет, правда, Али? – Через полгода, – безразлично ответил тот. И спустя два дня он просто исчез. Первое время после отъезда Али Тане очень хотелось взять детей и вернуться в Союз, деньги тогда были, хотя кроме сумки мороженой рыбы муж не оставил ей ничего, ни единого риала. Таня не говорила свекрови и Сабах, что ей очень хочется вернуться домой, но стала понемногу наводить справки. Оказалось, что без письменного разрешения мужа женщина не только не могла покинуть страну: ее не выпустят даже за пределы мухафазы3. Тане довольно часто стал сниться родной маленький городок, она почти ежедневно видела во сне мать, отца, дом, даже родной институт. Но когда она утром открывала глаза, вокруг были только каменные дома и жгучее болезненное тоскливое солнце. На стене гудел работавший из последних сил старенький английский кондиционер, но прохладнее от него не становилось. Между тем, прокат свадебных платьев и аксессуаров понемногу набирал обороты. Постепенно к каждому платью у Тани скопилось по нескольку пар туфель разной полноты и размера, целый набор лент и украшений. Все это богатство хранилось в отдельной комнате. Все ее содержимое, как в костюмерной хорошего театра, было развешено на самодельные вешалки и пропитано бахуром. «Так нужно», – сказала свекровь. И как выяснилось, была права. Однажды ночью Таня проснулась от грохота. Что-то упало в гостиной. Она вскочила и вдруг почувствовала, что ножки у кровати затрещали, послышался подозрительный скрип. Она зажгла лампу и в ночной рубашке вышла в гостиную: на полу лежал деревянный посудный шкафчик. Все его содержимое превратилось в груду осколков. Салман с Билькис от резкого звука проснулись и дружно плакали, Таня бросилась к ним. В детской на стенах ничего не висело. Она, облокотившись на стол, взяла на руки дочь, как вдруг столешница, словно картонная, провалилась под ладонью. – Жук! – коротко и ясно сказал Салман. Совершенно не понятно, откуда он взял это русское слово. Название странного огромного муравья, термита, ему тем более было не знакомо. В общем, до утра они втроем спали на широкой взрослой кровати. Когда рассвело, Таня, оставив спящих детей, вышла в гостиную. Не зря ей свекровь что-то в начале говорила про термитов. Не зря местное население старается избегать держать дома деревянную мебель. Люди побогаче предпочитали пластик, металл, победнее – обыкновенные циновки прямо на полу. Все дело было именно в них. Эти огромные муравьи являлись сущим бедствием на всей территории, и на Юге и на Севере, уничтожая на своем пути все деревянное. Единственное, что им оказалось не по зубам, так это индийское красное дерево из-за его необычайной плотности. Из него традиционно в Йемене делали двери. Все остальное эти странные насекомые пережевывали с нашим удовольствием. То есть мебель в Танином доме в виде больших симпатичных диванов, шкафов, столов и шкафчиков оказалась уже серьезно испорчена. Посудный шкафчик упал именно потому, что была повреждена его задняя стенка, ему практически не на чем было висеть. Так вот, что имел в виду Али… Не собирайте богатство материальное, оно может быть уничтожено – огнем, водой, в конце концов, термитами. Собирайте богатство духовное… «То же мне, проповедник ислама нашелся. А свое духовное богатство он исключительно на кате выращивал?» Тане было неловко думать о том, что она несколько увлеклась материальной стороной вопроса. Потому что материальные блага, приобретенные ею с тех пор, как она начала работать, были совсем не роскошью. Это минимально необходимые каждому нормальному человеку вещи. Например, удобнее спать на кровати, а не циновке, брошенной на каменный пол. По крайней мере, мягче. Приятнее мыться каждый день в душе, а не в тазике. Интереснее открыть кран, чтобы оттуда просто текла вода, а не бегать куда-то с кувшином. Она не хотела золотых унитазов. Ей нужно было всего-навсего, чтобы ее дети не голодали, нормально развивались, были одеты, чтобы можно было нормально жить. В принципе для этой самой нормальной жизни не хватало одной малости: свободы. Например, свободы передвижения, поэтому Таня хотела купить машину. Хотелось поехать с детьми в гости в Союз. Было очень непросто согласиться, что она вынуждена спрашивать разрешение на такие простые действия у человека, который, если и является по документам ее мужем, то в реальной жизни это не совсем так. По крайней мере, за две недели их отношения радости ей не доставили… Пока Таня убирала остатки ночного погрома, оказалось, что и остальная мебель уже серьезно повреждена. Термиты очень аккуратно выгрызли содержимое древесины, оставив для вида лишь тоненькую корочку, создающую имитацию нормальной поверхности. Если нажать на нее чуть сильнее, все рассыпалось в труху прямо в руках. Развалив таким образом один шкаф, Таня решила пока не трогать остальное. Надо было вначале разобраться, как в таких случаях поступают местные жители. Когда вся труха и остатки деревянных панелей были собраны у входа в кучу, в дверь постучали. Таня спустилась вниз. На пороге, улыбаясь, стояла Ракиха. Она сегодня хорошо выглядела, улыбка очень шла ей. – Здравствуй, Тайна! Можно войти? – Конечно, – обрадовалась Таня. – Проходи скорее. Тут у меня такое случилось… И она в подробностях описала сегодняшнюю ночь с падением посудного шкафчика со стенки и обнаружением с утра всеобщего термитного поражения мебели. Ракиха вошла, оглядела мебель, ничуть не удивившись. – Термиты, – Ракиха развела руками, – термиты это очень плохо. Англичане все дерево в доме обрабатывали такой жидкостью… Она пахнет очень, долго в доме потом этот запах будет. На рынке такой нет, это надо в колонию идти, там магазин есть. А у нас… У нас либо мебели совсем нет, либо она из индийского дерева, либо совсем не из дерева. – А из чего еще можно делать мебель? – удивилась Таня. – Не помню, как это называется… – Ракиха смутилась, – у нас в доме такой нет, муж против. Но мы можем с тобой сходить, есть на рынке специальный дукан1, там человек может помочь, выписать из Саны. Это, правда, дорого, но зато очень удобно. Во второй половине того же дня Ракиха отвела Татьяну в «тот дукан». Там в маленькой келье, уставленной благовониями сидел знакомый человек: это был Мульха. – Что желает почтенная гостья? – спросил Мульха, не подавая виду, что они немного знакомы. – У вашей почтенной гостьи термиты всю мебель в доме съели. Надо бы помочь. – Почему нет? – спросил сам себя Мульха. – Мульха все может. Как оказалось, действительно все, или почти все. Он достал откуда-то довольно симпатичный цветной каталог с фотографиями всяких столов, тумбочек, шкафов и шкафчиков и терпеливо ждал, пока Таня просмотрит его до конца. Когда определились с ценами, включая доставку, сумма оказалась вполне приемлемой по Таниным доходам, ударили по рукам. – А где ваш супруг? – неожиданно по-русски спросил Мильха. Таня вздрогнула от русского языка, будто среди поля услыхала глас Божий. – Откуда? Откуда вы знаете русский язык? – А что тут особенного? Жил на юге, русских там много, но теперь, как открыли границы, живу здесь. Так, где ваш муж? – Он снова уехал в море, и опять на полгода, – Тане неожиданно стало себя жалко просто до слез. – Уехал, даже толком не простившись. – Ничего, не плачьте, Тайна. Он скоро вернется, и все будет по-прежнему. Ракиха, не понимая, слушала русскую речь, и, чтобы занять время, принялась разглядывать флакончики на стеклянных полочках. – Не будет! – Таня хотела продолжить, но внезапно остановилась. Мильха посмотрел на нее теплым, почти отеческим взглядом и по-арабски произнес: – Какой аромат желаете? Ваш личный? – Нет, спасибо, – Таня склонила голову. – У меня еще есть. И стремительно выбежала на улицу. В тот же день Ракиха сказала: – Тайна, ты живешь у нас совсем недавно. Наступает саум2. Скоро все изменится, свадеб не будет, все будут много молиться. – А что такое? – встревожилась Таня. – Рамадан, – скромно ответила Ракиха. – И когда же он начнется? – Татьяна уже кое-что об этом слышала. – Хотя в Коране и сказано: "Кто из вас увидит луну, пусть тот и начинает поститься", все не так просто - мы всегда обращаем свои взоры к Каиру. Если там – что редко бывает – серп луны затянут облаками, то Каир возвещает о начале рамадана позднее, даже если на Юге серп уже давно просматривается. – И все же. Как мы узнаем? Но Ракиха только загадочно улыбнулась и ничего не ответила. Вечером, Таня осталась с детьми одна, отпустив домработницу. Из громкоговорителей, установленных на минарете, муэдзин, провозглашавший азан (призыв к молитве), оповестил о том, что начался месяц поста. На оживленных днем улицах стало пустынно, потому что большинство верующих совершали молитву заходящего солнца в мечети, некоторые молились дома. Таня уже знала, что эта молитва всегда начинается в тот момент, когда солнце скрывается за морем. После молитвы обычно пьют чистую воду и едят блюдо из сорго с сахаром, с приправой из бисбас3. У Тани никогда ни с кем не было серьезных разговоров о мусульманской вере, хотя она к ней относилась с уважением. Да и как же иначе, живя в мусульманской стране! В месяце рамадан, как считают мусульмане, пророку Мухаммеду Аллахом был ниспослан Коран. Танино воспитание в духе атеизма имело свои плоды – нашу Таню в тот момент интересовали вещи только самые прозаические: дети были накормлены и одеты, жилье вполне европейское, под хиджабом красивая одежда. В общем, муж тоже был, только какой-то странный и все время далеко… Даже если в одной постели. В общем, о вечном думать не хотелось. Таня вздохнула от этих мыслей и отправилась укладывать детей. А правоверные в это время только начинали долгие беседы за ароматным арабским чаем. А детишки подрастали и требовали к себе внимания все больше и больше. Если Салман рос степенным, рассудительным мальчиком, то Билькис была истинной хулиганкой. Она унаследовала от папы шикарные черные волосы, а от мамы, как ни странно, небесно голубые глаза с длинными пушистыми ресницами. В своем ярком наряде, она смотрелось этакой очаровательной куколкой. Таня поняла, что дочку ни на минуту невозможно оставить в одиночестве – немедленно набедокурит. Утром после завтрака Таня оставила детей поиграть в детской, а сама впервые за много времени взяла в руки книжку. Истинное удовольствие! Она уже настолько понимала арабский, что вполне могла читать не слишком сложные тексты. Увлеченная интересным занятием, Таня не заметила, как в детской стало подозрительно тихо. Отвлек ее только визг Билькис, доносившийся с улицы, и обиженный басок Салмана. Таня со всех ног бросилась вниз по лестницы, выскочила из дому и успела, честно говоря, вовремя. Билькис сидела на земле и пыталась оттащить от лица вцепившуюся в нее обезьяну. Таня схватила взбесившееся животное и попыталась оторвать от девочки, но это удалось не сразу. Обезьяна кусалась и рычала, но серьезного вреда нанести девочке не успела. – Салман, быстро домой! – Таня подняла Билькис на руки, схватила сына и едва успела втолкнуть их в дверь, как злобное животное бросилось следом. Таня закрыла дверь на засов, поднялась с детьми в гостиную и, переведя дух, спросила: – Салман, что случилось? Но что мог объяснить трехлетний малыш? Таня поняла, что видимо, Билькис увидела симпатичное животное, оно наверняка строило ей рожицы, и девочка, очевидно, попыталась ответить тем же. А вот уже обезьяне эта вольность совсем не понравилась. В Йемене, вообще говоря, довольно много обезьян, в основном это аравийские павианы, которые живут стаями, группируясь главным образом возле источников, на безопасном расстоянии от человеческого жилья. Они держатся кучно, имеют свою иерархию, подчиняясь вожаку, старшему по возрасту, в природе питаются, чем придется, главным образом, плодами пальм. Павианы немного крупнее обычных мартышек, довольно злобны и невероятно любопытны. Таня видела их на городской улице: павианы бегали в поисках отходов из баков, стоящих на городских окраинах. В надежде напиться из колонки, они забегали почти в центр города. Животные в целом злобные и глупые, иногда цеплялись к людям. – Биля, кисонька, милая моя, успокойся, – Таня целовала заплаканное личико. – Девочка моя. Не успела покусать тебя эта уродина! Действительно, обезьяна только слегка поцарапала ей ручки, когда девочка пыталась защититься от разъяренного животного. На улице все стихло, но когда Таня подошла к окну, то снова увидела перекошенную от злобы морду павиана. Обезьяна поджидала их на улице: только выходите, тут и встретимся. В этот момент Таня возблагодарила Бога, что успела поставить в доме рамы со стеклами, и просто так в ее дом забраться уже непросто. – Ничего, мои хорошие. Там пока ваша обезьянка бегает. А мы лучше дома побудем. Нам на улице делать нечего, подождем, пока обезьянка домой пойдет. Но «обезьянка» и не думала уходить. Как только Таня приближалась к окну, за стеклом немедленно показывалась перекошенная злобой волосатая физиономия. Никто не заходил, поэтому прогнать взбешенную тварь было некому. До самого вечера обезьяна скакала вокруг дома, выискивая малейшую возможность добраться до хозяев. Только когда совсем стемнело, непрошенный гость убрался восвояси. После этого случая Таня старалась не оставлять детей одних, тем более, что Рамадан был в разгаре. Таня с опаской поглядывала на стайки мальчишек, носившихся по улице. Все они были в каких-то гноящихся ранках, фурункулах, язвочках. Таня уже знала: любая ранка, полученная в таких тяжелых климатических условиях заживает довольно долго. Но родителей это дело не особенно волновало. Все по воле Аллаха. У Аллаха действительно были свои собственные соображения относительно людишек. Пусть помучаются… Татьяна понимала, что Рамадан – это время вынужденного затишья в их маленьком бизнесе. Она вспомнила, что уже давненько не видала Ракиху, стало не хватать общества этой милой доброй женщины. И однажды утром Таня не выдержала, дождалась домработницу и отправилась на прогулку. Она не очень точно представляла себе, где живет ее напарница, потому что всегда Ракиха приходила к ней домой. Но язык до Киева доведет, даже в Йемене. Дом Ракихи оказался примерно в квартале от Таниного жилища. Он не был богат и выглядел несколько мрачновато. Пока Таня раздумывала, сможет ли она войти внутрь, возле двери появилась Сабах. – Тайна, здравствуй! – девушка была взволнована. – Ракиха заболела. Ее муж вызвал Маулу, за ним послали, он скоро придет. – А кто это такой? – Таня почувствовала что-то нехорошее. – Он врач? – Нет, он не врач, но он умет лечить. – Знахарь, что ли… – по-русски пробормотала Таня. – Сабах, я тоже хочу навестить Ракиху. Мы ведь столько времени работали вместе, может и я на что сгожусь. Понимаешь… – Таня не знала, нужно ли ей сейчас это говорить, – я немного училась медицине. Сабах кивнула и пошла вдоль дома. … Слегка чадя, горели масляные лампы. – Раб, смотри: ты видел этого человека? – Да, я был в Иерусалиме. Это царь иудейский Соломон, мудрейший и величайший из всех царей. Слава о его мудрости уже много раз облетела землю. Царь Соломон сказочно богат. И никто из мужчин не может состязаться с ним в мудрости. – Нет такой мудрости, которой обладает мужчина, что не могла бы постичь женщина, – сказала царица спокойно, – Много знаний хранят жрецы, но ни одно не стало для меня трудностью. Иди прочь и готовься к дальнему путешествию. Ты будешь сопровождать свою царицу. – О великомудрая правительница! – раб упал ниц и поцеловал край ее покрывала. – Путь труден и полон опасностей. В пустыне нет прохлады фонтанов и дворцовых залов. Там только горячий песок, носимый ветром. Люди и верблюды выбиваются из сил, некоторые умирают от жажды и истощения. Путь неимоверно далек, больше ста раз Луна сменит Солнце на небосводе, когда последний верблюд ступит на плодородную землю Израиля. Царица молча смотрела на раба, раздумывая о неожиданном решении, которое влекло ее все больше и больше. – Многие болеют в пути, – продолжал он, – но не у всех болезнь телесная. Барханы из мельчайшего песка вдруг начинают отступать и увлекать за собой свою жертву. И если человека никто не остановит, он идет за миражами до тех пор, пока не упадет и не начнет пить горячий песок, принимая его за воду. Если безумца успевают остановить, его привязывают к верблюду, несколько дней кормят и поят насильно, после чего пустыня может оставить свою жертву и приняться за следующую. Пока Всемогущее Солнце освещает путь, все живое прячется от жаркого его дыхания, потому что воздух обжигает рот и высушивает глаза. Ночью, когда власть принимает Луна, и звезды начинают указывать путь, в пустыне становится холодно. Тогда караван останавливается на ночлег, верблюды жмутся друг к другу, чтобы согреться, люди ищут тепло у огня, но не всегда есть для него пища. О, величайшая из цариц! Не каждому опытному путешественнику под силу такой путь. Даже если сам царь Соломон пригласил тебя на землю Израилеву. Царица молча слушала своего раба. На мгновение ей даже показалось, что она не сможет пройти такое суровое испытание, но внезапно все сомнения отступили. Но чем дольше она думала об этом, появилась абсолютная уверенность, что именно ей это по силам. – Ты был там? – В прошлый раз наш караван дошел в эту удивительную страну и сумел вернуться. О, это странное место, но не каждый хотел бы попасть туда снова. Царица в последний раз взглянула на верного слугу и, ничего не ответив, вышла из залы. Она сомневалась, и чувства ее были противоположны, сменяя друг друга. Хотя давно уже Солнце ушло за вершины древних гор, и Луна царила на небосводе, царица не знала покоя. Она вышла в сад, чтобы вдохнуть ночную прохладу, и в раздумьях опустилась на каменную скамью. Решение о будущем путешествии было принято. – Махраб! – позвала она и хлопнула в ладоши. – Махраб! Из обвитой плющом резной каменной арки появился юноша. Он один имел доступ в покои царицы, она ценила его ум и прислушивалась его советам. – Я здесь, моя госпожа, – евнух остановился поодаль, внимательно наблюдая за ликом царицы. – Я приняла решение, и уже не изменю его. Я буду в Иерусалиме и хочу говорить с царем иудейским, которому подчиняются звери, и разговаривают птицы. Желаю испытать его мудрость и удостовериться в его власти. Возможно, мы сумеем договориться о безопасности наших торговых путей. Но будет путь мой длинным, по пустыне и по морю. Будет собран караван, много верблюдов понесут дары великому царю от лучезарной царицы. Будут построены корабли, и понесут они по морю то, что несли верблюды. Пусть длинным будет путь, но если маленькая птичка удод преодолела его в стае таких же птиц по приказу Соломона, то по благоволению великого Шамса и я достигну благословенной земли. Махраб упал ниц и заплакал. Он искренне любил свою госпожу и проливал слезы, предвидя те суровые испытания, которые предстоят ей во исполнение своей воли. – Не плачь, мой верный раб, – Билькис распрямилась, и в глазах ее заиграл дьявольский огонек, такой же, как в ее удивительном перстне с астериксом. Казалось, глаза ее сияют так ярко, что освещают комнату лучше самой большой лампы. Языки пламени легко задрожали, вытянулись в струнку, и на стенах заплясали демонические тени. – Великомудрая Луна, что сменяет на небосклоне лучезарное Солнце, благословляет меня на это путешествие и обещает помощь. Я еду в далекий Израиль, ведомая грозной силой, и сопротивляться ей не в силах. Вся кровь моя вскипает, потому что на мне кольцо дракона, и оно приказывает мне отправляться в путь. Билькис долго бродила по залам своего подземного дворца, не находя успокоения. Что-то настойчиво звало ее в путь, причем любое промедление становилось мучительным. Наутро тронный совет предстал перед царицей. Седовласые мужи преклонили головы и смиренно просили ее отменить свое решение. – Труден путь тот, великая царица, и нет правды в нем. То письмо, что принесла тебе птица, могло быть написано и другим человеком, желающим смерти твоей, – старец опустился ниц перед своей госпожой. – В каждом живут его пороки. Много страшных злодеяний может творить человек, но многие породила одна мать – зависть. Моя госпожа! Ты мудра, как мужчина, и прекрасна, как никто из женщин, что само Солнце закрывает глаза, когда ты предстаешь перед ним. Враги могли узнать о нашей Госпоже и возжелать ее смерти. Птицы летают высоко, и нам их пути неведомы. Никто не знает, откуда принес этот удод на своих крыльях письмо, что ты постоянно носишь с собой. Билькис почувствовала, что из складок шелкового покрывала торчит кусок мелко исписанного пергамента, и вынула его. – Я ценю твою речь, старец, но царица сама принимает решения. Тяжелую ношу она несет, и за себя и за свой народ, и потому рисковать не может. Но есть у меня доказательства истинности моего решения. Тот удод, принесший мне письмо от царя Соломона, послан самим лучезарным правителем. Он рассказал мне о нескончаемой мудрости этого повелителя и представил доказательство – свою корону из перьев, которую теперь носит вечно. Я должна ехать по суху, или по морю, но буду в Израиле. Ступайте прочь. Билькис отчетливо понимала все тяготы предстоящего путешествия, поэтому готовилась к нему медленно и тщательно. По всей Савее собирали самых выносливых верблюдов, для царицы разыскали белого, каких мало было на земле Савской. Молодой белый верблюд должен был принести царице счастье. И еще много десятков безмолвных носильщиков были нагружены самым лучшим кипарисовым деревом, золотыми украшениями и драгоценными каменьями, лучшими благовониями, собранными по всей земле Счастливой Аравии. Готовили лучшие курдюки для воды, собирали запасы пищи, способные преодолеть жару пустыни. На берегу моря строили корабли, которые потом поплывут по морю и закончат великий путь царицы Савской в стране междуречья. – Исмения! – царица отворила дверь в покои матери. – Я не знаю, когда звезды прикажут мне отправляться. Великий караван готов, собраны дары царю Соломону, можно отправляться в путь. Но что-то держит меня… – Дочь моя! – Исмения подошла ближе и положила теплую руку ей на голову. – Звезды молчат, потому что не им дана такая честь. Я вижу у тебя на руке кольцо дракона, но астерикс молчит, потому что еще не пришло время. Ты сама почувствуешь, когда кольцо позовет тебя, освещая дорогу красным тревожным светом. Королева вздохнула. – Мы больше не увидимся с тобой. У тебя впереди много чудес, ты достигнешь бессмертия, но не такого, как тебе хочется. Имя твое останется среди людей вечно, потому что тебе первой предстоит прикоснуться к тому, что станет потом спасением человечества. Тебе предстоит опознать дерево, соединившее смерть и жизнь, гибель и избавление. Ты будешь вершить последний суд, когда все люди предстанут по делам своим, и смерть исчезнет. Иди, дочь моя. И будет с тобой вечно материнское благословение. Билькис почувствовала, как у нее повлажнели глаза, и во рту появился горький комок. Но она не обняла мать, как в детстве, а только медленно протянула ей руку, которую седая женщина с поклоном поцеловала. Семь лунных дней прошло, когда Билькис заметила, что астерикс светится красным светом. Это было так ярко, что заметил даже ее слуга, лучший из ее евнухов. – Махраб! Завтра отправляемся в пустыню. Лучезарное небо благоволит нам, и звезды укажут нам путь. – Слушаюсь, о великомудрая! Юноша неслышно удалился. Билькис продолжала чувствовать внутри себя что-то новое и необычное, будто сейчас зарождалась новая жизнь, заполняя ее целиком удивительным пряным чувством. …Таня, оглянувшись, поспешила за встречавшей ее девочкой. Они прошли мимо двери, в которую обычно входят в дом. Сабах вошла через другую, маленькую, которая вела сразу на второй этаж в женскую половину. Таня едва не упала на узкой, лестнице, споткнувшись на кривых выщербленных ступеньках. Когда она огляделась в небольшой комнате, пространство показалось ей пустым: в углу в ворохе цветных тряпок лежала Ракиха, детей в комнате не было. В первый раз Таня увидела Ракиху без привычного платка на голове. Роскошные черные, как смоль, волосы разметались по подушке, лицо бледное с ярким болезненным румянцем, тяжелая испарина на лбу. Ракиха дышала очень часто и поверхностно, как собака, когда жарко. Таня опустилась на колени и взяла больную за руку: женщина застонала, не открывая глаз. – Ракиха, здравствуй! – кожа была горячая, пульс, как тоненькая ниточка, едва прощупывался на безвольных руках. – Сабах, что все-таки здесь произошло? Кто может рассказать? – Я сейчас позову ее дочь, она должна все знать, – Сабах исчезла за дверью и тотчас появилась с девочкой лет тринадцати. Лицо у ребенка было заплакано. – Хадиджа, расскажи, что случилось с мамой? Хадиджа, шмыгая носом, объяснила, что Ракиха заболела примерно неделю назад. Сначала она начала кашлять, ей все время было холодно, она куталась в покрывала и дрожала. Потом она уже не могла, как обычно, работать по дому и легла сюда. А сегодня утром ей стало совсем плохо, и она уснула. – Что собирается делать ее муж? – Я же сказала, должен прийти Маула, он ее будет лечить. – Чем же? У него есть таблетки? Уколы? – удивилась Таня. – Может быть, мы лучше отвезем ее в больницу? Ведь у нее наверняка есть деньги, я точно знаю, что есть. – Но Ахмед сказал, что позвал Маулу. Только он здесь все решает. Таня удивилась. – Послушай, Сабах, а можно как-нибудь сделать так, чтобы я могла видеть, что будет делать Маулу? Ты не подумай чего плохого, просто в России я немного успела поучиться – три курса медицинского института. Это очень мало, но все-таки. Помоги мне, а? Сабах озадаченно посмотрела кругом. Дом Ракихи был старым и невысоким. Женская половина была на том же этаже, что и гостиная, между ними – кухня. В стене, отделяющей женскую комнату от кухни, тоже было небольшое окошко с частой каменной решеткой, через которое вполне была видна вся комната. Второе такое же окошко с решеткой вело в гостиную. Скорее всего, женские комнаты при постройке планировались в другом месте, потом дом был переделан, часть комнат в нем не использовалась вовсе. – Тайна. Проходи сюда, – Сабах открыла дверь в кухню, – я тоже здесь побуду. В это время в доме послышались мужские голоса, и в дверном проеме показался Ахмед. Вслед за ним вошел грузный мужчина невысокого роста. У него в руках был средних размеров тяжелый чемодан, который он поставил на пол у входа. Они говорили довольно тихо, поэтому Таня слышала только отдельные слова. Маула внимательно выслушал Ахмеда, потом встал на колени возле больной, откинул одеяло, которым она была укрыта, и принялся ее ощупывать. Ракиха часто и тяжело дышала, рот ее был слегка приоткрыт, губы пересохли и обветрились. Она не открыла глаза, когда Маула к ней прикоснулся. После коротких переговоров с Ахмедом, когда Таня почти не слышала слов, Маула раскрыл свой чемодан и принялся вынимать из него странные приспособления. Первой показалась газовая горелка на манер тех, которыми в России пользуются туристы: маленькая, на устойчивом треножнике, соединенная с газовым баллоном гибким шлангом. Потом на специальную тряпку были выложены узкие железные полоски, загнутые с одного конца, их было несколько. Маула еще несколько раз ощупал грудную клетку Ракихи, постоял рядом в задумчивости и принялся нагревать на огне загнутые железки. – Сабах, что он делает? – ужаснулась Таня. – Он будет лечить Ракиху, – похоже, Сабах была испугана не меньше Татьяны. Видимо, она раньше только слышала о таком лечении, но никогда не видела. Видимо, из их семьи раньше никто тяжело не болел. – Чем? – не поняла Таня. – Прижиганием, – Сабах отвернулась, не в силах смотреть на зверскую процедуру. Между тем, Маула раскалил конец железяки почти докрасна и подошел к больной. Он встал так, что из-за ажурной решетки прижигание видно не было. Однако, трижды над больной поднималось белое облачко, и неприятно запахло паленым. Потом Маула наклонившись к больной, сделал еще что-то и распрямился. Ахмед вручил ему плату, знахарь собрал свои ужасные инструменты в чемодан и вместе с ним вышел из дому. Хадиджа тихо плакала в углу. Когда Таня и Сабах вернулись в комнату, Ракиха все также тяжело дышала, сильно пахло паленым. Когда Таня отдернула одеяло, увидела у нее на груди три чистые белые тряпочки. Они закрывали ранки, нанесенные каленым железом. – Хадиджа, скажи мне, а другие родственники у вас есть? – Тайна, другие родственники не помогут, здесь все решает муж. Ракиха взрослая женщина, она много лет назад ушла из семьи, – Сабах вздохнула. – Что ты у ребенка спрашиваешь. По-моему, Ракихе лучше не стало… Таня взялась за пульс, он стал нитевидным, почти не прощупывался. – Хадиджа, Сабах, я сейчас пойду искать настоящего доктора. Я не знаю, что с Ракихой, но от такого лечения она точно умрет. У меня есть деньги, за лечение заплачу сама. – Но Ахмед… – Сабах удивилась. – Ты ему ничего не скажешь? – Некогда. Пока я буду искать Ахмеда и объяснять ему, что нужен нормальный врач, Ракиха умрет. Лучше помогите мне, пусть дверь, в которую я сейчас входила, будет открыта. Хорошо? Девушки кивнули. Таня бросилась к выходу. В конце концов, есть определенные достоинства в мусульманской одежде. Женщине вполне достаточно закрыть лицо – и она практически неузнаваема. Тане не хотелось афишировать свое участие в этой истории, по крайней мере, до поры до времени. Вообще во время Рамадана лишний раз днем ходить по улице нежелательно, но ситуация не терпела ни малейшего промедления. Таня действительно не представляла, что с Ракихой. Но она знала точно: если немедленно не привести настоящего врача, она умрет, причем очень быстро. Больница была на противоположном конце города и находилась на территории английской колонии, куда можно было добраться пешком. У англичан Тане бывать приходилось, она заглядывала в магазин, где иногда удавалось покупать европейскую еду. В саму больницу Таня раньше никогда не заходила, хотя иной раз хотелось посмотреть, как все там у них устроено. Сейчас она почти взбежала на порог и открыла дверь. В чистом коридоре на лавках и на полу сидело много людей, было очень душно. В одну дверь входили только женщины, в другую – только мужчины. Татьяна задумалась: ждать очереди, пока ее примет врач, невозможно, совершенно нет времени. Пройти по-другому нельзя – не пропустят. В этот момент Таня заметила мужчину в белом халате с коротко подстриженной европейской бородкой. Это был шанс, может быть единственный. – Простите, я не знаю, как к вам обратиться, но мой вопрос не терпит отлагательств, – Таня говорила по-английскикак можно быстрее, боясь, что ее не дослушают и отошлют в очередь. – Я русская, закончила в России три курса медицинского института. Мне очень нужна ваша помощь, погибает молодая женщина. – Я вас слушаю, – англичанин, хотя и покоробился от Таниного произношения, но из уважения к европейке, или от любопытства остановился. – Что случилось? – Не очень далеко отсюда умирает молодая женщина, я только что ее видела. Наверное, ей еще можно помочь. Только что к ней приходил знахарь, он лечил ее прижиганием каленым железом, и ей стало совсем плохо. Это было просто ужасно! Я умоляю вас помочь ей, ваша работа будет оплачена. Доктор задумчиво посмотрел на Таню. – Как вы полагаете, чем она больна? – Пациентка без сознания, у нее сильная одышка, жар. Мне кажется, у нее пневмония, но я училась очень мало, всего три курса. По-русски у меня образование медсестры. Теперь у нее еще три раны на груди, три глубоких ожога. Доктор, я умоляю вас осмотреть ее. Может быть, мы еще успеем. – Хорошо, – согласился доктор, назвал цену за визит и принес чемоданчик с инструментами. – Мы поедем на больничной машине, надо спешить. – Конечно! – обрадовалась Таня. – Я покажу дорогу. Когда больничная машина остановилась напротив дома, Таня с тревогой посмотрела на вторую маленькую дверь, которую Сабах и Хадиджа обещали держать открытой. Если бы врач первым встретил мужа, скорее всего, был бы вынужден уйти без осмотра: Ахмед своего мнения не менял. У них было принято лечиться у знахаря, значит так и надо делать. На все воля Аллаха. Но, видимо, Аллах все же сжалился над несчастной женщиной. Черный вход оказался открыт, Таня с врачом поднялись на второй этаж. Ракиха все также лежала на груде цветных одеял: Сабах сняла с нее все, чтобы хоть немного остудить жар. – Доктор Смит, – представился англичанин, надевая белый халат, – Я хочу ее осмотреть. Ни Сабах, ни Хадиджа по-английски почти не говорили, но почувствовали, что этот иностранец, может быть, единственная надежда умирающей. Поэтому они дружно закивали головами и вышли из комнаты. – Чем я могу вам помочь? – спросила Таня. Доктор кивнул в ответ и откинул одеяло. Женщина не пошевелилась. Таня приподняла мокрую от пота рубашку: справа на грудной клетке между ребрами прилипли к ранам пропитанные сукровицей тряпки. Доктор Смит молча вынул фонендоскоп, вставил его в уши. Сначала он долго выслушивал, дыхание больной было очень частым и поверхностным. Таню поразило, что за время ее отсутствия, ногти, губы и кончик носа Ракихи стали синюшными, хотя прошло часа два, не больше. Слава Богу, что до сих пор не появился Ахмед, она просто не представляла, что делать дальше. Тем временем доктор стал тихонько выстукивать грудную клетку, стараясь ставить палец-плессиметр симметрично справа и слева. – Вы угадали, коллега, – обратился он к Тане. – Здесь действительно пневмония. Пациентка больна давно, процесс зашел далеко, у нее сильная интоксикация. Я могу попробовать ей помочь, но только в больнице. И не могу гарантировать ей жизнь. Где ее муж? – Я не знаю, – честно ответила Таня, – я звала вас без его ведома. – Послушайте, коллега, – доктор Смит сделал ударение на слове «коллега», – я понимаю, что ваше образование не закончено. Диагноз поставлен правильно, но вы живете в мусульманской стране, а не в Европе. Здесь все делается по воле Аллаха. У вас могут быть серьезные неприятности. Без согласия ее мужа я не имею права осматривать больную, и тем более не могу забрать ее в больницу, даже если ее лечение будете оплачивать вы. Понимаете? Таня понимала. Теперь надо совершить невозможное – надо найти Ахмеда и объяснить ему, что Ракиху надо забрать в больницу, и что знахарь ей не поможет. Как это сделать Таня не представляла. – Куллюна фи йад улла1, – неожиданно для себя сказала Таня. – Вы приняли мусульманство? – поинтересовался доктор. – Нет, но Ракиха мусульманка. Если Аллах захочет, он спасет ее. У меня есть минут пять? – Есть, – ответил врач, – даже немного больше. Я пока попробую ей немного помочь. Таня не стала смотреть, как доктор перебирает содержимое своего чемоданчика, и бросилась вниз. Где искать Ахмеда она смутно себе представляла: скорее всего, в катовой у его приятеля в доме напротив. Ее, конечно, туда не пустят, но она знала женщин из этого дома, можно попробовать договориться, чтобы его вывели на улицу. Видимо, Аллах твердо решил оставить в живых мать шестерых детей, из которых самой старшей после вышедшей замуж Амаль, Хадидже, было едва немного больше десяти лет. Ахмед с потухшим взором вышел на улицу. Таня не была знакома с этим человеком лично, оставалось только уповать на то, что Ракиха ему про нее рассказывала. Пока Таня раздумывала, как к нему обратиться, Ахмед посмотрел на нее задумчиво и присел на камень рядом с порогом. – Чего тебе? Таня взглянула ему в глаза: расфокусированный взор в задумчивости бродил по окрестностям, на Тане не останавливаясь. Она решила не делать никаких вступлений. – Ракиха очень больна. Знахарь не помог, ее надо везти в больницу. Иначе она умрет. – Все в руках Аллаха, – ровным неэмоциональным голосом ответил Ахмед. – Пусть умирает. – Аллах не хочет ее смерти, поэтому он прислал к ней врача. Аллах сделал так, что врач согласен забрать ее в больницу и обещает помочь. Ахмед, наконец, Таню рассмотрел. – Пускай забирает, если на то воля Аллаха. Кто будет платить? – Ты не будешь платить, Аллах сам все устроит. Но тебе надо разрешить врачу забрать жену в больницу. – Пусть забирает, – также ровно произнес Ахмед и отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. За все время разговора он даже не поинтересовался, с кем разговаривает. Таню он до этого ни разу не видел и не мог узнать, даже по голосу. Дальнейший разговор потерял всякий смысл. Таня развернулась и отправилась к Ракихе. Доктор уже не выглядел таким мрачным, как вначале. – Я сделал ей несколько инъекций, чтобы поддержать сердце, ей стало немного лучше. Где ее муж? – Муж согласен, чтобы ее везли в больницу, но он сейчас сюда не придет. Доктор Смит все понял. – Это даже к лучшему. Я пошел к машине, там есть носилки. Вы действительно учились в медицинском колледже? – В институте, – Таня покраснела. – Но всего три курса. И ни дня не работала. – Знаете, что это такое? – врач показал аппарат ривароччи для измерения артериального давления. – Конечно, – улыбнулась Таня. – Тогда измерьте давление и оставьте манжету у нее на руке. Таня почувствовала, как у нее забилось сердце. Доктор Смит вскоре появился вместе с водителем. Длинные железные носилки никак не пролезли бы по узкой лестнице, поэтому сначала хотели больную нести на простыне. Потом стало ясно, что двум мужчинам на узкой лестнице развернуться невозможно. Тогда доктор Смит завернул Ракиху, как ребенка, в цветное покрывало, поднял безжизненное тело на руки и пошел к выходу. Таня молилась русскому Богу и Аллаху одновременно, чтобы в этот момент не вернулся домой Ахмед или не помешал еще кто-нибудь. На улице доктор положил женщину на стоящие на земле носилки, и они вместе с водителем поставили их в машину. Когда Татьяна в больнице отдала деньги, не удержавшись, спросила: – Я могу ей еще чем-нибудь помочь? – Она ваша родственница? – поинтересовался врач. – Нет, – Таня пожала плечами. – Просто очень хочу, чтобы она выжила. – Тогда можете остаться с ней. У меня очень мало персонала, дежурить возле нее некому. Вы можете в первые сутки принести существенную пользу. – У меня маленькие дети, с ними сейчас домработница. Я могу только приходить сюда. – Да, конечно. Вы и так слишком много для нее сделали. У женщины сильнейшая интоксикация, мы начинаем антибактериальную терапию. На фоне массивной гибели микробов ей может стать еще хуже. Если сердце выдержит, она может остаться в живых. Таня кивнула в знак согласия. Действительно, что могла, и даже больше, она сделала. Теперь… Воля Аллаха. Дома было как-то удивительно спокойно, за окнами стемнело. Хамама вышла ей навстречу. – Все в порядке? – Таня устало опустилась в кресло. – С детьми все хорошо? Они кушали? Таня отсутствовала дома почти целый день. – Все хорошо, – подтвердила Халила. – Билькис сейчас спит, Салман пока еще нет, ждет маму. – Ты можешь идти, спасибо. Завтра приходи утром, мне нужно будет навестить больную. – Хорошо, – согласилась Халила. – я приду. Это на весь день? – Я пока не знаю, – призналась Таня. – Пойду в больницу. Пока не представляю, как все это будет. Халила не стала уточнять подробности, попрощалась и исчезла. Таня зашла в детскую. Салман и Билькис спали, каждый на своей кроватке. Билькис обнимала плюшевого мишку, которого папа тоже положил в контейнер – Таня нашла его среди прочих важных вещей. Она не расставалась с этой игрушкой до самой школы, теперь мишку обнимает доченька. Показалось душно, Таня вышла на свежий воздух, хотя дома от кондиционера казалось прохладнее. Ночь была полна звезд, но луны не видно. Таня опустилась на небольшую скамейку возле дома и пристально посмотрела на небо. «Господи! Я не знаю, как тебя на самом деле зовут, Иисус, Аллах или Будда. Не представляю, как на самом деле к тебе следует обращаться. Не может быть, чтобы вас там было несколько, ты один, просто называют тебя по-разному, – Таня шептала по-русски, глядя в бездонное небо. – Я верю, что ты есть, просто не знаю, как правильно тебя называть. Ты меня слышишь, потому что я прошу тебя о помощи. Умоляю тебя, Господи, сделай так, чтобы все было хорошо. Я не знаю, как именно, тебе оттуда, с высоты виднее. Чтобы все мы были живы, здоровы и по-возможности счастливы. Прости меня, если что не так. Ладно?» Таня всматривалась в звездное небо, как будто ждала ответа. И, как только она закончила, упала звезда. Потом еще несколько, потом еще. Таня не заметила, сколько просидела на этой лавочке, и уже когда почувствовала большую усталость, отправилась спать. Ракиха, по сути, женщина здоровая и сильная, выжила и довольно быстро пошла на поправку. Когда Таня пришла ее навещать перед выпиской, она случайно застала в палате врача, которого привезла к болящей три недели назад. Доктор Смит узнал ее и улыбнулся. – Как дела, коллега? Ваша пациентка поправляется. Таня улыбнулась. Она несколько раз говорила врачу, что она имеет только справку о трех курсах медицинского института, и даже медсестрой никогда не работала, но он, называя ее только так, настолько доброжелательно улыбался, что Таня слышала в его словах исключительно приязнь и уважение. – Спасибо вам большое, – Татьяна протянула ему плату, при этом искренне улыбаясь. – Вы спасли ей жизнь. – Нет, покачал головой доктор, – это вы спасли ей жизнь. Помедли вы еще немного, я не успел бы ей помочь. Силы у пациентки был на исходе, она устала бороться за жизнь. – Да еще это прижигание каленым железом! Это же раны! – Конечно, глубокие раны подорвали ее силы. Очень трудно бороться с крупозной пневмонией и еще тремя глубокими ожогами. Но ничего, ей ставили капельницы с антибиотиками, на сегодня все обошлось. Вы знаете, – доктор улыбнулся, – меня удивило одно обстоятельство. Я не впервые сталкиваюсь с прижиганием железом. Эта манипуляция даже имеет свое название – мезем-терапия. Как правило, она никому не помогает, но люди верят и приходят к знахарю снова и снова. У них на теле получается много ожоговых ран, но лекари-самозванцы их наносят не случайно, выбирая те места, где по их мнению затаилась болезнь. Так вот, хотя лечение никогда не приносит пользы, если больной и поправляется, то исключительно собственными силами, эти люди никогда не ошибаются в топической диагностике. – Чего? – не поняла Таня. – Если лекарь настоящий, не шарлатан, он совершенно точно угадывает место, где затаилась болезнь. Вы видели, как он осматривал пациентку? – Видела, – подтвердила Таня. – Он ее только ощупывал руками, и все. – Он ее не выслушивал? – Нет, это совершенно точно, я все видела. Он прикасался к ней только руками. – И при этом совершенно точно определил, что крупозное воспаление у нее с правой стороны. Правда, если бы прошло еще немного времени, пациентка могла погибнуть от двухсторонней пневмонии на фоне дыхательной недостаточности. Но вы успели вовремя. Как вас зовут? – Меня зовут Татьяна. Я русская, живу здесь второй год. – Вы приехали сюда с мужем? – Да, с мужем и двумя детьми. – А чем вы занимаетесь? Трудно поверить, что вы не работаете. – Почему же? Хотя, вы правы. Я – портниха, шью свадебные платья. А Ракиха помогала мне в этом. – У вас, видимо, неплохой доход? – Трудно сказать, насколько он хороший. Но, по крайней мере я точно знаю, что мои дети будут сыты и одеты, у меня вполне европейский дом. Все хорошо кроме одного: я не могу покинуть границы мухафазы без согласия мужа, тем более не могу выехать из Ймена. Хотя очень хочется съездить на Родину. – И что, муж против? – удивился врач. – Он у вас мусульманин? – Мусульманин, хотя и с европейским образованием. И при этом он был доволен изменениями в доме, но обозлился, потому что это все сделала я в его отсутствие. А сам не приложил ни малейшего усилия, чтобы добиться всего этого самостоятельно. Чуть что – воля Аллаха. – А что вы думаете про волю Аллаха? – улыбнулся доктор. – Да ничего не думаю, – махнула рукой Таня. – Я не знаю, как его там на самом деле надо называть, но совершенно точно, что он там один. Просто для одних он Иисус, для других – Аллах, для третьих Будда. Но он все равно молодец, что оставил нам Ракиху. Ей еще детей поднимать, старшей дочке чуть больше десяти лет. У отца один кат на уме. – Хорошо, – согласился доктор. – Татьяна, у вас есть документ из института о неоконченном высшем образовании? – Нет, неоконченное высшее образование это уже после четвертого курса, а у меня всего три. Я в России, наверное, могла бы работать медсестрой. – Так вот именно это я и хотел вам предложить. Мне очень нужны переводчики, поскольку наши врачи не знают арабского, а вы неплохо говорите по-английски, прекрасно знаете арабский. Если, мало ли что, возникнет такая необходимость, вы можете прийти в наш госпиталь и работать здесь. У нас такие сотрудники на счету. Если я вам понадоблюсь, можете искать меня здесь. – Спасибо, – Татьяна благодарила искренне, – мне очень приятно ваше предложение. Но мне не с кем так надолго оставлять детей, они пока еще совсем маленькие. Вот когда детишки подрастут, может быть, мы продолжим наш разговор. Я ведь занимаюсь шитьем дома, мои дети под присмотром. Доктор задумчиво протянул ей руку, и Таня с удовольствием, от всей души, немного неуклюже ее пожала. Ракиха была еще слаба, поэтому ее отвезли домой на больничной машине. На этот раз маму встретила не одна Хадиджа, а все ее многочисленное семейство. Ахмед тоже присутствовал, но при этом никаких эмоций по поводу ее выздоровления не было. Тане показалось, что у него их больше вообще нет, только огромный катовый желвак за правой щекой. Страшные раны на груди Ракихи понемногу заживали, Таня каждый день приходила к ней, чтобы делать перевязки: ослабленный серьезной болезнью организм восстанавливался медленно. Больше всего Ракиха страдала от слабости. Ахмед, наверное, не совсем растерял человеческие чувства, потому что он снова обратился к знахарю: жена не поправляется. – Тайна, не уходи, – жалобно просила ее Ракиха, и такая просьба не была лишена основания. Мезем-терапия могла возобновиться. Поэтому на этот раз Таня наотрез отказалась выходить из комнаты и присутствовать во время работы знахаря. Она решила категорически воспрепятствовать членовредительству, но пока не представляла, как это сделать. Маула пришел примерно часа через два. Ракиха не могла помнить, что с ней происходило, когда она болела, но инстинктивно она вдавилась в подушку. Когда Ахмед вышел, Знахарь поставил на пол свой ужасный чемоданчик и улыбнулся, причем так доброжелательно, что обезоружил Таню окончательно. Он совершенно не настаивал, чтобы Таня ушла, скорее наоборот, ему хотелось поговорить. – Ракиха поправляется? – Маула выглядел очень довольным. Он подошел к дрожащей женщине, положил руки ей на грудную клетку, легко ощупал ее прямо через легкую сорочку, ни разу не задев болевшие после прижигания ранки. Видимо, Ракихе было не больно, скорее даже приятно, потому что она внезапно заулыбалась. – Ракиху вылечил английский доктор, она была в больнице, там ее спасли, – с невольным укором произнесла Таня. – Это хорошо, – закивал Маула. – У Ракихи болезнь была в легких, больше вот здесь. Маула показал на правую сторону грудной клетки. – Но я не умею лечить такие сложные болезни. Это хорошо, что ее лечили англичане. – А почему же вы не сказали об этом ее мужу? Почему он не вызвал врача из больницы или не отвез ее туда? Ведь мне пришлось его уговаривать, чтобы он дал свое согласие. – Я рассказал ему, что шайтан у Ракихи сидит в груди, и прижигание скорее всего не поможет, – Маула, похоже, говорил правду. Если бы Ахмед не услышал от него все это, на уговоры Тани он вряд ли бы согласился. – Ракиха поправляется, но ей нужны силы. Ей нужно хорошо есть, но это еще не все. Таня следила, чтобы Хадиджа давала маме свежие фрукты, мясо. Маленькая девочка с сестрами взяли на себя заботы мамы по хозяйству. Но силы к Ракихе возвращались слишком медленно. – Хело1, – Маула улыбнулся, – очень сладкий Хело. Ей будет легче. Вы Тайна? Русская? Я слышал о вас. – Да, я русская, – согласилась Таня. – Ракиха работает со мной, много помогала мне. Я не могу бросить ее в таком состоянии. Кофе возбуждает, я не уверена, что… – Вы знаете легенду, как люди в Йемене узнали кофе? – перебил ее Маула. – Я расскажу ее вам. Однажды арабские козы нашли кофейное дерево и испытали возбуждающее действие его плодов. Монах Калдим, пасший коз, на жарких склонах гор, был очень удивлен, заметив, что вечером, при закате солнца, козы не повалились отдыхать, как обычно, а продолжали резвиться. Пастух решил проверить, чем питаются козы. Он увидел кусты с блестящими листьями и манящими красными ягодами. Калдим собрал их, пожевал, замочил в воде, которую затем выпил, раскрошил, залив горячей водой, сделал что-то, но ягоды оказались, горькие. Разочарованный, бросил пастух ветки с ягодами в костер, а сам присел у огня, отгоняя сон, чтобы охранять свое стадо. После того как сырые ветки сгорели, от тлеющих ягод повеял пьянящий аромат. Разворошив золу, Калдим обнаружил, что семена поджарились и стали темными и душистыми. Он попробовал их и нашел, что жар дал семенам крепкий удивительный вкус. Пастух размельчил их и залил горячей водой. Напиток получился горький и неприятный на вкус, но через мгновение Калдим почувствовал себя бодрым, подобно своим неутомимым козам. Спустя много лет шейх Омар, врач и священник, зачарованный красотой и невероятными трелями птицы, обратил внимание на необычно благоухающие цветы и привлекательные плоды. Он попробовал добавлять их в отвар из растений, который он готовил для больных и заметил, что его подопечные чувствовали себя после такого лекарства значительно лучше. Слух об чудодействии его отвара обошел всю Аравию, а Омара провозгласили святым. Поэтому давайте Ракихе утром чашечку сладкого кофе, она почувствует себя значительно лучше. Время шло, месяц Рамадан закончился. Стали снова поступать заказы, Таня принялась за работу. Сабах, как могла, помогала ей, и к позднему вечеру, потирая красные от долгой работы глаза, Таня понимала, как она устала. – Мама, – Билькис стояла на пороге ее комнаты в ночной сорочке. – Халила уже ушла. Таня удивилась, как приятно было слышать русскую речь от собственных детей. Хотя они прекрасно говорили по-арабски, оба дружно предпочитали в общении с матерью русский. – Что ты хочешь, девочка моя? Иди сюда, – Таня обняла ребенка и поцеловала ее в бархатную щечку. – Что бы тебе хотелось? – Мам, нам с Салманом очень хочется, чтобы ты рассказала нам сказку. Пожалуйста! Нашу сказку, русскую! Таня с ужасом подумала, что со всеми домашними делами, болезнью Ракихи, шитьем и прочим, детьми занималась только прислуга. Это было очень не хорошо, в общем, стыдно. Она немедленно отложила шитье. – Сейчас расскажу. Пойдем в детскую, – она поднялась, взяла на руки дочку, – смотри, какая тяжелая стала. Выросла совсем моя маленькая Билькис. Салман тоже не спал. Он внимательно смотрел на маму, которая уже давно не заглядывала перед сном в детскую, не играла с ними в игрушки, не рассказывала сказки. – Что вам рассказать? – Таня решила на всякий случай переспросить. – Сказку! – утвердился в своих желаниях Салман. – Про Золушку? – уточнила Таня, присаживаясь на край его кровати. – Или про спящую царевну? Салман молчал, он давно знал эти сказки наизусть. Ему просто хотелось услышать мамин голос. Билькис притаилась молча на руках у Тани, обняла ее за шею. – А Халила вам рассказывает сказки? – Да, – согласился Салман. – Про Билькис. «Было не было, жил в счастливом Йемене великий царь…» – каждый вечер слышала Таня, когда проходила мимо детской, так начинала свои сказки Халила. Это наше «В некотором царстве, в некотором государстве…». Удивительные легенды о необыкновенной женщине, прекрасной Билькис – царице Савской, которая не уступала по мудрости самому царю Соломону. Когда Халила рассказывала, Таня старалась брать ручную работу, чтобы не шуметь: в тишине дома при открытых дверях был хорошо слышен ее старческий голос. Таня уже достаточно хорошо понимала йеменский арабский, чтобы оценить всю красоту е удивительных рассказов, но почему-то ее постоянно сопровождало чувство, что она это уже знает. Почему? – Мам, расскажи лучше по бабу Ягу, – Салману давно надоели легенды Востока. Мама у него все-таки русская, ее сказки были интереснее. – Про Иван царевича? – вздохнула Таня. – Про Иван царевича, – согласился сын. – И про Василису прекрасную. И еще расскажи, где ты жила раньше, ладно? Таня посмотрела на ребенка. Обстоятельный Салман уже пытался гулять самостоятельно, общаясь с такими же по возрасту местными сорванцами и старше. Поэтому шишек, синяков и ссадин у него было предостаточно. На жарком влажном воздухе почти все ссадины пытались загноиться. Пришлось достать из аптечки зеленку. – Хорошо. Только ты должен сидеть смирно и не ерзать. «В некотором царстве…» Мальчик внимательно слушал про хитрости Кащея бессмертного, козни Бабы Яги и постепенно приобретал боевую зеленую раскраску: все больше и больше на нем оказывалось зеленых пятен. Но на это Салман не обращал никакого внимания: шрамы украшают настоящих воинов. Али в этот раз возвратился раньше, через три месяца. Его приезд и в этот раз был для Тани полной неожиданностью, причем неожиданностью радостной. Тане казалось, что все трудности уже позади, и ее муж снова стал прежним Аличкой: заботливым и нежным. Али и в самом деле смотрел на жену совсем по-другому, будто стена между ними растаяла. По крайней мере, Тане так показалось. – Тайна! – Али обнял жену и прижал к себе. Было видно, что он очень соскучился. Тане польстило его такое состояние: не стоило, наверное, ему так странно вести себя тогда, в прошлый раз, после полугодового отсутствия… – Я хочу чтобы мы всей семьей посетили наших родственников в Таизе. – Это далеко? – поинтересовалась Таня. Оценка расстояний в Йемене обычно очень своеобразная. На самолете всего час, разве это далеко? Так ведь на самолете! А не на верблюде. – Мы поедем на машине, часов четыре-пять ехать, и мы там. Слава Богу! Купленная недавно машина уже не вызывает бурю негодования, в общем, транспортное средство нравится. Конечно, надо ехать. – Хорошо, когда едем? – Таня прикидывала, сколько дней ей понадобится, чтобы закончить работу. – Дня через пять. Тебя устроит? Пять дней Таню устраивали. За это время можно успеть все, если не лениться. Таня постаралась, закончила свою работу даже на день раньше. – Тайна, ты готова? Едем завтра, – Али поцеловал жену и исчез из дому. Старенький, но симпатичный блестящий автомобиль лениво шуршал по дороге. Трасса вилась от одного поселка к другому, причем в открытые окна на въезде и выезде в каждой деревне врывался противный запах гниющей на жаре городской свалки. Наконец, они подъехали к Таизу. Этот город, как и Аден, находился в кратере крупного вулкана, территориально располагаясь приблизительно посередине между Саной и Аденом. В кратере разместился старый город, напоминавший гигантскую воронку, на стенках которой лепилось множество домов. Таиз существенно отличался от Адена по климату, располагаясь значительно выше него, над уровнем моря. Из-за этого там было относительно прохладно со среднесуточной температурой воздуха около двадцати градусов, ярко выраженной сменой времен года, теплым летом и прозрачной прохладной зимой. Было что-то мистическое в смене времен года, в городских домах и их жителях. У всех были теплые вещи, ночью в городе становилось прохладно. Старожилы говорили, что не так давно в районе Таиза зимой выпал совершенно настоящий снег. Он хоть и пролежал совсем чуть, но был абсолютно настоящим! Таня не слишком понимала цели их визита, но согласилась сопровождать мужа с удовольствием. Ей хотелось хотя бы немного посмотреть страну, в которой она живет уже столько времени. Когда они проезжали один из небольших путевых городов, Таня увидела совершено удивительное для нее зрелище. Рядом с невысоким стоящим на отшибе домиком стояла живая очередь из десяти-двенадцати человек, все они были мужчины, причем разного возраста. От совсем юного, лет четырнадцати, до неопределенно старческого. – Али, смотри, – Таня махнула рукой в ту сторону. – Что это? Первый раз в этой стране вижу очередь. – Отвернись, пожалуйста, – Али оставался абсолютно спокоен. – Приличной женщине не стоит даже смотреть в ту сторону. – А что такого там происходит? – удивилась Таня. Машина уже успела отъехать от того места на приличное расстояние. – Это дом терпимости, – объяснил Али. – В России делают вид, что свидание с проституткой похоже на романтическую встречу, а в конце могут мужчина может ее избить или ограбить. У нас общение с проституткой – это просто надобность, похоть, которую следует удовлетворить, и на это почти не требуется времени. Зашел – вышел – свободен. Этими услугами пользуются или молодые и неопытные, чтобы научиться что к чему и с женой не опозориться, или старые, одинокие, которым просто не с кем. – А как же… это, – Таня имела в виду некоторые болезни. – А никак. Приличные люди в такой очереди не стоят. Смотри, мы уже почти приехали. Таиз показался Тане одним из самых богатых городов Йемена. Когда их машина спустилась по горному серпантину в старый город, Таню поразили жилые дома: в них были вставлены тонированные стекла. Например, в ее родном Ленинграде такие стекла на современных высотных зданиях появились значительно позже, чем в Таизе, лет эдак через двадцать. Таиз – город невысокий, впечатление высоты возникает от того, что достаточно много зданий распределено по каменным стенам кратера и крепится к ним, как ласточкины гнезда. Сразу это величие не воспринимается, но посмотреть бы с самолета –удивительное, наверное, зрелище. Таня к этому времени уже хорошо усвоила, что в Йемене все живут кланами, большинство взаимодействий основано на родственных связях. Учитывая всячески культивируемые близкородственные браки, во многих семьях очень быстро вылезают наружу генетические аномалии. Сами йеменцы это не считали чем-то ужасным и родственных привычек не меняли. Али сказал, что они едут в гости к родственникам. Кланы, конечно, в Йемене большие, люди могут проживать в разных городах, иметь совершенно разное социальное происхождение, но оставаться родственниками, сохраняя какие-то неуловимые близкие черты. Поэтому Тане показалось немного странным, что люди, встретившие их семейство в Таизе, внешне на «их» клан были совершенно не похожи. Северяне имели другие, более послушные черные волосы, немного более светлую кожу. Их более «закрытый» стиль в одежде определялся относительно прохладным климатом. Конечно, в городе проживало много приезжих, но встретившие их семью, оказались коренными жителями Таизского кратера. Дома их отражали скорее средний доход, в отличие от деревенской бедноты, жившей на самых окраинах. Пока ехали, Таня с удовольствием рассматривала дорогие особняки местной знати с красивыми автомобилями, которых не было видно ни в Адене, ни в Сане, а про Россию и говорить нечего. Родственники-знакомые, внешне на Али совершенно непохожие, оказались людьми веселыми и гостеприимными. Они пригласили отдохнуть в симпатичный среднеобеспеченный дом с мебелью и старенькими английскими кондиционерами в комнатах. Когда Таня с детьми устроились для отдыха, в комнату вошел Али. – Тайна, мы отдыхаем здесь совсем немного, потом нам надо ехать дальше. – Дальше? Куда? – не поняла Таня. – Дальше пустыня. – Мне надо повидать родственников, там есть еще одно небольшое село, вам будет, где отдохнуть. – Может быть, подождем немного, пока немного спадет жара? – спросила Таня. И на самом деле, днем ехать почти невозможно. В любом транспортном средстве на солнце, несмотря на кондиционер, мгновенно образуется СВЧ-печь, взрослому человеку тяжело, тем более детям. И вообще не понятно, зачем маленьких таскать в такую даль. – Али, может быть, ты поедешь без нас? Таня продолжала уже по-русски. Хотя по-сравнению Аденом климат был не такой суровый, все равно для европейца тяжеловато. Но Али взглянул на нее непривычным, каким-то злым взглядом. – Мы поедем все вместе. Ясно? Предельно ясно, тем более по-русски. Татьяна со вздохом согласилась. Когда они загрузились в старенький ржавый микроавтобус непонятной марки, Таня даже удивилась: Салман и Билькис чувствовали себя неплохо. Наверное, ребенку легче адаптироваться к климату, чем взрослому человеку, но детишки выглядели вполне веселыми. Таня успокоилась и стала оглядываться по сторонам. Микроавтобус иностранного производства был старше нее раза в два. Вообще, что характерно, Таня ничего не видела в этой стране своего, отечественного. Не престижно в Йемене работать, но очень престижно быть богатым, ничего для этого не делая: потому что таким людям благоволит Аллах. Кроме Тани с детьми в автобусе сидели еще четверо мужчин в клетчатых юбках, серых европейских пиджаках и чалмах с кисточками. Все были веселы, но что они обсуждали, Таня не понимала: говорили неразборчиво, из-за грохота автобуса на ямах горной дороги слова не непривычном диалекте терялись. Между тем автобус, рыча и булькая, двигался по грунтовке, забиравшейся все выше и выше, оставляя слева выжженный солнцем песок и ржаво-коричневые горы, справа – пустынный горизонт, ровный, как тарелка. Периодически мимо проплывали белые скелеты каких-то животных. На Танин вопрос, что это, Али ответил коротко: – Верблюды. Таня не стала спрашивать, что они тут ели при жизни и отчего подохли вдоль дороги, и продолжала смотреть в окно. Примерно минут через пятнадцать автобус обогнал странного мальчика-бедуина лет десяти-двенадцати. Он медленно брел куда-то с веревочной авоськой, в которой лежали бутылки. Куда? Аллах знает. Они остановились возле нескольких домов, образовывавших закрытый двор-крепость, внутри которого была видна растительность: несколько деревьев, почти не отбрасывавших тени. Сюр: дерево есть, а тени нет. Оказывается, мелкие зеленые очень жесткие листочки обращены к солнцу ребром. Чтобы не сгорели… Во дворе желтая жесткая трава и странный пряный воздух. Почти сразу к остановившемуся автобусу подошли оборванные вооруженные до зубов люди в чалмах с кисточками. Таня невольно вздрогнула: местный колорит. Они поставили автоматы к стене, достали мешки со свежим голубым катом. – Кто это? – по-русски шепнула Таня. – Это… – Али замялся. – Как тебе сказать. Это особый арабский спецназ. Их закидывают на две недели в пустыню с одним ножом, кто выживет – тому повезло. Отчаянные ребята, они с этим ножом в пустыне ловят змей и собак и едят их сырыми, еда и вода одновременно. Таня посмотрела на арабов с удивлением. Зачем они здесь? Кого охраняют? Или от кого прячутся? Но те были заняты своим делом: что-то эмоционально обсуждают. Между делом Таню пригласили в дом, где было не так жарко, женщина в цветном покрывале накрыла на стол. – Тайна, нам нужно поговорить, – Али загадочно улыбался. – Нужна твоя помощь. Все оказалось просто. Почему сразу было не объяснить цель поездки – Таня так и не поняла. Оказывается, в их клане готовились две свадьбы. Причем, один из родственников, собирался жениться на простой девушке-бедуинке, а второй, человек состоятельный, владелец одного из коттеджей на престижной окраине Таиза, брал в жены старшую дочь другого влиятельного господина. Девушке-бедуинке рассчитывать на дорогое платье не приходилось, но свадьба в жизни бывает, или, по крайней мере, должна быть, один раз. Состоятельный господин заказал платье у одной известной портнихе Таиза, и денег на него не жалел. А вот что скажут люди про их свадьбу? Акрам искренне расстраивался, что его будущая невестка будет выглядеть хуже сидящей рядом красавицы. Таня рассмеялась. – Я попробую помочь такому горю, но на невесту нужно посмотреть. Потом – ткани, мерки, примерки. Шить буду только дома. Акрам сразу же согласился. Будущая невеста воспитывалась бедуинами в лучших ваххабитских традициях: живых людей кроме родителей и сестер с братьями не видела. Поэтому привозить ее к портнихе отец сначала не хотел, но теперь уже готов был согласиться. Таня понимала: по сути, это вызов конкурентки, кто лучше, кто профессиональнее приготовит невесту к свадьбе. Правда. йеменка – профессиональная портниха, Таня – со своим незаконченным медицинским образованием, русская, в чужой мусульманской стране… Так принимать этот вызов или нет? Разумеется! Таня согласилась не раздумывая. Дорога предстояла дальняя: невеста жила в отдаленном селе, километрах в ста от Таиза, высоко в горах. Салман с Билькис были оставлены со своими ровесниками: они мгновенно влились в компанию из четырех веселых шалопаев от шести до двенадцати лет и двух очаровательных девочек. Хозяйка дома, их мать выглядела довольной: ей о необыкновенных Таниных талантах рассказывали родственники. Пока портниха поедет к невесте, дети поиграют до вечера. Когда их больше трех, в общем количестве уже нет принципиальной разницы. Сначала Таня беспокоилась, как оставить детей с незнакомыми, по сути, людьми, но потом согласилась, поглядев на довольные физиономии мальчишек, копошащихся в пыли. Одному на вид было лет десять, другому – лет семь, не больше. Одеты – как взрослые, у каждого белое до пят одеяние, из под которого выглядывали стоптанные сандалии, пиджаки немного великоваты, серые, с лацканами, рукава длинноваты, поэтому подогнуты. Жесткие черные волосы в короткой стрижке. За толстым желтым поясом – изогнутая маленькая джамбия в голубых ножнах. Такие вот два самородка, общаются, разговаривают. Чуть дальше во дворе на каменной скамеечке – две девочки, волосы спрятаны под белые платки с красивым кружевом, спускающиеся на плечи, до самого пояса, цветные платья нежно фиолетового и голубого цвета и прехорошенькие шаровары над маленькими сандалиями. Возле привязанного к дереву симпатичного верблюжонка. Хорошенький верблюжонок, маленький… Но животинка ребят не интересовала, они что-то строили из песка и камней. Вообще, кроме обезьян в этой стране существовало еще одно стихийное бедствие: дикие верблюды, Тане их видеть приходилось. Злобные твари живут стадами, перемещаются быстро, вытаптывая на своем пути остатки жухлой травы. В отличии от домашних, эти умеют метко плеваться и обычно носятся табунами вдоль дорог, иногда забегая в мелкие поселки, на окраины небольших городов. Это их выжженные солнцем скелеты периодически встречались на фоне каленого солнцем песка. К бедуинскому поселку приехали к вечеру. Тане понравилась спокойная и кроткая девушка-невеста с огромными черными глазами. На такую стройную фигурку шить платье – одно удовольствие. – Месэ эль Хейр1, – поздоровалась с ней Таня. Вечер действительно был добрым: жара уже начала спадать, в каменно-глиняном доме было довольно прохладно. Девушка испуганно улыбнулась и ничего не ответила. – Меня зовут Тайна, – Таня уже не пыталась произносить свое имя на русский лад, мягких согласных в арабском языке не существовало, все равно по-своему переделают. Имя «Тайна» ей самой нравилось. – А тебя как зовут? – Исхан, – ответила девушка. – Меня зовут Исхан. Таня достала сантиметр и бумагу с карандашом. – Хорошо, Исхан. Значит, будем готовиться к свадьбе… Вскоре на улице совсем стемнело. Таня вышла из дому, чтобы найти мужа. Али сидел у костра неподалеку от жилища и задумчиво жевал кат. – Ты чего такой грустный? – Таня присела рядом и заглянула ему в глаза. Они были сосредоточенно жесткими. – Я? – Али безразлично взглянул на жену, и ей стало немного страшно. Это был совсем не тот человек, с которым она познакомилась когда-то в Ленинграде недалеко от студенческого общежития. Таня подумала, что он уже совсем забыл русский язык, но Али его не стеснялся. – Аличка, – Таня пыталась поддержать беседу. – А нам не пора домой? – Сейчас поедем, – Али быстро взглянул в сторону автобуса. – Закройся. Таня удивилась: он раньше никогда на паранже не настаивал и на ее одежду не обращал внимания. Теперь Али ее внимательно рассматривал. – Конечно, – Таня уже умела это делать. Так, чтобы остались только одни глаза. Она даже иногда делала это с удовольствием: как игра в прятки, я тебя вижу, а ты меня – нет. Но когда Али приказал… В душе рос протест. Когда все арабы расселись в автобусе, чтобы ехать обратно, оказалось, что приключения только начинаются. При посадке в темноте выяснилось, что фары у старенького транспортного средства горят только в случае, если одной рукой держать проводки, потому что иначе нет контакта. Скрутить и замотать изолентой… Это не интересно, это для трусов. Да-да, именно трусы придумали изоляционную ленту, с тормозами, пожалуй, вместе. Лучше прямо так. С визгом покрышек на поворотах. А между тем все мужчины изрядно преуспели с катом, в том числе и водитель. Дорога убегала в темноту, причем справа – стенка, слева – обрыв, метров пятьсот. Может быть, Тане показалось, что пятьсот, а на самом деле меньше. Но если и меньше, то не на много, мысль о близости пропасти сама по себе щекотала нервы. Между тем, сидящим в салоне было весело, они уже начали праздновать будущие свадьбы, кто-то достал музыкальные инструменты, напоминающие по звуку русские балалайки, все начали петь. Горная дорога, грунтовка – камни да рытвины. Водитель, у которого душа тоже поет, отпускает руль, отпускает проводки фар, руль и хлопает в такт музыке: два раза над головой, два раза за спиной. Потом снова хватает руль и фары и едет дальше. Когда машину сильно тряхнуло на дороге, и она сильно наклонилась на левый бок, у Тани душа ушла в пятки от страха, ей показалось, что маленький ржавый автобус уже медленно падает в пропасть. Она съежилась, закрыла глаза и украдкой перекрестилась. В этот момент она почувствовала сильный и довольно болезненный удар по плечу. Она открыла глаза и увидела перекошенное от злости лицо Али. – Ширк1, – Али был очень серьезен и на шутки не настроен. – Да падет проклятие Аллаха на иудеев и христиан, которые превратили могилы своих пророков в храмы! Таня оглянулась, никто из мужчин на слова Али не реагировал, продолжая веселиться, и ее полуинстинктивной вольности не заметил. В шуме движения его слова остались незамеченными, автобус продолжал трястись и булькать по грунтовой дороге, от неожиданного удара разболелось плечо. – Почему ты вдруг так? – Таня от неожиданности заговорила по-русски, потирая ушибленное место. – Почему? Али не ответил, отвернулся к окну и снял с головы чалму – он был обрит наголо. Таня вздрогнула: еще сегодня утром у него были слегка волнистые черные волосы, ей тогда даже показалось, что они слегка длинноваты. А сейчас их не было вовсе. Хотелось, очень хотелось спросить, что произошло за те полчаса, которые она провела с Исхан, но пока не нужно было спрашивать. Не нужно. По крайней мере, сейчас. И Таня промолчала. Минут через сорок они вернулись в поселок, откуда выехали днем, Таню проводили в дом. Дети уже спали, обнявшись, вместе с хозяйскими отпрысками. Таня на правах гостьи со статусом мастерицы, которая будет готовить свадьбу их родственников, вышла опять на улицу. Было темно и довольно прохладно, мужчины собрались у костра, многие без головных уборов. Таня удивилась: все они обриты наголо. Женщин не было видно, мужчины на Таню внимания не обратили. О чем шел разговор, не слышно, Таня побоялась показывать интерес к их общению, еще немного прошлась по двору и отправилась к детям спать. Когда, наконец, все оказались дома, Таня обрадовалась. Всю дорогу ее не покидало непривычное чувство тревоги, хотя беды вроде как ждать было неоткуда. Али стал совсем чужим, все время задумывался, без ката Таня его уже не видела. – Аличка, скажи, ты больше не будешь уезжать? – Таня старалась сформулировать мысль как можно мягче, но он посмотрел на нее тяжелым взглядом. – А что? Хочется одной пожить? – Нет, ну что ты, дорогой. Просто мне очень нравится твоя рыбка. Ты ведь, когда поедешь, привезешь нам чего-нибудь вкусненького? Но Али не ответил и вышел из комнаты. На другой день Таня должна была отправляться за тканями. Пришедшая с утра Ракиха согласилась сопровождать ее на рынок. Таня оглянулась, Али нигде не было видно, Салман убежал на улицу. – Билькис, одеваемся. Сейчас мы пойдем на рынок, будем покупать ткани для Исхан. Хорошо? Билькис засмеялась. – Мама, а мы Салмана возьмем? – Нет, не возьмем. Пусть он пока играет с мальчишками, мы ему там чего-нибудь купим. – А чего? – Билькис совершенно самостоятельно надела новое цветное платье. – Не знаю, посмотрим. И тебе что-нибудь купим. – А папа пойдет с нами? Таня улыбнулась, глядя, как Ракиха заворожено на них смотрит. Ей очень нравился русский язык, особенно когда Таня разговаривала с детьми. – Нет, доченька. Папа занят. Таня действительно, даже не знала, где он сейчас. Но это и не важно: надо начинать шить, остался всего месяц до той свадьбы. В принципе Таня уже знала, что и как она сделает. Рассуждения довольно просты и логичны. Свадебная церемония для обеих невест произойдет в довольно большом зале, уже известно, где именно. Девушки будут сидеть в креслах рядом, все восторженные зрители смогут оценить их наряды с приличного расстояния, потому что зал велик. Поэтому нужно сделать наряд таким, чтобы детали были крупными и бросались в глаза издалека. Все, что сделано мелко, с большого расстояния видно плохо, сливается. Даже драгоценные камни, если они мелкие, издалека видны плохо. Значит… – Ой! Таня стояла в размышлении у самого выхода и не заметила, как Али вошел, увидел ее, Ракиху, помогающую Билькис заплести волосы, и большую пустую сумку возле дверей. Он быстро подошел вплотную и молча ударил ее в плечо, очень больно, как раз в то самое место, куда бил накануне. – Али, что ты делаешь? – Таня вскрикнула от неожиданности. – Ты что, с ума сошел? Но муж разговаривать не собирался. Он смотрел поверх нее остановившимся взглядом, который не в силах был ни на чем сфокусировать, за щекой – привычный катовый желвак. Походив по комнате, словно в раздумье, Али вновь приблизился к Тане, но она отскочила в сторону, не дожидаясь удара. – Постой, Али, мне нужно сходить на рынок, купить ткани для свадьбы твоих родственников. Ты же меня не зря в Таиз возил, буду шить для Исхан свадебное платье. Сам просил. А Ракиха мне помогать будет. Ты что, забыл? Таня попыталась заглянуть мужу в глаза, но он смотрел мимо, продолжая пережевывать привычную жвачку. – Аля, женятся два твоих брата. Один берет в жены бедуинку, шить для нее платья досталось мне, а второй – невесту из семьи Ибрагима. Для нее будет шить портниха из Таиза. Понимаешь, мне нужно очень хорошо сшить наряды для Исхан, та портниха Йеменка, а я русская. Понимаешь, нас обязательно будут сравнивать. Надо хорошо сделать, очень хорошо. Али молчал, никак на Танин монолог не реагируя. Его лицо не выражало никаких эмоций, пугая каменным спокойствием. – Господи, да почему же ты молчишь! – Таня произнесла эти слова почти про себя, по-русски, но Али услышал. На этот раз Таня не просто покачнулась от удара. Она не устояла на ногах, ударившись о стенку. Причем снова в плечо, в то самое место, снова очень больно. Таня не стала переспрашивать, взяла за руку Билькис и вместе с Ракихой вышла из дому. Некоторое время женщины шли молча. Билькис вприпрыжку скакала вокруг матери, хватая ее за черные одежды. – Мам, а что сделал папа? – не удержалась девочка. – Он сердится? – Сердится, папа сердится, доченька. Ракиха, я не понимаю, что происходит. Я не узнаю Али. Когда он первый раз приехал, был очень недоволен. Потом еще хуже. – А чему ему радоваться? – Ракиха поправила на голове покрывало. – У нас не принято так жить. Понимаешь, мой Ахмед тоже не доволен, что я зарабатываю больше, чем он. Но ему сказать нечего, потому что дом содержать надо и детей кормить. Девочек моих скоро замуж отдавать, а что ж мне теперь на один калым рассчитывать? Он ведь сам проедает все, что зарабатывает1. – Ракиха помолчала и глубоко вздохнула. – Он тоже так делает. – Что так делает? – не поняла Таня. – Вот, – Ракиха подняла рукав. У нее на запястье красовался огромный синяк. Было видно, что ее больно хватали за руки. – Только это еще не все, он меня просто за руку взял. А бьет он всегда в одно место. – Это почему? – не поняла Таня. – А чтобы больно было, а синяков много не было. – Я вообще не понимаю, как можно бить женщину, которая поддерживает твой очаг, рожает детей, а потом еще кормит их и растит. Зачем? – Таня остановилась. – Ты можешь объяснить, что происходит? Ракиха пожала плечами. – Не знаю, может, и могу. Вот смотри, Ахмед всегда таким был, он за границей не учился и вообще никуда не выезжал. Так? – Так, – согласилась Таня. – Али довольно долго жил в Европе, но не только в Советском Союзе. Он же еще в Англии учился. – Ну, англичан и здесь полно, – заметила Ракиха, имея ввиду небольшую английскую колонию неподалеку. На самом деле последнее время количество англичан значительно поуменьшилось, с одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года они постепенно покидали северную часть, хотя и делали это не охотно. В английской колонии осталась только маленькая больничка, где работал врач, спасший Ракиху, был магазинчик и жили человек шесть служащих. Много домиков в колонии, построенных до шестьдесят седьмого года, уже давно пустовали. Вообще-то англичанам было что терять в Йемене. Баб эль Мандебский пролив, Африканский рог, Индийский океан, нефтяные месторождения в Шакре, которыми уже заинтересовались «советские друзья»… К тому моменту, когда Таня приехала в Йемен, основные вопросы относительно нефтяной компании в Шакре уже были практически решены, «вероломная агрессия Севера» была отражена героическим «Югом» с помощью «советских друзей», граница между этими двумя разными государствами теперь оказалась почти номинальной, хотя формально еще существовала. Если в народной демократической республике Йемен русских было довольно много, то в северном их практически не было вовсе. По крайней мере, до сих пор Тане не удалось познакомиться ни с одной соотечественницей. Сама она въезжала в северный Йемен в паранже, закутанная с головы до пят, стараясь на блок постах не произносить ни слова. – Тайна, ты уже видишь, твой муж стал другим. – Правда? – Таня испугалась. То, что она давно чувствовала, оказалось настолько очевидным, что заметно со стороны. – Твой муж стал совсем другим. Ты видишь, у него… – Ракиха запнулась, но продолжала. – У него теперь нет волос. – Он побрился наголо. И что? Я не придала этому значения. Ракиха покачала головой. – Напрасно. Этот человек скоро назовет неверной и тебя, и меня. – Почему? – Таня почувствовала, как холодок пробежал у нее по спине. – Хотя меня понятно почему. Я русская, хотя в России никогда не ходила в церковь, не ношу креста и вообще ни к какой вере себя не отношу. Всегда вместо Бога на себя надеялась. Понимаешь, становиться мусульманкой я тоже не собиралась. Ракиха немного странно посмотрела на Таню. – Это твое дело. А ведь скорее всего придется, если не уедешь обратно в Россию. Но сейчас не об этом. Я мусульманка, и всегда была ею, а бритоголовых боюсь. Эти люди называют «неверными» всех, кого захотят. Они считают себя непогрешимыми, причем присваивают себе право судить и миловать. Мусульмане считают, что только Аллах в силах судить человека, а эти сами могут карать, отнимать у любого жизнь и имущество, потому что считают себя избранными. Таня вздрогнула. – Кем избранными? Кто эти люди? – Ваххабиты, – просто ответила Ракиха. – Их называют ваххабиты. – А почему ты думаешь, что мой муж стал таким? Ракиха всплеснула руками. – Мой муж тоже жесток, но он не ваххабит. Он может побить меня, но в нем нет такой злобы. И потом, твой муж побрил голову, он сбрил усы и не сбрил бороду. Мусульмане так не делают. Потом, ты знаешь национальность своего мужа? – Знаю, он араб. По крайней мере, он так всегда говорил. А что? – Ваххабиты считают, что спасутся на страшном суде только они, истинные арабы. Настоящий ислам национальностей не видит, для него все равны: и арабы, и персы, и евреи, и берберы, и эфиопы. Понимаешь? Мой муж не чистый араб. – Подожди, я не понимаю. Все ваххабиты – арабы? – Да, но не все арабы – ваххабиты. – Ой… – Таня от неожиданности села прямо на пол. – А что же теперь будет? А откуда ты все это знаешь? Ракиха опустилась на пол рядом с Таней. – Я всю жизнь живу в этой стране. И знала одну женщину, она жила недалеко от тебя, через два дома. Ее муж обрил голову и усы, объявил себя ваххабитом. Он отрекся от всего, от семьи, но он все же не хотел убивать. Я знаю, она говорила, что он каялся в своем неверии. Его заставили, он убил своего отца, потому что сказали, что он неверный. Потом пришли они и сказали, что он может быть обвинен в «лицемерии» и «тайном, скрываемом неверии». Его подвергли такфиру1 – он был убит. Человек, ставший ваххабитом, должен подтверждать свое единобожие постоянной ненавистью ко всем не-ваххабитам. – А что стало с той женщиной, женой убитого? – К ней пришел шайтан. – Она сошла с ума? – Таня почувствовала липкий противный страх, заползавший в ее душу. – Да, она сошла с ума. Они требовали, чтобы она тоже стала такой. Но Зухра сказала, что не будет никого убивать. Если человек не следует шариату, как его понимают ваххабиты, то он неверный. – И что же будет? – спросила Таня с ужасом. – Будет джихад, – Ракиха выразительно посмотрела на Таню. – Боишься? – Это война? – Война… Война, это когда люди воюют, кто-то побеждает, кто-то сдается и все заканчивается. Джихад не заканчивается. Потому что это не просто убийства, здесь важен процесс, а не результат. Их много, сколько людей кругом не-ваххабитов, столько и будет убийств. – Ракиха, что же делать? Как же дети? – Ничего, пока я думаю ничего не надо делать. Мы женщины, нам не надо участвовать в мужских играх. Нам надо подчиняться, наблюдать, приспосабливаться, терпеть. Потому что нам надо жить, растить наших детей, о которых мужчины забывают. Пока ведь ничего не произошло? Ни тебе, ни мне мир не переделать. Куллюна фи йад улла1… – Нет, но все-таки, как можно сидеть и ждать своей участи… Нас всех могут просто… – Тайна! Куллюна фи йад улла! Положись на Аллаха, и все пройдет. У нас ведь скоро свадьба? Нам надо покупать ткани и украшения? Тебе надо будет красить невесту. Понимаешь, всем нужен праздник, не зря тебя так далеко возили. Хотя… – Хотя? – Таня подняла голову. – Хотя, я думаю, вы ездили в село недалеко от Таиза не только для того, чтобы ты посмотрела на Исхан. Это просто по пути получилось. Твоему мужу надо было там побывать. Он ведь оттуда бритым вернулся? – Оттуда, – вздохнула Таня. – Тайна, нам надо купить много чего. Ты уже нарисовала, какие у нас будут платья? – Нарисовала, – согласилась Таня. – Пошли. В тот день они бродили по рынку довольно долго. Таня выбирала, тканей было много, все разные. В итоге получилось два приличных размеров тюка, в одном из них было сложено белоснежное боа – белая длинная пушистая полоска из мелких связанных перышек. В отдельный пакет упаковали бусы, кусочки люрекса и блестящие нитки. – Такого платья, наверное, еще не было, – мечтательно улыбнулась Ракиха. – Вот бы снова выйти замуж, посидеть в такой красоте, или хотя бы ее примерить… А туфли? Что будем делать с обувью? Таня задумчиво посмотрела на свои ноги. – Исхан выше меня на голову. Она как фотомодель, ростом примерно метр восемьдесят пять. Поэтому обувь должна быть… Ладно, сначала платье, а потом что-нибудь придумаем. – А примерка будет? – Я думаю, будет. Ее отец обещал привезти ко мне, когда платье будет почти готово. И потом, свадьба будет не в Таизе, а у нас. – Вот как? А почему? – Потому что почти все оплачивает брат, у которого есть деньги, а он живет здесь. Правда, он своей невесте заказал наряды не где-нибудь, а в Сане, там есть одна очень известная женщина. По сути, получается, у нас с ней соревнование, кто лучше оденет и покрасит невесту. Разница только в том, что она йеменка, а я русская. – А ты сама на свадьбе будешь? – Обязательно. Но и ты тоже будешь. – А я-то зачем? – не поняла Ракиха. – А как я узнаю, какое платье больше понравилось, мое или ее? Мне что голосование устраивать или референдум собирать? Ты у всех тихонечко спросишь, и мне потом расскажешь. – А-а, – протянула Ракиха. – Тогда, пожалуйста. Так это будет в нашем зале? – Конечно. – Так он же очень большой. – И народу будет много, две свадьбы одновременно, как ты думаешь. Но в этом и есть вся фишка. – Что? – переспросила Ракиха. – Понимаешь, все будут смотреть на невест издалека, потому что близко к ним подойти не смогут. Так? – Ну, наверное. И что? – И то, что все мелкие узоры и детали издалека потеряются и смотреться не будут. То есть нам надо изначально рассчитывать, что узоры и украшения должны быть крупными. Тогда их все увидят и оценят. – Вот как… – Да! Именно так. Поэтому у невесты, нашей невесты, будет шлейф, я купила много боа, будет крупная рельефная вышивка по атласу и кружево. То есть по материалам недорого, но эффектно. Понимаешь? – Надо попробовать, – улыбнулась Ракиха. – Я тебе во всем помогу. Когда приходить? – Приходи завтра после обеда, начнем работать. – Хорошо. Тогда я пока пойду? – Тайна! – Таня услышала голос Али и вздрогнула. Он неслышно вошел в комнату и некоторое время слушал, о чем они говорили. – Я здесь, Аличка. Хотя в конце и не было сказано ничего особенного, Таня покраснела, и в первый раз в жизни пожалела, что не носит хиджаб дома. Но Али не посмотрел на ее раскрасневшиеся щеки. – Я уезжаю завтра в рейс. – Как неожиданно, Аличка. Так жаль… На этом слове Таня снова почувствовала сильный удар в плечо, довольно точный: как раз в то самое место. Больно. Вообще, складывалось впечатление, что он действительно «берег шкурку»: бил всегда в одно место, чтобы синяков не было, а больно было. – За что? – Не лги мне, – глаза у Али сверкнули недобрым огнем. – Лицемерие наказуемо. Я уезжаю на Сокотру, это не надолго, месяца два, не больше. Ты же ждешь, когда я уеду. Сокотра – это удивительный остров, географически относящийся к Йемену. Там промышленным образом ловили акул, которыми кишели окрестные воды, и заготавливали их мясо, плавники. Таня слышала немало рассказов про природу необыкновенной красоты, единственную в своем роде, и местных жителей, красивых, как Аполлоны. Вся нация сокотрийцев – плод необыкновенного кровосмешения с участием не менее пяти национальностей, включая индийцев. Побывать там обычному человеку, тем более женщине, невозможно. Али остановился в ожидании, что она ответит, но Тане не хотелось, чтобы он ударил снова. Поэтому она предпочла промолчать. Было совершенно непонятно, как именно требуется вести себя в данной ситуации, что говорить, дабы не вызвать большее раздражение. – Хорошо, – произнес Али, одобряя ее молчание, и с этими словами вышел из комнаты. – Значит, твоего мужа не будет на этой свадьбе. Это здорово, ты можешь сшить себе шикарное платье… – Ракиха мечтательно закатила глаза. – Голубое, блестящее… – Посмотрим, – перебила ее Таня. Казалось, что Али вновь неожиданно войдет и услышит их разговор. – Давай, до завтра. Ладно? – Ладно, до завтра, – согласилась Ракиха и вышла из комнаты. Али на другой день действительно уехал, оставив Таню в хлопотах к предстоящей свадьбе. Подготовка шла полным ходом, потому что пока Таниной работе ничего не мешало. Два платья были практически готовы и поджидали примерку, когда появились еще два заказа, и Таня с удовольствием трудилась. Когда однажды пришлось выйти на улицу, Таня с содроганием заметила, что все чаще и чаще навстречу стали попадаться мужчины с бородами и без усов. Но если очень быстро проскользнуть мимо, их взгляд, затуманенный катом, просто не успеет на тебе остановиться. Страшно было, но пока еще не очень. В принципе из дому выходить не хотелось вовсе. Через неделю привезли Исхан. Девушка была перепугана, но глаза светились радостью. Атласное платье с тремя юбками и длинным шлейфом, отороченным шикарным боа, смотрелось на тонкой фигурке великолепно. Свадьба планировалась через четыре дня. – Исхан, ты рада? – Таня видела, что девушка очень ждет этого события. Ей и самой не терпелось, скорее бы. – Рада, – улыбнулась та. – Очень красивое платье! – Нравится? – Тайна и сама была довольна. – Слава Богу. Все будет хорошо. Исхан как-то странно на нее взглянула. – Иншаллах1! Таня вздрогнула, все-таки за речью надо следить. Еще услышит кто, особенно дядьки без усов… И предстать перед этим самым Богом, или Аллахом, или еще перед кем, придется быстро. Но в Танины планы это не входило. Вечером Татьяна решила навестить свекровь, давно уже не виделись. После ужина она собрала гостинцев, взяла детей и отправилась к знакомому порогу. Свекровь очень обрадовалась, но в этот раз была особенно грустна и молчалива. – Что-нибудь случилось? – не выдержала Таня. Свекровь покачала головой и молча удалилась. Минут через пять она вернулась в комнату. У нее в руках была средних размеров металлическая шкатулка с причудливым узором. Таня ее раньше никогда не видела. – Тайна, мой сын не дарил тебе калым. Это плохо, по нашим обычаям очень плохо. Ты должна прийти на будущую свадьбу, потому что это наши родственники, потому что там твои платья. Все ждут, что ты придешь. Ну, в общем, ты сама понимаешь, почему. Так? – Так, – подтвердила Таня. – Поэтому я хочу подарить тебе свой калым. Свекровь открыла шкатулку и вынула из нее широкий тяжелый золотой пояс. Один из тех, что Таня часто видела у невест, собранный из причудливо переплетенных золотых чешуек. Широкий – сантиметров двадцать. Таня подняла удивленные глаза. – А как же вы? – Я? – улыбнулась свекровь. – Как всегда. Я очень люблю тебя, Тайна. Мне хочется, чтобы ты после невесты была самой красивой на той свадьбе. Тебе нельзя приходить туда без достойного калыма. А я и так проживу, не беспокойся. – Спасибо, – Таня обняла свекровь и поцеловала ее в щеку, – так это не на один вечер? – Это навсегда, – женщина счастливо улыбалась. Таня видела: подарок сделан от всей души, такая искренность и тепло были во взгляде. – И еще смотри, Тайна. Вот немного украшений, – свекровь выложила на стол несколько пар сережек, цепочек и два довольно тяжелых золотых браслета. – Послушайте, у вас еще есть незамужняя дочь, – Тане было совсем неловко. – Сабах все это еще пригодится. – Моя дочь когда-нибудь станет замужней, и у нее будет свой калым. А еще у меня есть сын, который должен обеспечить всем свою жену, чтобы ей не приходилось работать. Он должен дарить ей подарки, одевать и украшать ее. А я вижу, что это не так… Свекровь слегка коснулась Таниного плеча, слегка задев постоянно нывший синяк. Таня ойкнула и инстинктивно отпрянула в сторону. – Вот видишь! А так не должно быть. Поэтому я должна сделать то, что не смог мой сын. Спасибо, что ты его прощаешь. У вашего народа ведь не приняты такие отношения… Возьми эти украшения, они твои. Таня почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, но сдержалась. – Спасибо. Свое собственное платье Таня действительно с легкой руки Ракихи сшила небесно голубым из легкой трикотажной блестящей ткани. Чтобы зрительно увеличить рост, оно было сделано облегающим с высоким, от середины бедра односторонним разрезом. Небольшой, но элегантный ворот мысиком, облегающий рукав и длинный шарф, как у Айсидоры Дункан. Больше всего Танино платье понравилось Сабах: она была в восторге. На само торжество Таня немного опоздала, потому что долго красила невесту, а потом срочно дошивала то, что не успела доделать в собственном наряде. Правда, задержалась она не надолго, минут на тридцать. – Ну, как? – спросила она домработницу. – Очень хорошо, – одобрила Хамама. – Правда, у нас так не принято. Но очень красиво. Таня улыбнулась, повернувшись возле зеркала. Платье действительно изумительно смотрелось на стройной фигурке. Но при этом очень строго, никаких излишеств. Наверное, в этом и был особый шарм. – Мамочка! – Билькис взвизгнула от радости и кинулась к матери. – Ты принцесса! Татьяна рассмеялась. – Только не принцесса, а королева. Ладно, надо идти. Билькис, ведите с Салманом себя хорошо, я не надолго. – А почему ненадолго? – Хамама взяла Билькис за руку. – Все надолго, а ты нет? Это твой праздник, вот увидишь, тебе понравится. – Понимаешь, та портниха из Саны все таки профессионал, а я любитель… – Зато какой любитель! – подбодрила ее Хамама. – Иди, Тайна, ты и так опаздываешь. А мы с Билькис и Салманом пока книжку почитаем. Таня улыбнулась и принялась надевать украшения. Пояс оказался такой тяжелый, что довольно больно давил на бедра с обеих сторон. Но отказаться от него было невозможно. Когда Таня надела все золотые побрякушки, которые у нее были, в основном подаренные свекровью, ей показалось, что она стала тяжелее чуть не в два раза. Закутавшись поверх сверкающего наряда в черные платки до самых глаз, Таня быстрым шагом вышла на улицу. В зале было столько народу, что войти внутрь было делом почти безнадежным. Мужчины не допускались даже близко, все девушки снимали черные одежды у самого входа. Какое там электричество! В зале было светло от золота, сверкавшего на хорошеньких шейках, очаровательных пальчиках, на тонких ручках. У многих были тяжелые традиционные пояса. Скорее всего, украшения были и на ногах, но это уже никому не было видно. Таня скромно остановилась у самой двери. На сцене уже сидели обе невесты. Ее Исхан в сверкающем платье с распущенным возле нее шлейфом, отороченным роскошным боа, смотрелась куда лучше, чем вторая невеста. У той платье было, наверное, значительно дороже, потому что украшено стразами, а может быть даже натуральными камнями, но издалека всю мелкую красоту было не видно. Поэтому впечатление было как от чего-то серенького. Таня вздохнула с облегчением, ее расчеты оправдались. – Тайна! – Таня обернулась на свое имя. Рядом с ней стояли незнакомые женщины, которые просто и открыто улыбались. – Тайна, проходи! Какие-то руки помогли снять черные одежды, и Таня осталась в небесно-голубом блестящем платье с высоким разрезом. Длинные черные волосы были убраны «раковиной» жемчужными заколками. Единственное, Таня не стала себя красить, только глаза. И не потому, что самой это делать не удобно. Внезапно в зале стало тихо, и в центре образовался проход. Женщины расступились, образуя дорогу к сцене. – Тайна, иди! – кто-то подтолкнул ее туда. Такое бывает только один раз в жизни. Таня не шла – она, по сути, летела над полом, не чувствуя тяжелый пояс, успевший натереть до волдырей бок, и неудобные туфли на высоченном каблуке. Все-таки не умеют арабы шить европейскую обувь… Ничего они не умеют шить кроме сандалий. Они вообще не любят работать и считают это зазорным. При этом хорошо жить не зазорно, потому что успешному человеку благоволит Аллах… А Таня очень много работала, и это все знали. Таня не ждала особого одобрения, но ее труд йеменки оценили. Таня сделала несколько шагов, как вдруг кто-то неуверенно захлопал. Сначала отдельные хлопки, а потом взорвался шквал аплодисментов. И Таня шла, как по подиуму, сквозь рукоплескавшую толпу к сцене, и это само по себе было небывалым, поразительным триумфом. Никогда еще не было такого на свадьбе, чтобы портниху встречали аплодисментами. Наверное, за всю историю Йемена. Тем более, русскую портниху! Собирать сведения о том, что понравилось местным красавицам, Ракихе не пришлось. И так все было абсолютно ясно. По крайней мере, в этот вечер Таня была совершенно счастлива. Танечка не знала, что это, наверное, последний на длительное время счастливый час в ее жизни. Она радовалась, ее обнимали знакомые и незнакомые женщины, а на душе было весело, легко и свободно… Али вернулся примерно через месяц. Он не изменился, голова была по-прежнему гладко выбрита. Что особо бросалось в глаза, он совсем не улыбался. Привычно жуя кат, и глядя в пространство, Али показал на холодильник. – Посмотри, я кое-что привез детям. – Спасибо, – Таня попыталась приблизиться к нему и поцеловать, но он резко встал и вышел из комнаты, едва не опрокинув легкий металлический стул. Али привез на этот раз очень необычные продукты. Самым вкусным оказался балык из акулы. Поскольку такое мясо Тане раньше есть не приходилось, она поневоле сравнивала этот вкус с чем-то знакомым. Сравнения не находилось, но было очень вкусно. Внешне эта штука выглядела так: длинный, вероятно во всю дину рыбины, кусок белого мягкого подкопченного мяса. Акульи плавники, может быть, и были очень полезны, но не настолько вкусны, как о них говорили. Сабах понравилось мясо черепахи, но Таниному европейскому вкусу этот деликатес не пришелся: он скорее напоминал свинину с запахом рыбы. Своеобразная штуковина. Али ничего Тане не рассказывал. Она потом уже узнала, что именно на Сокотре, где в этот раз был ее муж, ловят самое большое количество акул и морских черепах, потому что именно там они водятся в несметном количестве. – Я больше не пойду в рейс, – Али произнес эти слова совершенно безразличным тоном, будто говорил о погоде. – Хорошо, Аличка, – Таня удивилась такому повороту событий, но возражать почему-то боялась. И правильно делала. Али сделал паузу и пояснил сам. – Ты достаточно зарабатываешь денег, чтобы хватило на детей. А на себя лично я как-нибудь и здесь заработаю. Таня удивленно вскинула глаза. Если о детях Али хоть что-то говорил, то она сама, как жена, как женщина в расчет не принималась. – Вот как? Вместо ответа Али снова привычным легким движением ударил ее в плечо. И снова в то самое место, как всегда. Пока его не было, синяк успел сойти и перестал болеть. Теперь стало больно снова. – Аличка. Я не понимаю. Что такого особенного я спросила? На этот раз Али ответил словами. – Ты вообще не должна ничего спрашивать. У тебя не должно быть никаких вопросов. Только исполнение моей воли. Ясно? Татьяна если бы и хотела, не смогла бы от ужаса произнести ни одного слова. Такой поворот событий… Она промолчала. – Не слышу, – в голосе Али послышались угрожающие нотки. Таня взглянула ему в глаза, в них светилась злоба. Али еще подождал минуту и снова ударил ее в то же самое место. Таня охнула и прислонилась к стене. – Не слышу ответа. Я задал вопрос. Тебе ясно? – Ясно, – ответила Таня по-арабски. она просто растерялась и не знала, как обращаться к мужу, как с ним разговаривать, как выйти из комнаты, как туда войти… Теперь настали новые времена. Боль терпеть не хотелось, да и изображать из себя партизанку было бесполезно, не оценит. Таня поняла, что очень хочет вернуться домой, в Союз. Но как? Все пути, по сути, отрезаны. Она жена, и это в мусульманской стране ее главная профессия. Ничего самостоятельно решить невозможно, нельзя даже выехать за пределы мухафазы, ни то что пересечь государственную границу…Таня старалась не попадаться Али на глаза. Дети, чувствуя неладное, тоже как-то притихли. Заказы закончились, и это Татьяну удивило: неужели в Йемене прекратились свадьбы? Похоже, действительно, людям было не до этого: все напряженно ждали. На улицах стали появляться какие-то оборванные грязные люди, взявшиеся неизвестно откуда. Они просто сидели вдоль дорог, похоже, и ночевали там же. Таня никак не могла привыкнуть к особым местным эпидемиологическим нормам. Мало того, что на окраинах поселка всегда красовались огромные помойки с характерным отвратительным запахом, привлекавшие стада обезьян, была открыта канализационная система. То есть, питьевая вода, к великому счастью местных жителей, даже не подозревавших, что это счастье, текла по зарытым в землю трубам. А вот канализацию поместить под землю никому в голову не приходило. Нечистоты текли по обычным канавам, запах испарений нечистот упрямо забирался в стоящие вдоль улиц дома. В Танином доме была крыша и нормальные окна, поэтому запах особо не чувствовался, но на улицах он был навязчивым и довольно резким. Складывалось впечатление, что над страной сгущались тучи, становилось все темнее и страшнее. Сабах практически не выходила из дому, давно не появлялась Ракиха. Таня довольно уже долго сидела без дела. Деньги пока еще были, но с домработницей пришлось расстаться. Хамама уходила от Тани со слезами, и было видно, что он жалеет не только стабильный, хоть и не очень большой заработок. – Тайна, я очень привязалась к тебе и твоим детям, – Хамама смахнула слезу. – Билькис очень талантливая девочка, с ней надо постоянно заниматься. Она прекрасно поет. А Салман уже пытается научиться читать. Таня улыбнулась. Говорить по-арабски ее дети точно научились лучше, чем по-русски. Еще бы. Хамама проводила с ними целые дни, в то время как Таня работала. Ракиха и Сабах не всегда помогали ей, а заказы надо сдавать вовремя, вот и получалось, что на собственных детей не хватало времени. Не характерно для этих мест… – Малиш1, Хамама. Во-первых, мы останемся друзьями и все равно будем ходить друг к другу в гости, а во-вторых, если мой бизнес снова начнет ползти в гору, я еще позову тебя на работу. Только бы все хорошо было со здоровьем! – Иншаллах2! – заключила Хамама. На том они расстались. Но бизнес ползти в гору никак не хотел. Таня пыталась понять, что происходит, то ли она перестала быть интересна будущим невестам, то ли… Но довольно скоро стало очевидно, что свадеб просто сейчас нет, людям не до этого. Жизнь в их маленьком поселке, как и во всей стране, затаилась, потому что пришли Эти, с бритыми головами. Их становилось все больше, мужчины постепенно тоже становились такими. Таня ни с кем не делилась своим прошлым, то, что она русская, знали многие. Но ей удавалось вести себя настолько аккуратно, что все воспринимали ее как свою. В чем-то она была похожа на местных, кожа немного смуглая от рождения, черные густые волосы. Выдавал только взгляд, с которым не поспоришь: лучистые голубые глаза смотрели приветливо, но теперь как-то напряженно. Потому что везде, буквально везде виделись неприятности. И, в целом, они не заставили себя долго ждать. Однажды вечером Таня не узнала своего мужа. Все те же остановившиеся глаза, привычный катовый желвак за щекой, но он вдруг неуловимо стал другим. Он говорил настолько неэмоционально и односложно, что складывалось впечатление, что перед ней робот. Иногда программа давала сбои, тогда вдруг на мгновение появлялась осмысленность во взоре, но через короткое время все возвращалось. Таня не заговаривала с ним первая, но и уйти к себе Али ей не позволял. Наконец, он изрек: – С завтрашнего дня ты будешь жить только в своей комнате и не будешь выходить на улицу. – Аличка. Я и так никуда не выхожу, – попыталась сгладить напряженность Таня. – Я все время дома, сижу тут тихо, никто меня не видит. – Ты не будешь ходить по дому. Таня вопросительно взглянула на мужа. Просветлевший на мгновение взгляд снова стал туманным и холодным. – Я сказал, ты не будешь ходить по дому. Тебе не достаточно? – А дети? Их же надо накормить, у нас сейчас домработницы нет. Как же… – О них позаботятся. Таня почувствовала, как заныло где-то под ложечкой. – Аличка, я не понимаю. Я же их мама, кто лучше мамы о них позаботится? – Ты русская, учишь их русскому языку. И вообще, скажи спасибо, что еще никто не знает, что ты не мусульманка. Но я из тебя дурь выбью! Таня снова почувствовала удар в плечо, и опять в то же место. – За что, Аличка? – Заткнись, – закричал Али по-русски и ударил ее снова. – Молчи! Чтобы я не слышал твой голос. Таня схватилась за плечо: это не Россия, где лупят куда попало, выбивают зубы и приходится надевать темные очки. Здесь все целенаправленно и просто: шрамы, синяки и ссадины никому не нужны. Цель одна: чтобы было больно. И больно было обязательно. Потом Али схватил Татьяну за руку и потащил вон из комнаты. Местом ее заточения оказалась маленькая комнатушка на первом этаже, там Таня обычно держала всякий хлам, который было жалко выбросить. Она давно туда не заглядывала, и теперь удивилась: Али не поленился все, что там было, выкинуть. Теперь комната скорее напоминала одиночную камеру с малюсеньким окошком под самым потолком, через которое не было видно неба, только верх забора. Стекла не было, поэтому воздух был свежий. В углу лежали две циновки, а у самого входа – пустое цинковое ведро. – Аличка, что это? Ты зачем меня сюда привел? – Таня содрогнулась, все это походило на тюрьму, только приговор и срок заключения был неизвестен. – А где Салман с Билькис? Али снова, уже привычно, ударил Таню, отчего она упала прямо на циновки. – Не смей меня так называть. Тебе ясно? – Хорошо, – Таня больно ударилась головой об стену, поэтому она села, потирая ушибленное место. – А как мне теперь к тебе обращаться? – Господин, – высокомерно ответил он. – А детей ты будешь видеть один раз в неделю. Таня ойкнула и закрыла руками лицо. Али быстро вышел из комнаты, и Таня услышала, как в замке поворачивается ключ. «Даже не щеколда, а самый настоящий ключ… Господи, как же он готовился к этому, не поленился выбрасывать недоеденную термитами мебель, мешки с лоскутками, весь этот хлам. Он хотел устроить мне здесь тюрьму. Господи! Зачем? » Таня вдруг заметила, что вполголоса разговаривает сама с собой. «Когда же он это сделал? Всего неделю после Сокотры он дома, все время пропадал где-то. И стал он совсем другим, злым, жестоким. Каждое слово, как молоток, к земле прибивает. Все спланировал, все не просто так. И, главное, детей отобрать. Господи, как же это! Видеть детей один раз в неделю! А с кем же они будут все это время? Было страшно представить, что пока она тут заперта, чужие жестокие и злые люди будут ходить по дому, по ее дому. Кто же накормит ее деточек? Оба, как две капли воды, похожи на отца. У Али вообще, была некоторая «изюминка» во внешности: большие миндалевидные черные глаза, в которых не видно зрачков, такая темная радужка. У Салмана глаза были такими же. Вообще, Таниной крови в них даже е было видно, обычные арабские дети, только играли во дворе менее агрессивно, чем сверстники. Но побегать и покричать любили. Кто же теперь будет с ними? И вообще, как же это получилось, что родной дом для нее вдруг стал тюрьмой, причем в полном и самом страшном смысле этого слова! И что теперь будет дальше…» Казалось, что все это страшное недоразумение, наваждение какое-то. Хотя Таня понимала, что Али очень изменился после переезда в Йемен вообще, а в последнее время, после поездки в Таиз, особенно, но ведь любил же он ее раньше. Любил, и она это точно знает. Потому что сердце обмануть невозможно. Сейчас, когда уже столько всего произошло, когда Али перестал работать, и ее бизнес был разрушен, если не полностью, то почти полностью, Таня пыталась осознать, что произошло. И не получалось. Дверь все не открывалось, извне не было слышно ни звука. К вечеру, когда начало темнеть, на мгновение показалось, что где-то раздались шаги, но они быстро стихли. Таня попыталась постучать в дверь, сначала тихонько, потом громче. Когда совсем стемнело, она уже звала на помощь в голос, но никто не отзывался. Очень хотелось есть, и особенно пить, но никто так и не пришел. Таня решила, что про нее забыли. Однако, на утро открылась дверь, незнакомая женщина, с головы до пят укутанная в черное, принесла ей в миске еду, молча поставила на пол и, не поднимая глаз, направилась к выходу. – Подожди, я прошу тебя. Скажи мне, когда это все кончится? Кто еще есть в доме? – Таня видела, что женщина полная, поэтому никто из знакомых это быть не мог. – Подожди, поговорим. Но разговаривать с ней, видно, было не велено. Поэтому женщина молча забрала ведро, принесла его назад пустым. При этом, выходя, она тщательно закрывала за собой дверь, и каждый раз громко щелкал замок. Тане стало страшно: как будто стерегли не слабую женщину, а опасного преступника. Так прошло несколько дней. Таня уже сбилась со счета, когда утром зашел Али. – Одевайся. Таня натянула на себя черные одежды. – Носки и перчатки. Таня молча натянула на себя и это. Надо было выходить на улицу: при тридцати пятиградусной жаре… В результате она оказалась в довольно большом помещении, женщин в черных одеждах там было очень много. Таня попыталась найти знакомые глаза, но сразу не удалось. Все сидели по-турецки на полу. Было непривычно и непонятно тихо, что трудно себе представить в женской аудитории. Таня села так же, как все, стараясь не выделяться. В конце прямоугольной комнаты было сооружено что-то вроде сцены. Через несколько минут там оказалась еще одна женщина, тоже с ног до головы закутанная в черное. Она начала вещать что-то вслух, но Тане показалось, что это не Коран. Таня читала его, и казалось, могла узнать. Женщина-наставница произносила по нескольку фраз, которые всем присутствующим предлагалось повторять, и при этом обязательно раскачиваться в такт речи. Хотя Таня к тому моменту уже очень неплохо знала арабский, больше половины слов она не понимала. Звуки были монотонными, с одинаковой громкостью, совершенно одинаковыми. Только когда наставница вскрикивала «Аллах-акбар», надо было совершать соответствующее движение и падать ниц. Потом монотонная речь продолжалась. Внезапно, Таня заметила, что девушка, сидевшая справа от нее, не успела пригнуться так низко, как это полагалось. Сразу же последовал удар: оказалось, сзади стоял мужчина, следивший за происходящим. Он наводил порядок всякий раз, когда кто-то не успевал вовремя нагнуться при словах «Аллах акбар». Он бил коротко, очень сильно, но женщины сносили все молча, понимая, что каждое слово, каждый вздох будет наказан. Таня надеялась, что истязание скоро закончится, но этого не происходило. Внезапно стало ясно, что потихоньку слова, произносимые наставницей, незаметно вползали в голову. Этому немало способствовало постоянное одновременное покачивание на месте: по сути происходило зомбирование. Только оставалось совершенно непонятным, что в конечном итоге хотели те, кто придумал эти вещи. Что им нужно? Но голова отказывалась думать, и только эхом отдавали в голову слова, произносимые наставницей. Что же делать… Быть зомбированой Тане не хотелось, но ощущения постепенных изменений в мозгу возникли почти что сразу. Сопротивляться суггестии не получалось. «Господи, помоги мне! Я не знаю, что делать, но помоги мне сохранить свою голову. Господи…» Внезапно, Таню осенило. «Господи! Иже еси на небеси, да святится имя твое…» Таня не собиралась быть ни христианкой, ни мусульманкой, вопрос религии ее вообще не интересовал до определенного времени. Довольно долго она жила в мусульманской стране, довольно удачно мимикрируя под свою, но теперь пришло время принимать решение. Но то, что происходило кругом, было страшным и ни на что не похожим. «Господи! Иже еси на небеси, да святится…» Пытка прекратилась внезапно. Таню заставили встать, и под конвоем вывели на улицу, затем она отправилась домой. Но на выходе ее незаметно дернули за рукав. – Тайна! Таня быстро оглянулась: рядом с ней стояла Ракиха. – Разговаривать запрещено, – Ракиха успела пригнуться, но палка попала ей по спине. Ответить невозможно, только молчать. Таню кто-то толкнул, она споткнулась, но удержалась на ногах. Мужчина разразился бранью, и снова толкнул ее в спину. Таня втянула голову в плечи и пошла вперед, зажимая черные платки возле горла. На другой день, впервые привели к ней детей. Таня увидела, как открылась дверь и Салман с Билькис со всех ног кинулись к ней. – Мамочка! – Билькис плакала в голос. – Мамочка, мы так по тебе скучаем… – Билькис, милая, я прошу тебя, говори по-арабски. Иначе вас ко мне просто больше не пустят. Хорошо? – Хорошо, – сказал за Билькис по-арабски Салман. – Мы все понимаем. – Как вы там? Вас кормят? Кто с вами сидит? – С нами никто не сидит, я играю на улице, Билькис все время дома. Я совершаю намаз, меня учил папа. – Вот как? Молодец. Как я скучаю! Таня обняла детей, и они прижались к ней, стараясь не шевелиться. Минут через десять, дверь снова открылась. Салман и Билькис заплакали, но их быстро вывели из помещения. Таня схватилась за голову: ей казалось, что она сходит с ума. Даже злостным преступникам, которые сидят тюрьме, приговор выносит суд, они знают свой срок заключения и представляют, что с ними будет в ближайшем будущем. Татьяна не понимала, за что ее держат в изоляции, почем отобрали детей. Но зачем ее зомбируют, когда это закончится, и кому, самое главное, кому это нужно? Бороться или сопротивляться невозможно, остается лишь наблюдать, как бы со стороны, будто все это происходит не с ней. И постараться при этом остаться в здравом уме и трезвой памяти. Очень трудно… По приблизительным расчетам в таком режиме прошел месяц. Ничего не менялось, каждое утро приносили поесть, обычный рис с лепешкой, воду. Таня потерялась бы во времени суток, но через день женщин, их было примерно человек сорок, водили в этот странный дом с большим залом, где на сооруженной наспех сцене стояла наставница, медленно бубня какие-то заклинания, лишь отдаленно напоминавшие арабский. Действительно раз в неделю к Тане приводили детей. Ей удалось уговорить Салмана вести себя хорошо, чтобы им позволяли видеться чаще. – Все будет хорошо, вот увидите. Все будет хорошо. – Мамочка! – Билькис обняла мать за шею. – Ты заберешь нас отсюда? Нам здесь плохо, мы хотим жить с тобой. – Не говори пока, доченька моя, я тебя очень прошу, не говори ничего. Я думаю, все будет хорошо, мы снова будем вместе. Таня уже и сама не особенно верила, что может быть как-то по-другому. Но, оказалось, что хуже быть может. Однажды Таня не узнала зашедшего в ее тюрьму Али. Его кожа блестела, словно смазанная маслом, лицо казалось опухшим, на ушных раковинах, и над бровями, где почти не осталось волос, плотные отчетливо видимые утолщения. Обычно красивая смуглая кожа стало отчего-то грязно-серой. Али посмотрел на Таню тяжелым взглядом и медленно опустился на циновку. Тане показалось, что у него нет сил стоять. Таня не знала, что делать: спрашивать его о чем-нибудь, или молчать. Хотя было видно, что вряд ли он сумеет ее ударить, ему нелегко было даже просто сидеть. Между тем Али достал откуда-то платок и высморкался. Таня все также молча, не подходя близко, смотрела на него. Когда он отнял платок от лица, на нем расплывались красные пятна. – Это что? – Таня первой нарушила молчание. – Да так, кровь идет носом. Насморк все не проходит. Это-то ладно, просто… Таня поразилась. Сейчас ей показалось, что Али вдруг стал немного таким, простым и обычным, как тогда в Союзе, когда они только что познакомились. У него были совершенно нормальные глаза, за щекой не было привычного катового желвака. – Тайна, ты же все-таки училась в институте, может быть, догадаешься, что это такое? – А что случилось? – Таня присмотрелась. Действительно, что-то в нем здорово изменилось. – У тебя это только на лице? – Нет, – Али покачал головой, – не только. – Раздевайся. Али ни слова не говоря разделся до пояса. На туловище были видны похожие штуки, но их было много, они сливались, отчего кожа стала местами гладкой и блестящей. – И давно это у тебя? – Таня с сомнением прикоснулась к такому утолщению. – Больно? – Не знаю, – Али пожал плечами. – Вообще стало видно уже около двух месяцев, сейчас уже везде видно. Но нигде не болит. – Понятия не имею, что это такое. Надо обратиться к врачу. – Зачем? – мрачно спросил Али. – Пока не болит. – Смотри сам. В английской колонии есть больничка, там хорошие врачи. Мне кажется, к ним стоит сходить. По крайней мере, поставят диагноз. Смотри, у тебя возле носа скоро будут гнойники, все опухло, красное, горячее. Обязательно иди в больницу. Это может быть какая-то тропическая инфекция, Понимаешь, – Таня, пожалуй, в первый раз серьезно пожалела, что не вынесла с института даже сестринского образования, – я уверена, это что-то серьезное. Но, неужели у тебя эти штуки не болят? – Нет, – Али приложил руку к лицу. – Еще что-то на веках тоже есть. Таня снова почувствовала, что мужу действительно плохо. Она была готова простить свое тюремное заключение, в принципе, простить можно все, если сейчас вернут детей и все будет по-прежнему. – Али, я, наверное, смогу тебе помочь. Хочешь, мы с тобой вместе отправимся в больницу, поговорим с врачом. Я готова разделить с тобой все… Но верни мне детей. – Все? – переспросил Али, и его лицо снова стало непробиваемым. – разделить со мной все? Смотри, ты сама это сказала. Но Таню из ее заключения не выпустили, ничего не изменилось. Спустя двое суток Али сдался: – Выходи. Я прошу тебя сходить со мной в больницу. – Просишь? Или лицом к стене? – Таня протянула руки. – Может, наручники оденешь? – Выходи, я сказал. В больнице Таня нашла того самого доктора, который лечил Ракиху. Очень уставший человек сидел в кабинете за белым столом, заваленным бумагами. Как ни удивительно, он Татьяну узнал. – Коллега из России? Таня улыбнулась. – Вы меня узнали… – Конечно. Я хорошо помню ту женщину, ну… после мессем-терапии, с крупозной пневмонией. Как она сейчас себя чувствует? – Спасибо, хорошо. Но сейчас мой муж… – Ваш муж? – Англичанин серьезно посмотрел на Таню поверх очков. – И что с ним? – Я не знаю. – Таня не знала, как это правильно описать словами. – Я такого никогда не видела. Вообще-то не так много и видеть приходилось, но это… – Пусть войдет. Таня вышла в коридор. Али смотрел на нее немного испуганно. – Заходи, тебя ждут. Таня некоторое время бродила по коридору, потом дверь кабинета открылась. Англичанин поманил ее рукой. – Коллега, зайдите. Таня не была уверена, что ей действительно можно войти. Но англичанин не позволил Али произнести ни слова. – Смотрите, коллега, – врач подошел к Али, несколько раз уколол кожу иглой в измененных участках и пациент даже не поморщился. – Вы видите? – Вижу, – Таня силилась вспомнить, что бы это могло быть. – Не гадайте, коллега. Это лепра. Процесс зашел далеко, лепрозные изменения затронули нервные волокна, которые формируют кожную чувствительность, поэтому пациент ничего не чувствует, у него просто нечем проводить болевой импульс к головному мозгу. Если бы он почувствовал боль, это значило бы, что он не болен. Но он не чувствовал ее! – Проказа… – произнесла Таня по-русски. До этого она не могла бы догадаться даже в страшном сне. Она понятия не имела, как выглядит пациент при этой кошмарной болезни. Для того, чтобы ее заподозрить, надо знать, что лепра в этой стране вообще существует. – И что теперь будет? – Послушайте, это заболевание контагиозно, так считают большинство врачей в Йемене. То есть лепрой скорее всего заразиться можно, по крайней мере, на определенном этапе. Поэтому я решил говорить с вами обоими. Ваш муж, – англичанин показал на Али, – серьезно болен, но и вы можете заболеть, по крайней мере, при длительном и интенсивном контакте с больным. Максимальный инкубационный период для этой болезни шесть лет, у вас есть о чем подумать. Ждать долго, но у вас нет иного выхода. А что будет с пациентом, если его не лечить? Скорее всего, он умрет, причем страдания его будут ужасны, но безболезненны. Лепрозный процесс часто поражает веки, разрушает мышцы, которые должны закрывать глаза. В результате глазные яблоки высыхают, отчего больной слепнет. Постепенно болезнь распространяется на весь организм, начинает разрушаться костная и мышечная ткань на живом еще человеке… Вообще, ваш муж говорит по-английски? –англичанин неожиданно перебил самого себя. – Думаю, что значительно лучше, чем я, он жил и учился в Лондоне. – А-а, ну значит, мне не нужно повторять все сначала, я рад, что вы меня поняли, – англичанин протянул руку Али для рукопожатия. – Вам обязательно нужно лечиться… А сейчас я должен вас пригласить в приемный покой. – Зачем? – не поняла Таня. – Вы собираетесь его госпитализировать? – Именно так. По закону я не могу потупить иначе. Кроме того, вы должны понимать меня правильно, коллега. Курс антибиотиков должен ему помочь. А потом будет продолжаться симптоматическая терапия. Это даст вам шанс, не советую отказываться. Вы согласны? – обратился англичанин уже к самому больному. – Согласен, – кивнул Али. – Это надолго? – Три недели. И да поможет вам Аллах! – Спасибо. А вы, доктор, не боитесь? – Али инстинктивно пожал протянутую ему руку. – Нет, я уже давно ничего не боюсь. В этой стране со мной столько всего было, что уже просто не может случиться ничего плохого. После выписки лекарства вам следует получить в аптеке, я напишу рецепт. Правда, лепра лучше лечится, когда она в начальной стадии, а не в такой как у вас. Чего же раньше не пришли, э… – Англичанин написал несколько слов на бумажке и протянул Али. –Как у вас говорят… На все воля Аллаха. Но я думаю, что к вам он будет милостив. Вам вторая дверь налево по коридору. Врач перечел, что написал, и передал в руки Тане. – Вы не хотите поработать у нас? Мы остро нуждаемся в переводчиках, тем более с медицинским образованием. Али диковато посмотрел на Таню, но ничего не сказал. – Спасибо вам, доктор, – Таня положила на стол деньги и вздохнула. – У меня на руках двое маленьких детей. Я не могу бросить их дома, поэтому мы отложим этот разговор до времени. Но если такая возможность появится, я непременно вернусь к вам. Таня возвращалась домой одна. Она никак не могла понять, откуда в двадцатом веке такая жуткая болезнь – которая всегда была уделом бедных, по сути, как в России туберкулез и трахома, так это лет сто тому назад. Но сейчас – конец двадцатого столетия. И в этом продвинутом двадцатом веке существуют люди, ослепшие от того, что их веки не способны защитить глаза, с телами, покрытыми язвами, распространяющими смрадный тошнотворный запах… Все так, лепра, болезнь бедняков, поддерживается голодом, чрезмерными физическими нагрузками, по сути – иммунодефицитом, основанным на недостаточном питании и неудовлетворительных санитарных условиях. Вроде бы это к Али никак не относилось, но кто на самом деле это знает… Таня вернулась домой. Сейчас она могла войти в дом, который создала по сути своими руками. Она побродила по комнатам, но никак не могла успокоиться. Где же дети… В голове не было никаких мыслей, только горечь и безумный, безудержный страх. Не в силах остановиться, Таня вышла на улицу. – Тайна, здравствуй! Таня вздрогнула и обернулась. Возле нее стоял сосед, смотревший на нее с тревогой. – А, это ты Назым. Здравствуй. – Тайна, что-нибудь случилось? – Назым возвращался домой. Видимо, он увидел в Тане что-то такое, заставившее его остановиться. – Скажи мне, я могу тебе помочь? Таня, наверное, в первый раз увидела его без катового желвака за щекой. – Не знаю, – Таня опустила глаза и собралась пройти мимо, но Назым ее остановил. – Тайна, с детьми что-нибудь? Где Али? – С детьми я думаю, все хорошо, Али в английской больнице. Знаешь… – внезапно в голову пришла мысль. – Я попросила бы тебя об одном одолжении. – Что я могу для тебя сделать? – Назым даже не удивился. Он чувствовал. Что с Таней происходит что-то очень серьезное, поэтом он молча ждал, что она скажет. – Подожди меня минутку, – Таня вернулась домой, быстро открыла шкафчик и вынула ключи от машины. Она зажала их в руке и бросилась на улицу. – Послушай, Назым. Отвези меня, пожалуйста, ненадолго к морю. Совсем ненадолго, пожалуйста, а? – Прямо сейчас? – спросил Назым. – Сейчас. Отвези, пожалуйста, на моей машине. Вот ключи. – Но ведь уже скоро стемнеет, может быть все-таки завтра с утра? – Я не знаю, что будет завтра утром. Может завтра утром меня не будет. Я тебя очень прошу. Как друга, как соседа. Отвези, а? – Ну, хорошо, – озадаченно согласился Назым. – А где машина? – За домом стоит. Только поехали прямо сейчас, пожалуйста. А то и правда стемнеет. – Ну, хорошо. Пошли. Всю дорогу они ехали молча. Назым проявил удивительную тактичность, не задав ни единого вопроса, а Таня тихо плакала, вытирая слезы краем черного платка. Несмотря на то, что они мчались по непростой, петляющей среди гор дороге, залив показался не скоро. Когда колеса наконец зашуршали по прибрежному песку, съехав с дороги, довольно быстро стали опускаться сумерки. Таня вышла из машины и, сбросив свои платки на заднее сиденье, в одном хедде1 побежала к воде. Когда платье намокло почти по колено, она резко остановилась. Перед ней оказалось потрясающее по красоте зрелище. На прибрежную полосу опустился густой голубой туман. Он как теплая вата охватывал весь горизонт, насколько хватало глаз, и постоянно находился в едва заметном броуновском движении. Его клубы, причудливо заплетаясь, окутывали плоское, как тарелка, побережье, скрывая линию горизонта. Море, синее, как на картинках с выставки, вдалеке сливалось с таким же бездонным бархатным небом. Позади нее была тонкая полоска земли. Туман, плотный, как пушистая вата, густыми клубами окутывал это море и землю, стирая разницу между ними. Он опустился так низко, что маленькая Таня вдруг видела настоящее звездное небо, с одной стороны голубое, с другой темно-синее, почти черное, приторно-бархатное. Внезапно Таня осознала, что вода, воздух с туманом и ее собственное тело были одной температуры, отчего разница между ними перестала ощущаться кожей. И чем дольше она стояла неподвижно, тем ярче приходило к ней осознание того, что ее руки и ноги, она сама растворяется в синей дымке и превращается в этот самый туман, влажный и всеобъемлющий. Что сама природа, сам Бог принимает ее к себе, завершая единение ее сознания с каким-то невероятно добрым, огромным, космическим разумом. Ощущение пространства и времени исчезли, больше не было воды и земли, верха и низа, потому что не было самого тела. Только всеобъемлющее чувство вселенского знания и огромной всепрощающей любви, в котором хотелось купаться вечно. – Господи! Я прошу тебя, как только может просить ничтожная женщина. Подари жизнь моим детям, позволь мне увидеть, как они вырастут. Я не знаю, как тебя называть, Аллах, Иисус, или еще как-нибудь! Господи, я знаю, что ты есть, что ты меня слышишь и прощаешь! Господи, пожалей невинных детей! Пожалей меня, Господи! Помоги нам вернуться на родину, помоги нам выжить! Помоги мне, Господи! Наставь меня на путь истинный, дай мне знать, как мне правильно верить, как мне найти и сохранить свою веру! Пусть на то будет воля твоя… Тане казалось, что она кричит, но на самом деле из едва приоткрытых губ слетали бессвязные русские слова. Нот ответ был: внезапно появилась необычайно радостная сила и уверенность, что непременно все будет хорошо. Обязательно будет… Таня пробудилась от резких сигналов: Назым прерывисто нажимал на клаксон. Обернувшись, она увидела ярко включенные фары, пробивающие светлую дорожку среди плотных синих клубов тумана. Не чувствуя ног, Таня вышла из воды и села в машину. – Меня долго не было? Назым кивнул и завел двигатель. – Минут тридцать. Домой? – Домой, – кивнула Таня и закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти потрясающее ощущение этих странных превращений в туманном мареве под бархатным звездным небом. Под звук двигателя она не заметила, как уснула. Салмана и Билькис она нашла у свекрови. Дети с визгом бросились ей на шею. Мудрая женщина внешне казалась спокойной. – Тайна, я знаю, что Али болен, и болен очень серьезно. Я молю Аллаха, чтобы он оставил его на земле, и английские врачи помогли ему. Но прошу тебя, оставь пока детей у меня. Ладно? Может быть, еще жизнь наладится, и твоя семья станет прежней. – Прежней? – Таня посмотрела ей в глаза. – А что хорошего было прежде? Я не видела Али дома, а когда он приезжал, ничего кроме оскорблений под бесконечным катом я не видела. И в России у нас нормальной семьи не было, он все время был в отъезде. Мы ни разу так и не жили вместе, как нормальные люди. – Не жили? – задумчиво переспросила свекровь. – Нет, конечно. А сейчас, я думаю, мне надо как-то возвращаться домой. И, может быть, именно сейчас, пока Али в больнице и не может помешать мне. – Не торопись, девочка! – свекровь посмотрела на нее с сожалением. – Все не так просто. Никто тебя без разрешения мужа не только из страны, из мухафазы не выпустит. И потом, неужели ты можешь бросить мужа в такой страшный для него момент? Таня задумалась. Может, она и вправду торопится? Еще не известно, больна ли она сама, не понятно, чем закончится болезнь Али… В конце концов, она же любила этого человека, она рожала от него детей. Как можно просто так взять и уехать. Да и не получится… – Вы правы, – Таня справилась с собой. – Я действительно не могу так просто уехать. И даже если бы у меня было такое разрешение, не имею права бросить в тяжелом положении больного человека, своего мужа и отца моих детей. – Спасибо тебе, Тайна. Я знала, что ты необыкновенная женщина, – свекровь обняла ее и прижала к груди. Таня почувствовала, как сильно бьется ее сердце. – Иди к детям, они тебя ждут. Иди. Таня забрала мужа из больницы ровно через двадцать один день. Али выглядел значительно лучше и бодрее. При расставании английский врач напомнил Тане про порошки. – Будете давать три раза в день еще два месяца. У вашего мужа, коллега, хорошие шансы. – Спасибо, доктор. Оставалось только добраться до дому. Больничную машину на этот раз им не дали. Но вопрос решил Назым, он терпеливо ждал на улице в машине. Странно, родственники и друзья исчезли во мгновение ока, когда узнали о болезни Али. А совершенно чужой человек, просто сосед помог… Дома Таня выложила на стол порошки. С виду они напоминали обыкновенную хину. Очевидно старый англичанин скорее всего прав, чего уж там спорить. Итак, значит, по одному порошку три раза в день… Татьяна почти не выходила из дому, Али в основном лежал в гостиной на диване, несколько раз к нему приходили гости, и тогда Таня спешно удалялась в кухню. Она старалась не слушать их разговоры, тем более, что все без исключения беседы проходили за катом. Она не выходила даже в том случае, если приходило время принять лекарство. Теперь ей снова казалось, что в ее бедах виноват не столько сам Али, сколько какие-то неизвестные личности, совратившие его с пути истинного. Она была почему-то уверена, что он самостоятельно не мог бы придумать для нее такие изощренные пытки, тем более, что так называемые «изучения шариата» все еще продолжались. В их дом приходили незнакомые люди и с разрешения Али заставляли Таню ходить на эти сборища. Было просто необходимо с кем-то поговорить. Когда оказалось, что Али все же вышел на улицу, Таня закуталась с головы до ног в черное, надела несмотря на жару черные носки и перчатки. Сабах с самого начала предупреждала ее, что нет ничего хуже в их стране, чем женщине обнажить пятку или, тем более, голень. На улице она незаметно проскользнула до самого дома, где жила Ракиха. Входная дверь, как ни странно, была приоткрыта. Таня обратила внимание, что у стены, недалеко от входа, сидело несколько мужчин, жующих кат. Они по-дурацки загоготали, глядя на Таню, но слов она не расслышала. Ракиха была действительно рада встрече. – Тайна, мы очень давно не виделись. Я несколько раз приходила к тебе, но Али меня не пускал. Что-то случилось? – Даже не знаю. Случилось, наверное. Таня в нескольких словах рассказала про все, что с ней было за последние несколько месяцев. – Я до сих пор только дважды в неделю могу видеть детей. Они боятся, что я, русская, научу их чему-то другому. Но я же не против шариата. – Я мусульманка и хорошо знаю, что такое шариат. То, что мы слышим на этих сборищах, не имеет с шариатом ничего общего. Эти люди могут говорить все, что угодно. – Что же они хотят? – ужаснулась Таня. – Зачем они собирают женщин и заставляют их все это выслушивать? Да еще в такой обстановке. – Понимаешь… – Ракиха испуганно оглянулась. – Мне просто сейчас показалось, что нас подслушивают. Мне кажется, я знаю, зачем. Нас обучают. Им надо, чтобы мы думали только так, как им хочется. – Это зомбирование… – Я не знаю, что это такое, зомбирование. На самом деле это джихад. – Но джихад это, кажется, война? – Война, придуманная бритоголовыми. – Послушай, а у них есть имя? – И еще какое. Они называют себя ваххабитами. Так вот. Джихад – это война с оружием. Для ваххабитов джихад – условие их жизни. Нет войны – нет ваххабизма. Понимаешь, в чем суть? – Ракиха перешла на шепот, – кошмар заключается в том, что любого, кто не ваххабит, они называют неверным и разрешают убивать, а дома и женщин считают своими военными трофеями. – А ты откуда знаешь? – Знаю! – Ракиха махнула рукой. – Рассказывали люди. Для мусульманина шахид – святой человек, для ваххабита, чтобы добиться святости, шахид должен уйти на небеса и желательно унести с собой как можно больше людей. Шахид может умереть от болезни, но желательно, чтобы он передал ее другому. И как поживает твой Али? – Ты знаешь, ему лучше. По-моему, английские порошки все-таки помогают. У него появились силы, восстановился аппетит. Честное слово, я уже думала, он умрет. Как мне тогда… – Таня хотела сказать «возвращаться домой», но вовремя остановилась. Ракиха с пониманием дотронулась до руки. – Знаешь, мне кажется, это джихад против души. Не зря же на эти собрания сгоняют женщин, хотят от нас чего-то. Ты понимаешь, что они там говорят? – Нет, от этого можно сойти с ума. Я стараюсь думать о своем в это время, только бы не отличаться от остальных! А почему тебя туда гоняют? Твой Ахмед вроде головы не брил. – Там почти все женщины нашего возраста. Кто-то держится, кто-то слушает. Страшно как… Дети с тобой? – Дети сейчас у свекрови. Ей удалось как-то Али уговорить, забрала их у Абдуллы. – Здоровы? – Ракиха снова испуганно оглянулась. – Слушай, Тайна, мне все время кажется, что нас подслушивают. Будет на то воля Аллаха, еще встретимся. Прощай. – Прощай, Ракиха, – Тайна грустно посмотрела в ее черные глаза, где почти не было видно зрачков. – Если что не поминай лихом. Добавила она уже по-русски и пошла к выходу. Но когда Таня увидела порог, оторопела. Поперек была прибита гвоздями деревянная планочка. Рядом сидели мужчины и, поглядывая на Таню, оживленно переговаривались и смеялись. Переступить через деревяшку, не поднимая платья, невозможно: она была прибита довольно высоко. А обнажить голень постыдно, могут расценить как поведение падшей женщины. Что теперь делать? Домой не идти? Нельзя. Тогда Таня приподняла подол и переступила через прибитую деревяшку. Ответом послужил шквал насмешек и обзываний. Таня ускорила шаг, как вдруг в спину больно ударил камень, потом второй. Пришлось под улюлюканье привставших ради такого зрелища мужчин бежать к дому, иначе могут и камнями забить, такие случаи были. Таня расплакалась, но сразу вытерла слезы: Али был дома, и, как ни странно, полон сил и энергии. Он сидел на полу в гостиной с веткой ката и задумчиво обрывал с него листочки. Те плохо поддавались все еще непослушным пальцам. – Тайна, а что тебе сказал твой англичанин? Моя болезнь заразна? – Заразна, – ответила Таня и тотчас об этом пожалела. – А почему ты снова спрашиваешь? Ты же сам детей из дому отправил, чтоб не заразились. – Если я болею, то моя жена тоже должна болеть. – Что? – не поняла Таня. – Зачем? – Я сказал, моя жена тоже должна болеть. Жена не должна пережить мужа. – Али, подожди. Ты что-то говоришь такое… – Таня испугалась не на шутку. – Ты уже поправляешься, тебе лучше. Ты ведь сам говорил, что тебе лучше. Таня инстинктивно сделала несколько шагов в сторону двери. – Ты куда пошла? – Али поднялся. – Раздевайся. – Что? – Таня онемела от ужаса. – Что ты сказал? – Не хочешь? Так я тебе помогу. Али одним прыжком оказался возле Тани. Откуда в ослабленном страшной болезнью теле оказалась такая сила, непонятно. Таня, как могла, сопротивлялась, но сил не хватило. Внезапно сковал страх: теперь она уже точно заболеет. Ведь англичанин тогда ясно сказал – при тесном контакте. Али сидел на полу, он совершенно не выглядел обессиленным, скорее наоборот: глаза сияли привычным злым блеском. Таня сняла разорванную испачканную одежду: некоторые его раны кровоточили. – Зачем? Али ухмыльнулся. – Жена не должна пережить своего мужа. Таня не узнавала саму себя. Если раньше, в Союзе, ей кто-то сказал, что ее будет насиловать собственный муж, она бы рассмеялась в лицо этому человеку и припомнила бы про сковородку с половником как средства женской самообороны. Тут все было иначе. Она видела занесенный над нею кулак, и внутри все само по себе сжималось, руки и ноги цепенели, не было сил сопротивляться. Сейчас вряд ли Али был намного сильнее ее физически, но бороться с ним не получалось, не понятно почему. Поэтому Таня стянула с дивана покрывало, завернулась в него и побрела к лестнице. Как хорошо, что она успела, пока были деньги, сделать в доме душевую кабинку – из душа текла почти горячая вода, но Таня плакала и отчаянно терла свое тело, до красноты, до боли. Внезапно она почувствовала резкую слабость и присела на пол. …Перед ней шелестел незнакомый сад с желтыми песчаными дорожками. По сторонам росли огромные кусты, дававшие густую тень от огромных роскошных листьев. Среди зелени распускались крупные белые цветы с сильным приторным запахом и мохнатыми желтыми тычинками. Таня дотронулась до листочков – они зазвенели от прикосновения. Как множество тонких колокольчиков. – Таня! – знакомый голос. Неужели это отец… Как давно она его не видела… – Папа… Это ты? – Таня подняла голову: перед ней стоял он в своем сером костюме и галстуке. Она хорошо помнила – костюм купили перед самым ее отъездом, в нем отца провожали на пенсию. – Доченька, ты знай, если захочешь вернуться, твой дом всегда ждет тебя. Возвращайся, тебе же трудно. Слышишь? У нас тяжело живется, но здесь тебя обижают. Слышишь, Танечка? Возвращайся. – Папа… Образ отца вместе солнечной долиной постепенно растаял. Таня открыла глаза: она сидела на полу в душевой, сверху из душа лилась вода. «Надо выбираться…» – Таня встала, держась за стенки, выбралась из кабины, осторожно ступив на кафельный пол. «Надо как-то выбираться домой в Россию. Только как… Он не даст своего письменного согласия. Без его закорючки меня не то что из страны, из мухафазы не выпустят. А ведь я с детьми поеду... Что же делать?» Таня вытерла волосы, оделась. Слабость и одышка была такая, словно она долго и тяжело физически работала. Вернувшись в кухню, Таня решила сварить себе кофе. Горький душистый напиток заставил бешено колотиться сердце, но полегчало сразу. «Что же теперь будет… Он не хочет умирать один, ему обязательно надо и меня затащить в могилу. Я ничего не могу сделать, он никогда не даст согласия на отъезд меня и тем более с детьми. А без детей не поеду…» Мысли фрагментарны, никак не удавалось соединить их вместе, выстроить логическую цепочку, найти решение. Али больше не обращал на нее внимания: он сидел в своей комнате, в катовой, тупо глядя в стену и практически не шевелясь. Тане даже на мгновение показалось, что он умер. Нет, рука пошевелилась и снова застыла в прежней позе. Таня не заметила, как закончился день, а потом и вечер. Уснуть так и не удалось. Незаметно в комнате появились комары. Мелкие, злые, неуловимые. Откуда? Здесь никогда их не было, слишком сухой климат. Или показалось? Кто-то укусил в руку? Или это уже начала развиваться болезнь? Чешется, и больно. Значит, скорее всего, действительно неведома откуда взявшиеся комары, ведь проказа не болит. Но ведь язвы без боли формируются не сразу – нервные окончания отмирают постепенно, а для этого нужно время. Но ведь раньше если и не было такого близкого контакта – жили то они рядом, а вдруг инфицирование произошло уже давно? Ведь Али тоже где-то получил этот кошмар. Это другая болезнь, появляется она по-другому… … Утром Билькис села на белого верблюда. Ее сопровождала многочисленная свита, состоявшая из черных карликов и белокурых исполинов. Удивительный караван растянулся по аравийской пустыне на сколько хватало глаз, неся благоуханные дары великому царю иудейскому. Человек, спасшийся от разбойников недалеко от Иерусалима, ошибся. Хотя верблюды шли, едва не падая от усталости, а многочисленная свита нечеловеческими усилиями продолжала путь, оберегая свою царицу от палящего солнца, песчаных бурь, от разбойников, сто восемьдесят раз Лучезарная Луна сменила на небосводе Блистательное Солнце, пока, наконец, Билькис ступила на израильскую землю. Исчезли барханы с мелким песком, и кругом снова появились зеленые кусты и деревья, запели птицы. – Махраб! Я хочу ступить на эту благословенную землю, – царица оперлась на сильную руку своего раба и оказалась на зеленой душистой траве. – Дальше я пойду пешком. Билькис знала, что совсем скоро состоится встреча, которая навсегда изменит не только ее жизнь. Царица Южная остановилась перед великолепным дворцом, превосходившим все ее собственные по великолепию дорогой отделки, тонкой резьбе и драгоценным камням, украшавшим его колонны. Большие ворота с золотыми украшениями были приоткрыты. Билькис во все глаза смотрела на многочисленных красивых слуг, сопровождавших ее в царские покои, куда вела широкая лестница. – К царю иудейскому пришла царица южная. И явилась она в Иерусалим с большим богатством. Пришла она к царю Соломону, чтобы беседовать с ним обо всем, что лежит на сердце у нее. Почему же не встречает ее царь иудеев? Отчего должна она подниматься по лестницам после того как проделан великий путь, когда лучезарная луна сто восемьдесят раз сменила на небосводе блистательное солнце! Тотчас стройные слуги принесли резные носилки со сверкающим паланкином и понесли царицу южную в тронный зал царя иудейского. И когда сильные руки носильщиков опустили ее, Билькис во все глаза смотрела в конец зала, разглядывая сидящего на золоченом престоле из слоновой кости человека в белой одежде. Его правильные черты лица с прямым, как у греков, носом, понравились ей. Это был тот, кого она увидела в своем зеркале. Схваченные на лбу красной повязкой седые волосы касались плеч. Но человек, о мудрости и красоте которого говорили по всей земле, оказался старцем... Билькис, оставаясь на носилках, произнесла с благоговением: – Верно то, что я слышала в земле своей о делах твоих и о мудрости твоей. Но я не верила словам, доколе не пришла, и не увидели глаза мои. И вижу, что и половины от истины мне не было сказано. Мудрости и богатства у тебя больше, нежели как я слышала. Блаженны люди твои и блаженны сии слуги твои, которые всегда предстоят перед тобой и слышат мудрость твою! Да будет благословен Господь, Бог твой, который благоволил посадить тебя на престол Израилев! Господь, по вечной любви Своей к Израилю, поставил тебя царем – творить суд и правду. Царь иудейский увидел молодую стройную женщину, не пожелавшую подняться по лестнице в его покои, но проделавшую для встречи с ним огромный путь по пустыне и по морю. Злые языки говорили ему об этой дьяволице, что под юбками у нее прячутся хвост и копыта. Поэтому в ожидании великой гостьи из южной страны Соломон приказал в лучшем своем зале сделать хрустальный пол, а под ним налить бассейн с переливающейся водой. – О прекраснейшая из цариц, посетившая меня! Подойди к столу с лучшими яствами, чтобы отведать их и отдохнуть после долгого пути! Царь иудейский поднялся, сделал несколько шагов вперед и протянул руки навстречу царице, предлагая ей снизойти до трапезы с ним. Билькис уже сделала шаг, но вдруг опустила глаза долу и в ужасе вскрикнула: прямо под ней бурлила вода. Она нечаянно подняла подол, боясь замочить его, но ноги ее, сплошь поросшие волосами, остались сухими. Так Соломон убедился, что ноги у его монаршей гостьи нормальные, человеческие, нет никаких копыт и хвоста тоже не видно. Тогда, презрев галантность, царь посетовал гостье: − Красота твоя – красота женщины, а волосы – волосы мужчины. Это красиво у мужчины, а у женщины изъяном почитается. Но царица Савская не показала ни одним мускулом, что ее как-то задели слова царя иудейского. Она выдержала некоторую паузу и произнесла. – Много на земле говорят о твоей мудрости, царь иудейский. Ты говоришь со мной как мужчина с женщиной, но сумеешь ли ты ответить на вопросы женщины так же хорошо, как нашел способ увидеть мои ноги? Ответишь – я признаю мудрецом тебя, не ответишь – я буду знать, что человек ты самый обыкновенный. Царь Соломон удивился спокойствию и разуму своей гостьи и согласился отвечать. Первая загадка звучала так: "Семь выходят, а девять заходят, двое готовят напиток, а один пьет?" В гареме у царя Соломона было четыреста цариц и шестьсот наложниц, но их прелести давно перестали насыщать его. Вдруг он внезапно понял, что именно эту женщину он хочет видеть на своем ложе. Не интересно побеждать тех, кто хочет быть побежденным… Соломон, не раздумывая, отвечает: − Семь − это дни уединения, девять − это месяцы беременности, две груди смешивают, а один, грудной младенец, пьет. – Правильно, – согласилась Билькис, ни одним мускулом не показав свою досаду. – Загадка следующая. Следующая загадка предлагала среди приведенных в одинаковых одеждах людей различить мужчин и женщин. Соломон повелел евнухам принести орехи и стал раздавать их. Мужчины, не стыдясь, поднимали края одежды и всыпали в них угощение, а женщины, стесняясь, клали орехи в покрывавшие волосы головные уборы. – Вот, − сказал Соломон, – те –мужчины, а эти – женщины. – Ты − великий мудрец, – признала царица. Их беседа продолжалась до того, как утренняя заря осветила небосвод. И на все вопросы южной царицы дал иудейский царь правильные ответы, никогда не ошибаясь. Он смотрел на свою необыкновенную гостью и чувствовал, как внутри его поднимается знакомое чувство, поглощающее его все больше и больше. Соломон начинал понимать, что страстно желает провести ночь с удивительной царицей, и. наверное, впервые в жизни не решался ей сказать об этом. – Моя гостья, наверное, устала от мудрых речей. Не хочет ли чего-нибудь ее сердце? – спросил Соломон с надеждой. Но царица не поняла вопроса. – Даже великое Солнце к вечеру устает и уходит за горизонт на ночлег, и тогда его меняет лучезарная Луна. А я всего лишь слабая женщина, проделавшая огромный и трудный путь, чтобы взглянуть на тебя, царь иудейский. Отведи меня в мои покои, чтобы я могла отдохнуть, как сейчас это делает моя свита. Соломон провел ее по богато украшенным покоям, и остановился перед закрытыми дверьми. – Не желает ли царица, чтобы царь иудейский прислуживал ей перед тем, как она отправится в постель? Билькис со вздохом посмотрела на седого мужчину. Ей в ту пору было всего двадцать три года. – Царице Савской прислуживают слуги, но не государи, – она помолчала некоторое время и добавила. – Я прошу поклясться мудрейшего из царей, что он не потревожит мой покой против моей воли. Соломон был поражен таким несравненным упрямством, потому что ни в чем еще не знал отказа. Впервые в его жизни женщина осмелилась противоречить ему, но он выполнил ее просьбу. – Но в ответ прошу тебя, величайшая из цариц и прекраснейшая из женщин, чтобы ты тоже принесла мне клятву. – Какую? – спросила Билькис, не чувствуя подвоха. – Я прошу тебя, чтобы ты поклялась не применять насилия ни к одному предмету в моем дворце. Царица вспыхнула. Она принесла царю Соломону такие дары, принесенные на землю Израилеву караваном верблюдов и кораблем, груженым кипарисовым деревом и драгоценными камнями, что даже представить себе не могла такую мелочность со стороны великого правителя. Оскорбленная воскликнула: – Клянусь, я не притронусь ни к одной вещи в твоем дворце, ибо не нуждаюсь ни в чем. И мои дары свидетельствовали тебе об этом. Билькис закрыла за собой дверь спальни и упала на мягкую кровать, осыпая слезами подушки. Следующие дни были такими же, как предыдущий, царственные особы ежеутрене встречались, беседовали, гуляли среди фонтанов по саду, наслаждаясь пением птиц. Билькис не изменила своего поведения и учтиво беседовала с царем иудейским. Любые темы по устройству мира, арифметике, астрономии были ему знакомы. Но искусство приготовления благовоний оказалось вне известных ему предметов. Хотя Билькис видела, как благоговейно воскуривает благовония Соломон в храме. Царь иудейский так страстно рассказывал ей о своем Боге, что Билькис поверила ему, приняв Единого Бога. Она сама пока еще не понимала, насколько искренне было ее желание изменить себя, но чувствовала, что уже не может иначе. Она искренне поверила и возрадовалась своей вере. Однажды Соломон повел ее в сад, где из кедра ливанского был приготовлен мост, чтобы великий царь мог перейти в свою беседку на остров. Билькис остановилась перед ним, не в силах совершить ни шагу. При этом астерикс на ее руке засветился голубым холодным светом. – О великомудрая правительница Шевы! Почему не хочешь перейти на этот остров? – Я не могу ступить на остров, потому что не могу войти на мост, к нему ведущий. Из этого дерева, − царица слегка коснулась рукой опоры моста, − будет сделано орудие пытки, которое потом превратится в надежду на спасение. Билькис сама не до конца понимала, что говорит. Она не знала и не могла даже догадываться, что из этого самого куска ливанского кедра спустя десять веков будет сделан тот самый крест, на котором будет распят Иисус Христос. Женщина не знала этого, но отказалась ступать ногой на святое древо. За это Бог стал милостив к ней и закрыл глаза царю иудейскому на ее уродства, обнажив только красоту душевную. Однако, царь Соломон был не только мудр, но и хитр, похотливые желания горели в нем и жгли его сердце. Он решил во что бы то ни стало получить тело удивительной женщины, поражавшей его воображение все больше и больше. И только в одном вопросе – в хитростях приготовления благовоний – гостья превзошла хозяина. – Сегодня в честь царицы Савской будет накрыт праздничный ужин, – Соломон улыбнулся, глядя на Билькис. – Почему именно сегодня? – Билькис вскинула глаза. – Хозяин думает, что гостям пора отправляться домой? – Нет, – покачал головой Соломон. – Я склоняю голову перед великомудрой царицей Савской. Сегодня мои лучшие повара приготовили самые вкусные яства. Весь вечер он не сводил жадных глаз с улыбающейся женщины, забыв о ее уродствах, шутил и подкладывал великолепные блюда в ее тарелку. – Сегодня странные блюда приготовил твой повар, – заметила Билькис. – Мне все кажется немного соленым. – Это ощущения, – беспечно махнул рукой Соломон. – не соответствуют истине. Ты просто чувствуешь пищу такой, но не обязательно она такой является. Однако, когда Билькис вечером осталась одна в своих покоях, внезапно поняла, что коварство царя иудеев было воистину беспредельно. Она пыталась уснуть, но вместо этого бесполезно ворочалась с боку на бок, не в силах сомкнуть глаз, мучимая жаждой. Наконец, несчастная поняла, что должна попить воды, и поднялась с постели. В комнате было темно. Тогда она тихонько приоткрыла дверь и сразу увидела в просторной зале на резной тумбочке хрустальный кувшин с водой. Билькис оглянулась, но никого не заметила. Поразмышляв еще минуту, она все же вышла из спальни, направилась к тумбочке, взяла в руки кувшин и немного отпила из него. – Вот как! – голос Соломона раздался за ее спиной, как гром с ясного неба. – Царица южная нарушила клятву! – Это не так! – Билькис от неожиданности едва не выпустила кувшин из рук. – Ты нарушила клятву, применив насилие к кувшину, из которого помимо его воли пьешь воду, – изрек Соломон, − не спросив разрешения ни у него, ни у его хозяина. – Но это всего лишь вода… – прошептала женщина, понимая, что не просто так ее пища показалась соленой. – А это всего лишь клятва, – ответил ей Соломон, взяв в горящую от нетерпения руку ее тонкие пальцы. – Я признаю тебя мудрейшим, – Билькис подняла глаза и встретилась с горящим взором царя иудейского. Она всей кожей почувствовала желание, исходящего от этого мужчины, показавшегося ей в тот момент прекраснее самого Бога. – Я понимаю тебя и отдаюсь тебе с легким сердцем. Когда забрезжил рассвет, царица открыла глаза, ощущая на своей груди горячие губы царя иудейского, прощаясь со своей единственной ночью в Иерусалиме, ради которой она проделала тяжелый путь. – Я признаю тебя прекраснейшей из женщин! – прошептал Соломон. – Я знал много удивительных цариц и искусных наложниц, но впервые вижу такую сказочную женщину! И царь иудейский встал на колени перед Ее Величеством Женщиной, признавая свою приземленность перед ее бесконечным совершенством. … На утро, когда Таня попыталась выйти из комнаты, дверь тоже оказалась закрыта на ключ. Она посидела на кровати, снова подергала за ручку. Дверь с треском открылась. – Ну, что? Ждешь? Наверное, ты хочешь ублажить своего мужа? – Не хочу! – Таня попыталась вырваться, но не получилось. – Что тебе надо? Чтобы мы с тобой умерли вместе? Я лучше руки на себя наложу, чтобы не умереть такой смертью. Так что этот кошмар ты не увидишь. И дохнуть от своей проказы будешь один! Самостоятельно! Таня вырывалась, что было сил, но чем больше она сопротивлялась, тем сильнее ее прижимал к себе Али. – Ну, что ты дергаешься, дурочка, – Али еще не забыл русский язык. – Так еще больше шансов у тебя получить мою болезнь, смотри, как крепко я тебя обнимаю. Расслабься, надо же получить удовольствие напоследок… На этот раз истерики в д'уше уже не было, Таня молча вымылась и пошла в комнату. Она поняла, что сопротивляться бесполезно. Сбежать из дому без копейки денег – Али отобрал все, что она заработала – и без разрешения мужа на выезд, как минимум безрассудно. Тем более, что Таня уже считала себя заболевшей. Просто нужно было время, чтобы все проявилось. Эта безобразная сцена насилия стала повторяться ежедневно. Постепенно Таня перестала сопротивляться и обреченно ждала конца. Примерно через месяц, находясь на кухне, она случайно подслушала разговор. К Али пришел незнакомый человек. Таню отделяла от гостиной густая витиеватая решетка, через которую все было прекрасно слышно. Обычно Таня никогда не интересовалась, о чем говорили с Али приходившие к нему люди, но в тот день что-то заставило ее подойти поближе. – Я готов заплатить калым хоть завтра. Но мне нужны гарантии. Говоривший человек в их доме был впервые. Его лица не было видно, он сидел спиной к решетке. Интересно, о чьем калыме он говорит? – И какие именно гарантии ты хочешь? – Али отправил в рот очередную порцию ката. – Гарантии того, что невеста для моего сына будет воспитана по нашим законам. Али сделал значительную паузу. – Моя дочь содержится в надлежащей строгости. Из Салмана я сделаю настоящего мужчину, а моя дочь будет хорошей невестой. «Погоди, о какой дочери он говорит… О Билькис что-ли?» Таня поняла, что у нее на голове шевелятся волосы: девочке месяц назад исполнилось шесть лет. Ее будущему жениху сейчас было лет семнадцать. Принятие такого решения означало только одно: девочка пребывала бы в заточении все время, пока муж не пожелал бы забрать ее. Забрать он ее мог в любое время, когда ему захотелось бы. Любое светское образование, телевизор, книги – все это для таких детей проходит мимо. Многие девочки, дождавшись таким образом мужа, переехав в его дом, сходят с ума, увидев телевизор. Таня почувствовала, как у нее пересохло во рту. – Калым будет принадлежать Билькис. А что с деньгами на ее воспитание? – А, с деньгами? – переспросил человек. – Ты их получишь. Как только ударим по рукам, и Билькис станет невестой моего сына. Ладно, об этом мы еще поговорим позже. Незнакомец встал и, не прощаясь, вышел. «Так значит, продал. Дочь продал, обо мне позаботился… Дал путевку на тот свет.» Таня зажала рот рукой, чтобы не зарыдать в голос тут же и выскользнула из кухни. «Может быть, поговорить? Как это могло получиться, что я не смогла видеть детей постоянно. Он убедил меня, что дети в другом месте, а они все же у свекрови. Может быть, все-таки поговорить…» Таня долго представляла их разговор, находила слова, казавшиеся правильными и рациональными, но абсолютно ясно понимала: муж ее не услышит. Он давно все решил. Тем более перед лицом смерти, которая очевидна, он ненавидит весь мир, всех, кто останется жить после него. Даже, если это его собственные дети. А ему надо получить свое сейчас. Что для него сейчас осталось? Кат? Так на него нужны деньги. Таня задавала себе вопросы и находила ответы. Потом ей стало казаться, что если он узнает, что Тане известно про Билькис, спрячет детей еще дальше. Может быть, лучше себя пока не выдавать… Правда, не прошло и дня, как Али сам решил начать переговоры. – Тайна, я никогда не говорил с тобой о твоей вере, ты должна была разобраться сама. Но прошло уже столько времени, а я не вижу никакого просветления в твоих глазах. Теперь я хочу успокоить тебя: ты не просто станешь мусульманкой на небесах. Ты станешь шахид. Погибать в джихаде – дело мужчин. Ты должна оценить мой подарок: тебе не нужно кровью защищать законы Ислама, ты женщина. Умершие от тяжелых болезней – тоже шахиды1. Таня зарыдала, закрыв лицо руками. – Тайна, что же ты плачешь? Глупенькая, ты же будешь в раю после смерти. Ты просто не понимаешь своего счастья. Вам же все это рассказывали, я же водил тебя туда, где учили женщин. Надо радоваться, что Аллах примет тебя просветленной, потому что ты станешь мученицей, а это почетно. Мы снова встретимся с тобой в раю. А то, как же я попаду в рай, а тебя там не будет! Али говорил искренно, наверное, в первый раз за последние полгода он произнес больше трех слов подряд. – Ты не должна на меня сердиться, просто я обязан был воспитать тебя, как велит шариат, по нашим правилам. Это не важно, что ты русская, тебе повезло. Ты спасешься на этой земле. Таня молча кивнула, продолжая смотреть на него во все глаза. – Могу ли я увидеть Сабах? – Зачем? Ты можешь заразить ее. Я приказал им не приходить сюда. Внезапно Таню осенило, что у нее есть шанс, но единственный. – Али, я горжусь той миссией, которую ты на меня возложил. – Таня говорила по-русски, но знала, что Али ее понимает достаточно. – Все эти годы я находилась во тьме, не понимая, где находится истинное учение о спасении. Нет Бога кроме Аллаха, теперь я все понимаю. Это мой Бог. Таня несла всякую чушь, чтобы звучало как можно больше слов. Главное – ослабить внимание Али, чтобы проскочила главная просьба: ей нужно как можно скорее встретиться с Сабах и свекровью, которых она не видела уже больше года – все время ее заключения и время болезни Али. Ей необходимо добиться этого свидания, почему-то ей казалось, что именно это спасет ее. Али был практически готов к тому, чтобы поговорить о свидании, но внезапно встал и направился к выходу. – Я рад за тебя, Тайна. Ты на истинном пути к спасению. Мне кажется, что не надо ждать, пока болезнь заберет нас, тем более, что при ней я не вижу настоящих страданий. У Тани срывалось с губ – зачем же он ходил к английскому врачу, и не один раз, зачем принимал прописанные порошки. Это лишнее – так скорее он мог стать шахидом. Значит, инстинкт самосохранения все-таки сильнее. Между тем, Али как-то демонически улыбнулся. – Настоящий шахид должен быть мучеником. Поэтому, Тайна, ты должна вместе со мной сгореть. У Тани подкосились ноги. Что еще могло прийти в голову этому человеку! Она побледнела, но не произнесла ни слова. Когда Али вышел, Таня внезапно поняла: спасения нет. Просто нет, совсем. Она никогда не увидит своих детей, никогда не вернется на Родину. Она даже не успеет умереть от проказы: ее просто сожгут заживо. И на этом все страдания закончатся. Но ведь это невозможно! Как это так – молодая женщина, мать двоих детей, которым она так нужна, должна заживо сгореть, потому что это пришло в голову сумасшедшему ваххабиту! Даже если он ее муж, кто дал ему право распоряжаться ее жизнью! Аллах? Что это – джихад? Это и есть джихад против души? Против ее души? Таня бросилась на колени. «Господи! Я не знаю, кто ты на самом деле, как тебя зовут, Христос, Аллах, Будда или еще кто. Я знаю точно, что ты один, и ты не можешь допустить, чтобы вот так просто решалась моя жизнь! Мои дети не проживут без меня, они погибнут! Господи! Я умоляю тебя… – Таня рыдала, и крупные слезы текли по щекам, – Я очень прошу тебя, помилуй меня и мои детей. Я была не права в чем-то, но это не нарочно. Я никогда не говорила, что в тебя не верю, просто молиться не умела. И сейчас не умею, просто прошу тебя, помоги мне. Мне жить хочется, Господи… Сотвори чудо, Господи! Таня замолчала, в комнате было тихо. Только в ушах еще звучало: «Сотвори чудо, Господи…» На другой день Таня проснулась раньше обычного. Не покидало чувство, что сегодня все же что то случится. Хорошее. «…Сотвори чудо, Господи… Я хочу жить …» – Тайна, здравствуй! Как ты? Перед ней стояла свекровь. Таня даже не узнала ее сначала. – Это вы… Какое счастье! Вы понимаете, то, что происходит с Али … Женщина обняла Таню и прижала ее к себе. – Молчи, милая. Я точно знала, что должна прийти к тебе. Али не хотел, чтобы мы виделись, но он не может обидеть собственную мать. То есть не должен. Он сильно изменился в последнее время. Я нужна тебе? Таня расплакалась и прижалась к ней, как к собственной матери. – Вы не представляете, сколько мне нужно вам рассказать… – Садись, Тайна. Я многое знаю. Что, сейчас совсем плохо? Таня говорила, не переставая, больше часа. Свекровь сидела молча, положив голову на руки. Она так и не перебила Таню ни разу. – Малишь1, Тайна, куллюна фи йад улла2! Таня от этих слов зарыдала еще громче. – Но перед тем, как свершится суд Аллаха, тебе вместе с детьми нужно побывать дома, попрощаться с родителями. А потом пусть свершится то, что должно свершиться. Аллах милостив, Тайна! Если он захочет тебя принять, ты от него не скроешься. Если ты нужна на земле, то пусть сбудется воля Аллаха. – Но для того, чтобы я могла уехать, Али должен написать письменное согласие. Он никогда этого не сделает. – На все воля Аллаха. Проси. С Али я поговорю сама. Свекровь сдержала слово. Она разговаривала с сыном недолго, причем Таня все видела и слышала через закрытое частой каменной решеткой окно кухни. Она не узнавала собственного мужа: казалось, Али говорил не сам, кто-то другой это делал за него. Он произносил слова медленно, с трудом выговаривая каждый звук. Как в театре марионеток. – Али, ты должен написать бумагу, в которой разрешаешь Тайне вместе с детьми съездить последний раз на Родину, ей надо попрощаться с родителями. Тайна больше не увидит их. Ее отцу и матери предстоит стать родителями святой, они тоже имеют право перед этим увидеть свою дочь. – Что я должен написать? – Таня слышала, что говорит ее муж, и не могла поверить своему счастью. – Сейчас? Свекровь подала ему бумагу и ручку. – Сейчас. Тайна вместе с детьми должна съездить попрощаться с родителями, потому что они должны в последний раз увидеть внуков. Пиши. – Что? – переспросил Али, – глядя на мать невидящим взглядом. – Пиши. Мать диктовала, Али написал. Таня поразилась: Али медленно, словно ведомый невидимой силой, взял в руки исписанный листок и, не читая, протянул его матери. Свекровь аккуратно забрала у него бумагу и сложила бумагу вдвое. – Али, Билькис выйдет замуж? – Да, у нее есть жених. – Тому и быть по воле Аллаха. Свекровь встала, подошла к двери и не произнося больше ни слова, исчезла. Через день свекровь снова пришла к Тане. – Тайна, твои дети хорошо себя чувствуют и скучают без мамы. Они очень хотят лететь на родину. Салман, большой мальчик, не плачет, зовет маму, Билькис тоже. Скоро увидитесь. А улетаете вы через неделю. – Как это, через неделю? – не поняла Таня. – Через неделю. Я расскажу, куда надо будет сходить, чтобы оформить бумаги на выезд. Но Тайна, пойми меня правильно. Ты не можешь взять с собой много вещей. Все должны думать, что ты вернешься. – Я понимаю. Но вы… – Таня запнулась. – Вы помогаете мне, хотя должны помогать своему сыну. – Я помогаю жене своего сына и своим внукам. Мой сын болен, и только Аллах в силах ему помочь. «Бисми Ллахи р Рахмани р Рахим… Аль Хамду лиль Лла Рабби аль Алямин, Ар Рахмани, р Рахим, Ма лик Яум ад Дин1… – Именем Аллаха Милостивого, Милосердного. Слава Аллаху Господу миров, Милостивому, Милосердному, Царю в день Суда…» …Таня держала в руках билет на Сирию – напрямую лететь в Россию невозможно. До отъезда остался один день, но Али, казалось, не замечал ничего кругом. Он сутками сидел, раскачиваясь, на диване, и жевал кат. Но когда Таня с детьми стояла возле такси, он все же вышел во двор и спросил: – Когда ты вернешься? – Вернусь, – прошептала Таня, леденея от мысли, что его наваждение может закончиться и ее отъезд не состоится. – Через две недели. У нее была с собой небольшая сумка с вещами, и все. Калым, подаренный ей свекровью, кольца, серьги, цепочки – все осталось дома. Там же, на своих местах в шкафу осталась ее коллекция прокатных свадебных платьев. Правда, в двух из них она сумела сфотографироваться. Эти две любительские фотографии – все, что она увозила с собой из Йемена. Немного денег было, потому что ей предстояло купить обратный билет. Свекровь с дочерьми вышли на улицу. Фатма была беременна, это у нее уже третий ребенок, росли два очаровательных мальчика. Сейчас оба оставлены дома. Сабах плакала. – Ты вернешься, Тайна? Таня тоже глотала слезы. – Вернусь. Побуду на родине, навещу родителей и вернусь. Не могу же я так вот просто уехать. Вернусь обязательно. Она обнимала Фатму и Сабах. – Сабах, а Ракиха не придет? – Она обещала, придет обязательно. Тайна, возьми, – Сабах надела на палец Тане маленькое золотое колечко с тиснением. – Тебе пригодится. Мало ли что… – Вы с Ракихой, пока меня не будет, можете работать, вы все умеете. Пока стоит мир, люди будут жениться и выходить замуж. Ни одна война, ни что на земле не сможет остановить любовь и рождение детей. Нашу фирму я оставляю вам… – Тайна! – подбежала Ракиха. – Я знала, что успею. Нельзя было не попрощаться. Береги детей, Тайна. Возьми! Она наскоро сунула в сумочку Тане золотой гребень. – Его не отберут, им можно причесываться. Ракиха отошла в сторону и встала рядом с Сабах, не скрывая слезы. Таня взглянула в глаза свекрови. Та кивнула ей и сказала громко: – Молодец. Я думаю, что мы все сохраним к твоему возвращению. Твой калым будет ждать тебя, твой дом, твои платья. Передавай от меня поклон твоим родителям, они воспитали прекрасную дочку. Жаль, сама не могу с ними познакомиться, приглашай их к нам в гости. – Ма-ассаляма, – прошептала Таня, – Прощайте. И свекровь поняла ее по движению губ. – Тайна, дети твои ждут тебя в машине, пора. Таня в последний раз взглянула на Али. Он стоял неподвижно на пороге, прислонившись к стене дома. Казалось, он спал, потому что почти не двигался и ничего не говорил. На мгновение Тане показалось, что наваждение может в любую секунду закончиться, надо успеть уехать… Таня бросилась к машине и судорожно захлопнула за собой дверцу. – Поехали! – крикнула она водителю, и ее дом на тесной улочке между каменными заборами быстро исчез за облаком пыли. ********* В Аденском аэропорту было очень шумно и по-прежнему грязно. Пока машина ехала до места, их останавливали раз двадцать, и на каждом посту Таня оставляла ксерокопию йеменского удостоверения личности, советского паспорта, свидетельства о браке, письменного разрешения мужа на выезд из страны, и еще кучку ксерокопий каких-то важных документов. В аэропорту снова придирчиво осмотрели каждую бумажку. Салман с Билькис, перемазанные зеленкой, потому что ссадины и ушибы не хотели заживать самостоятельно, выглядели не хуже и не лучше обычных аденских ребятишек. Только значительно тише и серьезнее, особенно Салман. Билькис почти не понимала, что собственно происходит, и радовалась новому путешествию, как веселому приключению. После проверки документов они долго сидели в зале ожидания. И когда все мыслимые и немыслимые сроки прошли, наконец, их пригласили в самолет. В небольшом салоне было тесно. Салман радовался тому, что будет сидеть у иллюминатора, Билькис не возражала. Она вообще никогда не прекословила старшему брату. Время тянулось медленно. Так медленно, что заметные всем электронные часы казались ненастоящими и вырезанными из бумаги. Сколько же можно стоять… Таня как завороженная смотрела в окно. Воображение рисовало, как на взлетном поле появляется Али, машет руками, потом подъезжает трап, в салон врываются ваххабиты и требуют снять с рейса ее с детьми. Этот воображаемый ужас не мог закончиться до тех пор, пока самолет не оторвется от земли… Если он вообще от нее когда-нибудь оторвется… … Царица Савская в тот же день покинула Иерусалим, увозя с собой дары царя Иудейского, не уступающие по красоте и богатству привезенным ею. В положенное время она родила сына Менелика, положившего начало династии властителей эфиопского царства. Но это будет позже. А пока… Пока Соломон, глядя на медленно удаляющийся в горные дали караван, чувствовал, что готов расстаться со всей своей мудростью, а может быть и с жизнью, только бы иметь подле себя вместо огромного гарема эту прекрасную и загадочную женщину… Говорят, Соломону в тот же день приснился удивительный сон. Он увидел сияющее солнце. Дневное светило спустилось с небосвода и стало поливать своими яркими лучами Израиль. Простояв некоторое время в таком положении, солнце внезапно отошло в сторону и полетело в сторону Савеи, постояло там немного и направилось к Эфиопии, где установилось навечно и стало ярко освещать землю оттуда. Так и сын его, Менелик, зачатый в Иерусалиме, был рожден в Савее, а затем вырос и стал царем Эфиопии, положив начало самой древней на земле царской династии. Сорок лет мудро правила своим государством царица Савская. Она, приняв в Иерусалиме веру иудейскую в Единого Бога, навсегда осталась верна ветхозаветным заповедям Моисея. Она постигла их в беседах с царем Соломоном и почитала всю жизнь как главный закон своей жизни. Она переехала в Аксум, навсегда оставив свой прекрасный подземный дворец. Не один раз она рассказывала сыну, о том, что главные мудрости человечества хранятся в виде скрижалей, каменных дощечек, хранимых в Ковчеге Завета, спрятанном далеко от человеческих глаз. – А как выглядит ковчег? – спросил однажды Менелик мать. – Опиши мне его. – Ковчегом служит небольшой сундук. Когда его открыли, я увидела перед собой таблички с десятью заповедями. Их извлекли оттуда, чтобы я могла рассмотреть внимательнее. Таблички были из красноватого мрамора такого рода, какой обычно встречается в Египте. По форме четырехугольные, и толщиной не более двух пальцев. По краям вырезаны цветы; в центре витиеватой линией в виде тонкой цепочки очерчен квадрат, как бы рассекавший таблицу пополам. Между квадратами располагались десять заповедей, по пять с каждой стороны. На нижней части таблички были начертаны буквы, значение которых никто не мог объяснить. Зачем это тебе? Менелик ничего не ответил. Он решил, что Ковчег Завета должен быть у его матери. Однажды, уже став царем Эфиопии, молодой правитель решительно постучал в ее покои. Он был в смятении. – Что так волнует тебя, дитя мое? – удивилась Билькис. Она впервые видела таким своего сына. – Скажи мне, о великомудрая правительница Шевы. Я был хорошим сыном и заслужил правду. Мне нужно знать, кто мой отец. Билькис удивленно взглянула на сына. – Не стоит простой вопрос таких речей. Ты узнаешь, кто твой отец. Но для этого тебе придется отправиться в Иерусалим. Я ждала этого, поэтому написала тебе его имя на медной пластинке, хранящейся в этом ларце. Но попрошу тебя достать ее оттуда только тогда, когда придешь в храм поклониться единому Богу Яхве. – Это все, что ты мне можешь сказать? – Менелик понимал, что Билькис не изменит своего решения. − Я поеду в Иерусалим. И поэтому снова, как двадцать лет назад для матери, был собран огромный караван для путешествия сына. Бог был милостив к молодому правителю Эфиопии, и в положенное время Менелик прибыл в страну иудейскую с дипломатической миссией. Он был поражен богатством этого места, и, проходя по улицам древнего города, искал глазами главный храм, куда так просила войти его мать. Внезапно послышался шум, и стало слышно, что огромный кортеж движется по улице: это Соломон, царь иудейский, направлялся в храм Бога Яхве на молитву. Менелик почему-то почувствовал, как у него отчаянно бьется сердце, и непонятное волнение вошло в его душу. Отчего-то медная пластинка выпала из деревянного ларца на мостовую. Менелик поднял ее, и решил не дожидаться, пока войдет в храм, как просила его мать, чтобы прочесть, что там написано. Он заглянул в эту пластинку и нашел там… зеркало. В этот момент царский кортеж остановился, и Соломон оглянулся, привстав со своего трона. Престарелый царь плохо видел, но Менелик вздрогнул: на него смотрело его собственное, только очень постаревшее лицо. Это и был его отец. Менелик сделал несколько шагов навстречу, но внезапно остановился, решив не выдавать себя. Из Иерусалима он отбыл тайно, не раскрывая своего истинного имени. Несмотря на очевидное портретное сходство, не стал разыскивать отца, оставаясь преданным матери, навсегда оказавшись от мысли соединиться с отцом. Он выкрал из храма Бога Яхве Ковчег Завета и привез ей столь почитаемую святыню, превратив Эфиопию в новый Израиль. Самая прекрасная женщина планеты, Великая Жрица планетарной Соборности, легендарная Царица Южная, превратившая свою пустынную страну в рай красоты и изобилия… Единственную ночь в своей жизни она провела с возлюбленным, и ради этого свидания отважилась на изнурительный поход через пустыню, полгода скитаясь среди песков, чтобы дойти до него, и полгода, чтобы вернуться обратно. Мудрейший из мудрых седой человек влюбился в юную девушку без памяти, позабыв о своем гареме, где было около тысячи женщин, а одна из них была настоящей египетской принцессой, для которой построен отдельный дворец. Всех своих жен и собственную жизнь великий царь, пол-царства которого сделано из чистого серебра, а еще полцарства из золота, был готов отдать за право обладания ею. Но она уехала навсегда. Рожденный сын великого отца остался верен матери и принес ей Ковчег Завета, как символ мудрости и чистоты, превратив Эфиопию в новый Израиль. Отважный юноша вырос завоевателем и тираном, стал основателем династии императоров Абиссинии, которая правила три тысячи лет, до одна тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, когда последний продолжатель рода был смещен со своего трона. Говорят, что Ковчег Завета до сих пор находится в Аксуме, а удивительная женщина царица Савская терпеливо ждет, когда, наконец, ей останется выполнить свою последнюю миссию на Страшном суде в роли апокалиптического вершителя правосудия, как ей три тысячи лет назад предсказала мать. Здесь же, в Аксуме, столице Абиссиинии, тридцать веков наверное до сих пор хранится кольцо с астериксом, черным сверкающим камнем. От его сияния блекнут бриллианты, но больше ни один смертный не сумел надеть его на палец, никогда он не светился ярким светом и никому не показывал путь через пустыню, ведущий к будущему кресту Господню и единственной, хоть и очень короткой, любви… – Леди и джентельмены! – стюардесса сносно говорила по-английски. – Вам необходимо покинуть самолет. Только что поступила информация, что Сирия прервала дипломатические отношения с Йеменом. Поэтому ваш рейс отменяется. – Это как? Позвольте! Я заплатил за билеты! – возмущался пожилой араб, с которым ехали две женщины с головы до пят закутанные в черное, как и Таня. – Мне необходимо лететь! – Леди и джентельмены! Попрошу покинуть самолет. Вы можете сдать или обменять ваши билеты на другие рейсы на территории аэропорта. «Господи! Я тебя очень прошу, я тебя умоляю. Ты слишком много для меня сделал, чтобы вот так сейчас просто убить. Мне и моим детям необходимо попасть в Россию. Если мы не вылетим сегодня, просто пропадем здесь, непременно погибнем. Он может в любой момент очнуться и броситься за нами в погоню, в любой момент настигнуть нас и вернуть, закон на его стороне. Господи, я прошу тебя! Я умоляю тебя! Ты ведь уже помог мне выжить в этом аду не один раз, помоги нам вернуться домой!» Таня произнесла шепотом эту пламенную тираду, не поднимая головы. Она обняла Билькис и шептала, шептала… Как умела. Надеяться все равно было не на кого и не на что. Только на Бога. Как его звали – Аллах, Христос или Будда – не важно. Главное, он ее слышал, Таня была в этом уверена. По крайней мере, с некоторых пор. «Сделай чудо, Господи!» – Что вы сказали? Таня вздрогнула от русской речи. Человек говорил настолько чисто, что сомневаться не приходилось. Он наш. Русский. – Я сказала, что нужно выходить из самолета, – Таня ответила по-арабски, во все глаза рассматривая незнакомца. Рост выше среднего, волосы темные, скорее черные, слегка вьются, одет в легкий дорогой светлый костюм и рубашку с галстуком. – Вам помочь? – снова по-русски спросил мужчина. – И потом, арабский не родной ваш язык, сколько не прячьтесь под хиджаб. Со мной можете смело говорить по-русски. Где ваш чемодан? – Спасибо, не надо, – Таня упрямо ответила по-арабски, схватила сумку и вместе с детьми заторопилась к выходу. Незнакомец не отставал. – И что? Как полетим? Вам ведь в Москву надо? Здесь сейчас путь только один, через Будапешт. Пойдемте, – он показывал на стойку, возле которой образовалась небольшая очередь. Таня снова с опаской оглянулась и пошла за ним. Незнакомец эту осторожность заметил, но не отреагировал. – Подходите, я за вами. Таня протянула в окошко билеты и документы. Примерно через час она с детьми уже сидела в салоне другого самолета, летевшего в Венгрию. Салон оказался немного больше, между креслами было свободнее, можно даже слегка вытянуть ноги. Таня не могла оторваться от иллюминатора, хотя посадка уже была окончена. На поле никого не было, шли последние секунды до взлета, пристегнуты ремни, стюардессы объясняют, как пользоваться какими-то желтыми штуками, напоминающими спасательные жилеты. Но все равно где-то вдалеке Таня неумолимо видела знакомую сутулую фигуру, медленно к ней приближавшуюся с протянутыми руками. «Господи! Только давай уже скорее взлетим, а? Я умоляю тебя, Господи. Он может остановить самолет только на земле. В воздухе он уже ничего не сделает…» – Скажите, вы русская? – незнакомец держал в руках пустой стаканчик, в который обычно наливают сок. Он был несколько расслаблен, видимо тоже был рад покинуть Йеменскую землю. – Вы знаете, я по долгу службы… Он наклонился вниз, потом хлебнул появившуюся невесть откуда коричневую жидкость с запахом спирта в пластмассовом стаканчике. – Я по долгу службы уже пару раз облетел экватор… Какая гадость! Здесь в дьютике отвратительный коньяк. Просто мразь, уж вы мне поверьте… Но все равно боюсь летать. Хотите? – спросил он почему-то шепотом, заговорщицки показывая глазами на свой стаканчик. Таня молча покачала головой. – А обещали говорить со мной по-русски. Я уже отвык от русской речи за эти полгода. Эх! Как я по ней скучал. Таня вдруг заметила, что собеседник мертвецки пьян. Но эта родная российская пьянка в самолете ей показалась чудом после сумасшедшего катового спокойствия, желвака за правой щекой и глаз, устремленных в бесконечность. – Я еду домой, в Россию. – Да, конечно, вы русская, – подтвердил сам себе мужчина. – Сколько не прячьтесь за паранжу. Кстати, меня зовут Виктор. А вас? – Тайна, – ответила Таня не задумываясь. – То есть… Она хотела поправиться, но не стала. Она хотела так и остаться тайной для всех. И для этого удивительного народа гордого и непонятного, иногда страшного, и для русских. Как, собственно и йеменский народ для нее остался чужим, таинственным, желающим ее жизни, но не враждебным. Какой-то странный пьяный русский в белом пиджаке с Россией пока не ассоциировался. – Меня зовут Тайна. – Удивительное имя, – Виктор вынул пустую фляжку из-за пазухи, опрокинул ее над стаканчиком, но поймал всего лишь несколько капель. – Закончился. Надо же. Но у меня еще одна есть. Я живу в Москве. А вы? – А я в России. – Таня посмотрела на него внимательно. – Послушайте, Виктор, мне нужно переодеться. Побудете немного с детьми? Салман, присмотри за Билькис, я сейчас приду. Таня достала специально сшитый европейский костюм и туфли и отправилась в туалет. Когда она сняла свое черное одеяние, отчего-то показалось, что свет от маленькой тусклой лампочки под потолком стал ярче. «Господи, спасибо тебе. Я знаю, что нельзя только просить, надо уметь быть благодарной. Спасибо тебе за мою жизнь и жизнь моих детей...» Таня застегнула слегка помявшуюся блузку, надела юбку и пиджак, повязала шейный платок, провела по волосам расческой – на нее из зеркала, как из другого мира, смотрела та, прежняя Таня. Только среди черных прядей вдруг показались седые. «Ерунда, все это можно легко закрасить…» Она посмотрела на кучку черных тряпок с черными носками и перчатками. Брать их в новую жизнь? Не хочется. А куда их девать? Из всей кучи получился аккуратный плотно связанный комок. Она с силой засунула его в мусорное ведро и гордо вышла в салон самолета. – Это вы? – удивился Виктор. – Удивительная метаморфоза. Только что были испуганные глаза, выглядывавшие из-под черного барахла, а теперь роскошная женщина. Вам очень идет. – Спасибо. Салман, все хорошо? – Нормально, мама, – Салман улыбнулся. – Я же охранял Билькис, с ней ничего не могло случиться. – Ваши дети тоже говорят по-русски? Впрочем, если вы не хотите разговаривать, – Виктор сделал вид, что обиделся, – я не стану навязывать вам свое общество. Увидимся в Будапеште. С этими словами он откинулся на спинку кресла и буквально через несколько минут захрапел. Таня с трудом представляла себе встречу с немульманским миром. Это был не страх, а скорее растерянность, вязавшая по рукам и ногам. Хотя она знала точно, что теперь все обязательно будет хорошо, она доберется до дому, там ее ждут папа и мама. Салман и Билькис будут жить в своей комнатке, она попробует устроиться на работу. То есть не попробует: она устроится на работу, потому что нужны деньги, ее запасов надолго не хватит. А потом, если все хорошо, может быть, ей удастся восстановиться в институте. Может быть, настали другие времена… – Мисс, пристегните ремни, – услышала она внезапно голос стюардессы над самым ухом. – Скоро посадка? – Скоро, – кивнула стюардесса. Будапешт встретил холодным дождем с ветром. На улице немногим выше нуля, а у Тани ни для себя, ни для детей почти не было теплых вещей. Она как-то напрочь забыла, что на земле в принципе бывает холодно. На этот раз уже похолодало вполне серьезно. Надо что-то срочно купить. Таня с детьми стояла почти в середине зала прилета. Где же продаются билеты на Москву… Из самолета выходили как-то сумбурно, Виктор все время порывался ей помочь, хватался за сумку, однажды даже взял в руки ее ридикюль. «Тяжеленькая такая дамская сумочка», – покряхтел он и стал подталкивать к выходу детей. Потом он как-то быстро исчез, отлучившись за бутербродами в соседний буфет. Его не было подозрительно долго. – Мам, холодно, – первая заныла Билькис. Салман молчал, хотя понимающе ежился. Действительно, они были одеты совсем по-летнему. – Сейчас поищем пока чего-нибудь. Таня открыла чемодан. Все вещи в нем были перевернуты, в нем кто-то рылся, наверное, на досмотре. На первый взгляд почти ничего не пропало. Не было тлько Таниного платья и пары-тройки кофточек Билькис. – Дай Бог тебе здоровья, вор проклятый! – Таня все же нашла во что переодеть детей, но у нее самой кроме легкого шарфика ничего не было. – Ладно, сейчас что-нибудь придумаем. Должны же быть тут какие-то магазины. Таня опустила руку в сумочку, но кошелька в ней не было. Не было там и маленького мешочка с колечками, которые Татьяна сняла с рук по дороге в аэропорт. – Салман, когда я ходила переодеваться, наш сосед не трогал мою сумку? – У Тани все опустилось внутри. Надо еще купить билет до Москвы. А потом добраться до Ленинграда и до ее родной Гатчины. Как? – Трогал, – подтвердил Салман. – Просто у Билькис был насморк, он залез туда, чтобы достать платочек. – И достал? – тупо спросила Таня. – Достал, вот он, – Билькис протянула большой мужской платок в синюю клетку. – А-а, – Таня присела прямо на сумку. Что-то надо делать. Оставались сережки, колечко, подарок Сабах, их она не снимала, еще пара браслетов и золотой гребень в волосах. Надо срочно что-нибудь продать. Только сделать это в чужом городе совсем не просто… Таня повесила на плечо сумку, взяла детей за руки и направилась к выходу. На улице было еще холоднее. Куда-то надо идти… – Мам, а куда мы идем? – Салман бодро топал впереди. – Мы будем здесь жить? – Мы будем жить дома, – Таня снова остановилась, открыла чемодан, нашла что-то теплое для детей. Выглядит смешно, но так теплее. Что же делать… В этот момент они остановились возле небольшой лавки. Таня выбрала глазами человека более добродушного. – Простите, не могу ли я к вам обратиться. Понимаю, что моя просьба неожиданна, но у меня таковы обстоятельства. – Таня пыталась говорить по-английски правильно, но очень скоро перестала следить за этим. Похоже, ее понимали. – У меня украли все деньги, а мне необходимо улететь домой из вашей страны. У меня есть немного арабского золота, может быть, вы согласитесь его купить? Таня зачем-то показала русский паспорт, потом сняла украшения и положила на ладошку. – Так вы русская, – человек кривовато улыбнулся. – Я золото покупаю только в ювелирном магазине, а арабское не люблю, таки слишком желтый сплав. – Вы, я вижу, тоже русский. – Таня отчего-то взбесилась. – Я тоже покупаю украшения в ювелирной лавке, а хлеб в булочной. Я не обманываю вас, это все настоящее. И понимаю, как трудно мне поверить, вот так, на улице. У меня просто нет другого выхода, со мной маленькие дети. Поэтому я не называю цену, мне просто нужно, чтобы хватило на три билета на самолет до Москвы, один взрослый и два детских. Незнакомец посмотрел на нее в упор и молча начал отсчитывать деньги. Таня не следила за его руками и молча отдала все, что у нее было. – Как мне вернуться в аэропорт? – Так вы, собственно, из него не выходили. К билетным кассам на второй этаж, налево. – Спасибо. Когда Таня вынула из сумочки паспорта, которые тот проходимец пожалел и не тронул, и пересчитала вырученные деньги, оказалось, что ей действительно дали сумму только на билет до Москвы – один взрослый и два детских. Ровно, ни больше, ни меньше. Впрочем, все по-честному, как она и просила. Но раздумывать было некогда, и Таня с детьми побрели на посадку. – У вас что-то случилось? Таня вздрогнула. В зале аэропорта к ней обращался еще один совершенно другой человек, кажется, тоже русский. Она случайно обратила на него внимание еще при посадке в Йемене. Он тогда очень внимательно на нее смотрел. – Нет, все нормально. Может быть, этот человек сейчас и не ассоциировал ее с согбенной мусульманкой с головы до ног укутанной в черное. Он выразительно смотрел на испачканную кофточку, промокшие замшевые туфли и синюю в мурашках кожу под коротким рукавом. – На улице скоро пойдет снег, а вы одеты не по сезону, − парень проговорил это по-арабски совершенно свободно. Только диалект не совсем того места, где жила Татьяна. − Да и детишкам в таком одеянии прохладно. Пойдемте скорее в помещение. Скоро посадка на Москву. – Я больше не могу слышать арабский язык. − А где же ваша мусульманская одежда? − Какая? − испугалась Таня. Значит, ассоциировал. Странно. − Которую вы оставили в самолете. Впрочем, зачем она вам здесь. Единственное, в ней, наверное, было бы теплее. Сейчас вы в Европе, уже почти дома. Пойдемте. Таня радовалась аэрофлоту, как родному. В полете дети спали, прижавшись друг к другу. Когда старенькая «ТУ-шка» коснулась земли в Москве, Таня поцеловала бархатные сопящие носики. – Слава Богу, милые мои. Теперь совсем немного осталось. Но как это сделать? Как нам до дома-то добраться?.. – Не знаю, – вполне серьезно ответил Салман. – Конечно, – Таня покачала головой. – Я пока тоже. На улице их встретила еще более холодная погода. Таня давно забыла, что на календаре конец сентября, и что вообще где-то бывает холодно. Она растерянно стояла, обняв детей, не в силах сдвинуться с места. Видимо, в ее глазах был написан такой ужас, что не заметить его было невозможно. – Девушка, что с вами? У вас все-таки что-то случилось, – рядом с ней стоял тот же молодой человек, с которым они летели из Будапешта в Москву. – У вас такое лицо, будто произошло какое-то трагическое событие. У вас все живы? Я могу вам помочь? − Вряд ли, − Таня помотала головой, прижимая к себе детей. Она уже с ужасом представляла их путешествие в Ленинград на электричках. Кошмар! Молодой человек с сомнением оглядел всех троих. Почему-то он не мог просто так уйти. − Девушка, расскажите, что произошло, пожалуйста. Вместе что-нибудь придумаем. У вас точно никто не умер? − Нет, − помотала головой Таня, глотая слезы. − Наверное. − Что значит, наверное? Вы куда летели? − Вообще нам надо в Ленинград. Но даже не в сам Ленинград, а в небольшой областной городок. Там у меня мама и папа. Они нас ждут. − Ну, и что случилось? Девушка, говорите быстрее, мне надо срочно идти, а вы меня задерживаете. − Понимаете, − Таня отвернулась. Ей почему-то за себя было ужасно стыдно. − Мы летим с детьми из Йемена, очень давно не были дома. Прямо в самолете у меня украли все деньги. Идти в полицию бессмысленно, я ничего не смогла бы доказать, заметила пропажу не сразу, а спустя некоторое время после посадки, вор давно сбежал. Последние золотые украшения продала в Будапеште. И отдала их почти бесплатно, за стоимость билета на троих до Москвы, это сущие копейки. Просто не было другого выхода, иначе бы тот прохожий ни за что не согласился бы их купить. Теперь у меня вообще нет ни копейки денег, чтобы добраться до Ленинграда. Ну, не идти же пешком... Дети есть хотят. − Господи, а я-то думал. − Парень рассмеялся. − Это же сущие пустяки. Зато вы почти дома! Где тот кошмар Йеменский. Осталась сущая ерунда − до Ленинграда добраться. Сейчас... Парень покопался в карманах и достал деньги. Он отделил из кучки десять рублей, положил обратно в карман, а остальное протянул Тане. − Берите. Здесь не много, но до Ленинграда точно хватит. И покушать хватит. − Что вы... − отшатнулась Таня. − Это не удобно. − Неудобно сами знаете что. А вот это как раз очень даже удобно. Неужели мы, русские люди, друг другу не поможем в пиковой ситуации? Берите. А мне бежать надо. Бывайте здоровы. Парень шутливо пожал Тане руку, погладил по голове Салмана с Билькис и исчез. − Ма-ассаляма1! − Постойте, как вас... Но Таня не успела договорить, как рядом с ними уже никого не было. − Мама, а теперь мы сможем покушать? − осторожно спросил Салман. − Мы с Билькис уже давно кушать хотим. − Я знаю, мои милые. Герои вы мои, кушать хотите и терпите, ситуацию понимаете. Спасибо вам, мои милые... − Таня проглотила слезы и, взяв за руки детей, побежала обратно в аэропорт.