Калейдоскоп

Порой она напоминала ему заводную игрушку. То она была везде и сразу, кому-то помогая, что-то делая, чему-то учась, с кем-то разговаривая, то устраивалась молча в самом дальнем углу и открывала свой ежедневник. Даже в самом небольшом помещении, одном из тех, в которых им приходилось ночевать во время скитаний после потери фермы, Джулия умела оказаться вдали ото всех. В такие моменты казалось, что вокруг нее нет ничего и никого, только она и ее мир, рождающийся на белых страницах простым карандашом – ее главной ценностью. Она покусывала иногда кончик карандаша, замирая над листом бумаги, задумывалась о чем-то, мечтательно улыбалась или недовольно хмурилась, что-то исправляя. И Дэрилу, конечно, было совсем неинтересно, что же она там такое пишет – какое дело ему до женских дневников? Да и что может писать эта яркая дамочка, заправляя каштановые волосы за маленькие аккуратные ушки и иногда смешно почесывая переносицу? Что они сегодня ели на обед? Сколько ходячих убили? Где ночевали? Какой Дэрил Диксон хам и грубиян? И он действительно был с ней таким. Почему-то всегда проще было отмахнуться, отвернуться или ответить грубостью на очередной ее вопрос или даже замечание, которые принципиальная и уверенная в своей правоте Джулия никогда не стеснялась ему делать. Вот только потом становилось почему-то стыдно, и Дэрил то и дело косился на все чаще уходящую после их короткого общения в свой угол женщину, задаваясь одним-единственным вопросом: черт побери, какого же цвета у нее глаза? Ведь они были такими же загадочными, как и она сама, порой представляясь голубыми, словно небо, порой сливаясь цветом с зеленью листвы, а иногда становясь серыми – наверное, такими же, как и строчки ее дневника. - Нравится? - вскинула на него взгляд своих невообразимых глаз Джулия, смущенно улыбаясь. - Нет, - отрезал Дэрил, отшатываясь и стараясь позабыть такое искреннее разочарование, скользнувшее по ее лицу. Он соврал – ему понравилось. Дэрил был ошеломлен тем, что увидел, заглянув за плечо Джулии, наконец, решившись узнать, что же она такое пишет, хотя бы несколько слов уловить, пару предложений успеть прочесть, тайно даже для самого себя надеясь встретить там свое имя. Но там не было текста. Только почти законченный портрет Карла. Точный, живой, настоящий. Рисунок оказался гораздо лучше фотографий, а у нее был несомненный талант. И вдруг выяснилось, что все вокруг давно знают: Джулия отлично рисует, она нарисовала почти каждого из них, включая Дэрила. Смеясь при виде его выражения лица, которое даже вечерние сумерки не могли скрыть, Мэгги так запросто взяла ежедневник, получая разрешение в виде кивка от владелицы, и торопливо пролистала его, находя нужный рисунок. Он бросил только один беглый взгляд – ему больше и не нужно было, чтобы запечатлеть в памяти все, чтобы изумиться тому, как он выглядит, чтобы раздраженно передернуть плечом при словах о том, что портрет вышел замечательным. Возможно, и так, только вот почему Дэрила не отпускало чувство, что его просто вывернули наизнанку одним листом бумаги, несколькими росчерками простого карандаша, этим портретом, который он, черт побери, не позволял делать?! При мысли о том, как часто она наблюдала за ним украдкой, чтобы уловить мельчайшие детали, черты лица, выражение глаз, становилось мучительно горячо внутри. Почему у него, у того, который нарисован – столько боли во взгляде? Откуда она знает? Как видит? Или это просто случайность? Как бы там ни было, но после этого случая Дэрил стал все чаще ловить себя на том, что он не сбегает при приближении Джулии, что старается честно отвечать на самые невинные из ее вопросов и не хамить лишний раз. И так неожиданно выяснилось, что с ней легко и просто, что у нее замечательное чувство юмора, и что даже мнение на многие события у них совпадает. И, наверное, спустя несколько месяцев такого вот общения их можно было бы назвать друзьями, если бы он не шарахался от каждого ее прикосновения. Совсем не потому, что ему было неприятно. А потому, что ему все сильней хотелось просто закрыть глаза, отдаваясь во власть ее нежных рук, ощущая прикосновение ее, таких ярких без любой помады, губ, чувствуя тепло ее тела. - Я не могу рисовать, когда кто-то смотрит, - говорила она, если кто-нибудь пытался проследить за процессом создания очередного шедевра. А Дэрил все чаще замечал, что больше всего она скрывает то, что украдкой рисует в небольшом, найденном в одном из кабинетов тюремного административного здания, блокноте. Она прятала эту маленькую вещицу, носила ее с собой, не выпуская из рук, в отличие от ежедневника, постоянно ходящего по рукам восторженных друзей, грустно улыбающихся и утирающих слезы при виде портретов тех, кого с ними уже нет. Наверное, эти рисунки останутся единственной памятью обо всех них. Тогда, когда не станет последнего. Любопытство не давало ему покоя, и Дэрил вел свою охоту в стенах тюрьмы. Охоту на блокнот Джулии. Охоту за ее таинственными рисунками. Охоту за ней самой? Удача улыбнулась неожиданно: подхватив заплакавшую Джудит на руки и унеся ее, мокрую, переодеть, Джулия даже не заметила того, как из кармана ее кофты бесшумно скользнул на пол маленький блокнот. Дэрил подобрал свою добычу молниеносно, тут же пряча ее и выходя из кухни. Он правильно сделал, сбежав подальше ото всех перед просмотром рисунков. Ведь если бешенно колотящееся сердце скрыть можно было, то горящее огнем лицо и такой внезапный, но столь же предсказуемый приступ желания заметил бы каждый. Он кусал губы, торопливо листая страницу за станицей блокнота, который можно было бы комиксом назвать, если бы каждый из рисунков не был настоящим произведением искусства. Здесь все было прорисовано детально: каждая черточка, каждое движение, каждое прикосновение. Прикосновение ее к нему и его к ней. Сначала только улыбки и невинные шутки, потом неловкое касание рук, первое объятье, поцелуй, брошенная у койки одежда, близость… Дэрил тяжело сглатывал, касаясь кончиком пальца изгибов ее нарисованного тела, закрывал глаза и снова видел эти картинки, только уже яркие, объемные, в полный размер. Быстро обнаружившая пропажу Джулия даже спрашивать боялась о блокноте, пряча за ужином глаза, краснея и украдкой вглядываясь в лица друзей. И Дэрил прекрасно понимал ее, стоило лишь на секунду представить, как бы он чувствовал себя, если бы эти рисунки увидел хоть кто-нибудь еще. При одной лишь мысли об этом становилось мучительно стыдно. Хотя бы за то, что все нарисованное там – правда. Не та правда, которая происходила в действительности, но та, о которой он мечтал уже почти год. И она тоже? - Понравилось? - прошептала Джулия у него из-за спины, неслышно заходя в камеру и заставляя выронить блокнот, который он хотел незаметно вернуть, положив на стол. - Да, - неожиданно для самого себя неразборчиво выдохнул Дэрил, не поднимая взгляда и ощущая вдруг робкое касание ее руки к его ладони. Первое объятье, такое неловкое, неуверенное, уже через минуту сменилось поцелуем – совсем таким же, как и на рисунке. И он уже ничего не соображал, больше не видя никаких мелькающих картинок, лишь вглядываясь в ее неповторимые глаза, поглаживая теплую кожу, заправляя темные волосы за маленькие ушки, отбрасывая небрежно стянутую одежду куда-то на пол рядом с койкой и позволяя ей делать все. Все то, что она так часто рисовала, скрываясь от чужих взглядов и задумчиво касаясь губами карандаша. Все то, чего ему так хотелось, когда он видел эти рисунки. Все то, о чем они оба так долго мечтали, не решаясь сделать первого шага. Вдруг оказалось, что он тоже умел рисовать: пальцами, губами, языком на ее податливом, выгибающемся навстречу теле. И ей, как и ему, это нравилось. Больше всего на свете.