Летопись IV Эпохи

Сэркадор Хисимэ, последние дни       ...Их уводили по одному: Ниэллон, Лэйт, Артанир... Бесконечная тишина и ожидание...       Наконец, ожидание кончилось, открылась дверь и вошла стража. Они ждали, что появится Драуг, но его не было. Вместо него появилась какая-то фигура в чёрном, словно безликий призрак. Эльдар безошибочно признали в нём майа.       — Эй, вы двое, — обратился он к оркам. — Берём вон того, — рука указала на Артанира.       Орки отвязали эльфа от стены.       — Ну, чего, сам пойдёшь или помочь? — схватив его под руки, орки потащили пленника из камеры.       Последнее, что он помнил, было то, как его волокли под локти вниз по лестнице.       Очнулся он уже в другой камере, с одного взгляда на которую можно было понять, что с ним собираются делать. Орки взялись за дело — и эльфу пришлось худо. Он не отвечал, даже не кричал — прикусил губу и сдерживал крик. В какой-то момент потерял сознание, но его быстро возвратили из забытья при помощи холодной воды и оплеух. Когда синда очнулся, то заметил, что орки молчат. В дверях стоял Драуг, надменный и равнодушный, как пресветлый Тингол.       — Он что-нибудь уже сказал? — спросил полуэльф, удобно усаживаясь в деревянное кресло.       — Никак нет, — отозвался орк. — Эльфёнок из выносливых, не кричит, не стонет.       — Молчание порой говорит о многом.       — Сказал бы я тебе пару ласковых, полуэльф, да не хочется силы тратить, не стоишь ты этого.       Драуг улыбнулся:       — Брань неплохая вещь, синда, особенно если ты можешь как следует отплатить за каждое слово.       Он встал и, приблизившись, взял Артанира за подбородок, подняв его голову так, чтобы смотреть в глаза не отрываясь. Холодный пот заструился между лопаток пленника.       — Тебе лучше отвечать, — спокойно сказал Драуг. — Молчать бессмысленно.       Синда сипло засмеялся — аванирэ ему не пробить... а значит, узнать он ничего не сможет.       Драуг подал знак — его приковали к дыбе, орк крутанул ворот. В мире перестало существовать всё, кроме холодных синих глаз врага и вывернутых рук.       — Молчи, молчи. Всё равно рано или поздно ты заговоришь.       Крик вырвался сквозь стиснутые зубы.       — Я поверну ворот дважды, эльф... Если не заговоришь, то Урваг повернёт его четыре раза.       — А четыре — это много, — оскалился орк. — Кости сломаются, как семечки, жилы порвутся...       — Катись к Морготу, полуэльф... Я же прекрасно понимаю, что никакой разницы нет. Четыре или два...       — Четыре или два... — медленно протянул Драуг, кивая палачу.       Орк крутил рычаг, Артанир с трудом находил силы держаться, пока было можно... Третий поворот. Медленно — четвёртый... Синда повис на вывернутых руках, испарина потекла каплями по вискам.       — Зачем вы пришли сюда?       — Узнать, какому безумцу не дают покоя лавры Гортхаура.       — Говори правду, синда!       Урваг повернул ворот, руки вывернулись, но ему удалось смолчать. Внезапно полуэльф схватил руку орка, на несколько секунд ослабил хватку, и Артанир провалился в темноту. Очнулся он на полу. Урваг великодушно опрокинул на него ведро ледяной воды, и боль на мгновенье стихла. Драуг сидел напротив в кресле, закинув ногу на ногу, лениво постукивая пальцами по подлокотнику. Какое-то время он не двигался, но после встал и подошёл, глядя сверху вниз на синда. В эту минуту в камеру проскользнул майа. Полуэльф недовольно покосился.       — Что тебе надо?       Тот не ответил. Стоял у входа, не сводя взгляда с эльфа.       Артанир почувствовал себя так, словно в горящую лаву окунулся. Драуг и ирчи не видели, нет, но перед его глазами стояла расплывчатая фигура не-человека, почти-стихии. Не птица, но похож: бело-фиолетовые блики, когти, касающиеся лица, и боль. В живот до рукояти вошёл кинжал, он хотел закричать — и захлебнулся в собственной крови... Перед глазами туман, и где-то впереди виднеются Чертоги.       «Я умираю...» — никогда ещё он не был так тяжело ранен. Стычки на границах заканчивались лёгкими ранами — эта была смертельной. — «Я умираю... Лайана...» — перед глазами красное марево.       «Не бойся мальчик, скоро всё кончится, не бойся, ion nin», — тихий и далёкий голос матери, зовущий его к себе.       — Страшно, синда? Признайся, что страшно, и я прекращу эту пытку и освобожу тебя. Смотри, синда.       И он увидел. Тризна, чаша по кругу, слёзы в глазах родителей, пламя пляшет между деревьев...       — Смотри, синда, это твоя смерть. Нравится тебе, а?       Когти почти ласково водили по лицу, оставляя на скулах кровь. Он держался. Несмотря на всё, что видел, синда не поддавался — держался, стиснув зубы, кричал от боли, но не хотел подчиниться. Майа приблизил лицо почти вплотную, когти держали голову, заставляя смотреть прямо в глаза — страшные, красивые глаза смерти. И Артанир закричал...       Драуг не смог скрыть своего изумления. Эльф страшно закричал, дёрнулся в руках орков и повис, словно на цепях. Эала не двинулся с места, никто пленного не тронул, но даже на дыбе он так не кричал.       Пленника отвязали и потащили из камеры. Безликий обратился к оркам.       — Когда вернёте его на место, приведите сюда эльфку. Только смотрите, будьте с ней помягче.       Орки поклонились, синда унесли. Драуг обернулся.       — Что произошло с этим эльда? И зачем тебе девчонка?       — Увидишь.       В камере царило всё то же молчание. Тхаолинтэ изнывал от страха при мысли о том, куда повели Артанира.       Громкие шаги привлекли его внимание.       Двое орков втащили бесчувственного эльфа в камеру. Разорванная одежда, руки в крови. Грубо бросив пленника на пол, стража подтащила его к стене, снова приковав за руки. Синда открыл глаза, мутным взглядом оглядел камеру, хотел коснуться живота, но не смог дотянуться. Он не понимал, как сумел вернуться из-за порога. Боль, пронзившая его от простого сжатия руки, заставила снова потерять сознание.       Драуг сел в кресло. Ему не нравилось, когда его прерывали, никто не смел этого делать, кроме повелителя. Но сейчас его тут не было, и то, что позволял себе этот... майа, выводило его из себя. Он позволял себе разговаривать с ним как с равным, не заботясь о его мнении... И, что самое неслыханное, Эала его не боялся. Уже давно Драуг пытался понять — откуда он взялся, как выжил после падения Саурона? Он выполнял всё, что ему говорили, но не подчинялся, как остальные. Словно всё, что он делал, было чем-то вроде развлечения со скуки. Полуэльф не хотел признаваться в том, что боялся этой призрачной, худой фигуры, облачённой в чёрные, словно ночь, одежды, с хриплым голосом и глазами цвета золота. Майа никогда не улыбался и, тем более, не смеялся — он был словно живой мертвец. Рыцарь Тьмы — как его называла Крылатая.       Драуг заметил, как Эала отошёл к тёмной нише камеры и словно слился с ней. Прислушавшись, он услышал шаги орков — значит, пленницу уже ведут. Он тщательно скрывал своё отвращение каждый раз, когда приходилось сталкиваться с теми немногими орками, что находились в крепости. Они служили Безликому. Будь на то воля самого полуэльфа, в форпосте не было бы ни единого ирча. Его люди были из харадрим и разделяли его нелюбовь к рабам Властелина.       Ирч вошел в камеру. За ним следовала эльфийка со связанными руками, второй страж замыкал шествие. Драуг сделал знак, нолдэ развязали руки. Поклонившись, орки вышли.       Лэйхэ спокойно осмотрела камеру.       — Не боишься оставаться со мной наедине, Бесстрашный? Или решил доставить себе удовольствие и собственноручно меня допросить?       Полуэльф улыбнулся.       — Не остри, эльдэ. Я с удовольствием допрошу тебя самолично, но сейчас у меня немного другие намерения. Я хочу тебе кое-кого представить. Уж не знаю почему, но он просто жаждет тебя увидеть.       Из тёмной ниши выскользнула тень и приблизилась к полуэльфу. Нолдэ, встретившись с блеснувшими золотыми глазами, в ужасе отшатнулась. Безликий рассмеялся.       — Ну, здравствуй, Лаириэль! — прошипел он. — Вот мы снова встретились!       — Так ты знаешь её?       — Я её знаю лучше, чем ей хотелось бы, Драуг. Это Лаириэль, нолдэ из Дома Звезды. Где же твой названный брат, Лаириэль? Неужели погиб? Или уплыл? — Эала говорил негромко, почти шептал; длинные белые пальцы сжали край плаща. — Ты себе не представляешь, как я мечтал вас увидеть, нолдэ. Именно здесь...       — Извини, что не разделяю твой радости, — прошипела она.       — Не разделяй, — великодушно разрешил Безликий.       — Так ты узнал её?       — Без сомнений.       По его окрику появился орк, завёл руки нолдэ за спину. Толкнув, заставил опуститься на колени. Эала тонкой бледной рукой дёрнул за тунику, обнажив её спину. Нолдэ дёрнулась, но Эала до боли сжал руки. От каждого прикосновения ледяных пальцев она едва сдерживала крик.       — Посмотри, на её спине остался след — работа палача Гортхаура. Даже с эльфийским целительством остались шрамы. Этого достаточно?       — Вполне.       — Она меня тоже узнала. У нас с ней были общие знакомые.       — Не помню, чтобы та мразь, у которой ты служил, был моим другом, — не поднимая головы, всё так же прошипела она.       — Ну, как тебе у нас в гостях, Лаириэль? Соскучилась по приключениям и решила снова навестить старых друзей? — язвительный, вкрадчивый голос-шёпот словно ветер пронесся по камере.       Нолдэ вскинула голову.       — А как же, особенно по тебе. Дай, думаю, посмотрю, как ты поживаешь.       Драуг с ленивым любопытством наблюдал перепалку. Он прекрасно видел, что эльдэ дрожала от ужаса. Она панически боялась Безликого, словно рядом с ней стояла сама смерть. Но в то же время, она это пыталась скрыть, да ещё и язвила.       — Как видишь, я поживаю неплохо. А вот ты, думаю, не очень.       — Ну почему, меня пока всё устраивает. Не думаю, что твой нынешний хозяин способен на более изощрённые пытки, чем Гортхаур.       Эала наклонился к самому уху эльфки, золотые глаза блеснули из-под капюшона. Он рассмеялся — Драуга передёрнуло, когда он услышал этот смех. Холодный, язвительный смех — не раз после этого он являлся в кошмарах не только Лэйхэ, но и ему.       — Ты даже не представляешь, на что он способен. Но ты ещё узнаешь.       Нолдэ вырвалась и отошла к стене.       — Не трать силы на угрозы. Говори, что тебе надо?       Полуэльф потянулся.       — Мне надо то же самое, что и раньше. Зачем вы шли на Юг?       — Незадающий лишних вопросов да не услышит лжи, — усмехнулась она.       Драуг поднял бровь.       — Ну что ж, отложим этот вопрос. Что за козырь у людей, коль сюда направили отряд?       Лэйхэ пожала плечами.       — Прости, Драуг, но я не могу тебе этого сказать. Я сама не знаю.       Эала метнулся в сторону. Тонкая и, казалось, слабая рука с силой схватила эльфийку за запястье, дёрнув к себе. От этого прикосновения Лэйхэ закричала, в её голосе Драуг услышал ужас и страх. «Да что с ней такое?» — пронеслось в голове. — «Откуда этот страх перед каким-то слугой?»       Он коснулся сознания всего на несколько мгновений, и она уже увидела смерть. Распятая, висела на цепях, а за стенами скулили от ужаса волколаки. Ей удалось поднять голову, и перед глазами — чёрным мороком долина. И тысячи погибших воинов, и она была среди них... И стояла над своим телом, с лёгким удивлением глядя на окружающий мир. А к ней уже шла фигура, резкими движениями вскидывая руки...       Сидящий в кресле Драуг закричал. Страшно, почти скуля от ужаса, ощущая себя куском глины в чужих руках. Он стоял посреди дороги и куда бы ни шёл, никак не мог вернуться обратно. Шёл на свет костра и не мог дойти. Видел только огни, плавающие в воздухе огоньки, словно в них был заключен свет луны. Он только знал, что нельзя на них идти, нельзя идти на мёртвые огни, иначе затянут. Он знал. И забывал...       Эала расплёскивал морок, не обращая внимания, кого он задевает... Склонив голову, он с интересом смотрел, что станет с нолдэ и полуэльфом.       Ей потребовалось время, несколько минут боли и ужаса, чтобы пересилить морок.       — Это только морок! — глаза в глаза. — Я знаю, кто ты. Я знаю, кто тебя создал! На мне уже лежит проклятие твоего Создателя, твоего истинного создателя. Намо Мандоса.       Майа усмехнулся. Драуг медленно приходил в себя, на висках — крупные капли холодного пота. Он не понимал, что происходило и как, желание было лишь вырваться из камеры и вернуться в свои покои. Медленно, с трудом сохраняя твёрдый шаг, он вышел из камеры. Стражник, почти друг, незаметно сжал его локоть и повёл наверх.       Он долго стоял у окна в своих покоях, обнимая себя за локти и ёжась, словно почувствовал холодный снежный ветер далёкого Севера.       Эала сделал знак рукой, в камеру вошли двое стражников.       — Отведите её обратно, — прошипел он.       В камере нолдэ, подтянув колени, кое-как устроилась и постаралась восстановить дыхание. Как же они пропустили Безликого... Не узнали, что он всё ещё жив.       Холодно... безумно холодно, после него она не скоро ещё согреется.       И не скоро сможет забыть все те воспоминания, которые он вытащил наружу.       ...Огонь, крики... пытки, вопросы... Тёмная фигура Саурона, его облик с тёмной гривой чёрных волос, серые глаза. От каждого прикосновения внутри поднималась волна ужаса и страха. Каждый шаг, каждый жест — он снова подходил и спрашивал... Серые глаза близко, даже дыхание ощущается.       Нолдэ проснулась. Она не ожидала, что сможет задремать в таком холоде... Прикрыв глаза, снова вернулась в тот день: конец второй эпохи, за год до Войны Последнего Союза.       Их было четверо — она и ещё трое нолдор. Близился праздник весны, и они недооценили Саурона, не могли знать, что он разослал отряды с приказом поймать хотя бы одного эльфа. Сначала их привезли в крепость в Харад, там один из генералов Саурона допрашивал их.       Пытки, допросы, боль... Они молчали.       А потом прибыл Саурон. Они умирали один за другим, а её оставили в живых. На время.       ...И был допрос, и Гортхаур. Да, он был лучшим учеником Мелькора, умел заговаривать зубы и обещать золотые горы. Она помнила их разговор. Хотя... какой разговор... Он полагался на свою силу майа, а не на пытки орков.       Каждый раз он допрашивает сам.       — Отвечай, зачем вы шли? — майа вальяжно сидит в деревянном кресле, а она — перед ним на коленях, руки прикованы к стене над головой.       — Тебе нечего терять, кроме своей души. Ты уже проклята. Присоединись ко мне, я дам тебе силу.       Один жест — и руки свободны. Она даже не пытается запахнуть разорванную на груди рубаху, руки слишком болят. Да и что теперь скрывать?!       — Я могу дать тебе власть, — повторяет он.       — Силу, власть... А плата за неё — чудесное клеймо предателя? Нолдор никогда не были предателями.       — Ты уже предатель. Ты предала их своим молчанием, ты не сможешь жить дальше. И ты виновна в их смерти.       — Ты мне на совесть давишь, Тху?       Удар в темноте, нолдэ стирает разорванным рукавом кровь с губ.       — Я отпущу тебя. Скажешь, что я хочу знать, — и можешь катиться обратно в Аман.       — А как же сила и власть, Жестокий? Или боишься, что я могу согласиться?       — Я ведь не солгу, нолдэ... Скажешь мне о планах своего народа, и я сделаю тебя сильнейшей из эльдар.       — Катись к Морготу, Тху. Ты так боишься людей, что готов на коленях стоять, лишь бы что-то новое услышать.       — Я боюсь людей? И почему я должен бояться тех, чья жизнь коротка, как огонь свечи. Люди слабы и беспомощны, нолдэ.       — Ты прав, Жестокий, они слабы и беспомощны. Но в то же время невероятны сильны... Прошедшие эпохи должны были тебе это доказать.       — О, я прекрасно увидел их силу, Лаириэль, — смеётся Гортхаур. — Когда армия Ульфанга сдала оружие и встала на мою сторону, предав твоего Лорда.       Нолдэ, стиснув зубы, сдерживала крик. Как она ненавидела их: Ульфанга Чёрного и его народ за то, что отняли победу у армий Союза и своими действиями дали битве имя Нирнаэт Арноэдиад. Битве, в которой они потеряли слишком многих. Битве, после которой Морниэль взяла в руки оружие и вступила в дружину Макалаурэ. Битве, которая могла положить конец тьме Моргота... но вместо этого поставила их всех на колени...       — Расскажи мне о планах эльфов. Что они задумали? Они и люди, ответь мне...       Кровавое марево и комок, поднимающийся к горлу... Майа силён — достаточно силён, чтобы сломать аванирэ.       — Твоё молчание — глупость.       — Тебе не понять. Ты — ничто. Даже орк поймёт, а ты — нет.       — Ты станешь величайшей из своего народа, если встанешь на мою сторону.       — Величайшим предателем, Гортхаур. Но дом Феанора не нарушает своих клятв и верности.       — В этой войне будет лишь один победитель, и это буду я.       — Ты проиграешь так же, как и твой хозяин. Вспомни, к чему привела его самоуверенность.       — Я помню. Но ты — нолдэ. Ты никогда не забудешь... Никогда!!!       — Провались ты в бездну, Тху! — следующее, что она помнила, было его лицо в миллиметрах от неё, глаза в глаза, и холодные пальцы на своей шее. На мгновенье ей показалось, что она увидела его истинный облик — огромного волка с чёрно-синей шерстью, красивого и безумно опасного.       Он сметал все барьеры, силой вторгался в сознание. Если физическую боль можно пережить, то ментальную — нет. Через пять дней он сломал аванирэ. Ей не нужно было что-то говорить, пока её выворачивало от боли, он читал её память, как книгу.       Получив от неё всё, что возможно, Гортхаур просто вышвырнул её из своих владений. Она добралась до Форлиндона. Тэллар остался с ней. Частично по дружбе, частично из-за того, что они оба слишком полюбили Эндорэ и не хотели возвращаться в Аман. А потом появился истар, и у них не осталось выбора... Viresse       Шёл пятый месяц их заточения. Эльфов уводили, но ни Эала, ни Драуг не приходили более. Артанира снова увели, он успел ободряюще улыбнуться друзьям.       «Наверху, должно быть, глубокая ночь», — Тхаолинтэ, подтянув колени к груди, пытался создать себе ощущения тепла.       Артанира притащили и швырнули на пол, даже не приковав обратно к стене. Синда, с трудом поднимая руку, стёр с лица кровь, и рохиррим увидел красную полосу от виска до самых губ, безвольно висящую руку, которую эльф старался прижать к себе — пальцы были сломаны.       — Артанир... — в глазах человека дрожали злые слёзы, — они же изуродовали тебя! — мальчик не знал, что страшнее внешнего уродства для эльфа было потерять возможность творить.       Синда улыбнулся, дёрнулся от боли, вызванной попыткой скривить губы, и подполз к человеку — тело того дрожало, юношу душили сухие, яростные, отчаянные рыдания. Артанир, как мог, прижал его к себе и неловко гладил по спине здоровой рукой.       — Тихо, тихо, tuilinn, — шептал он, но мальчика всё колотило и колотило. — Тихо, ласточка моя.       Тхаолинтэ прижался к нему, и синда заметил, что хоть того судорожно сотрясали рыдания, слёз не было. Он просто не давал себе плакать, словно боялся, что этим сломает своих спутников.       — Теперь уже можно плакать, tuilinn, — мягко сказал синда. Голова рохиррима лежала на его плече.       «Tuilinn-ласточка», — про себя улыбнулся эльф. Лэйт в шутку дал ему это прозвище ещё в пути, и Тхаолинтэ, смеясь, сказал, что как только вернётся, будет именоваться не иначе как синдарским именем. Теперь же он просто сидел, прижавшись к эльфу, замерев в молчании, а наверху в небе светил Тилион.       Наступило утро, и пришёл Безликий. Оглядел пленных и махнул рукой — двое стражников вошли в камеру.       — Отведите её в камеру, что в дальнем крыле, — прошипел он, указывая на Лэйхэ.       Стража поклонилась. Пленные заметили, что большинство людей в форпосте были истерлинги.       Её отвели в камеру — небольшая комната, в которой мог поместиться только один человек, гора соломы и душный воздух.       Её даже не связали, просто втолкнули и заперли дверь.       Артанира снова приковали, и синда тут же погрузился в исцеление. Когда он открыл глаза, понял, что прошло несколько дней.       — С возвращением, — Лэйт через силу улыбнулся разбитыми губами. — Ты был без сознания почти четыре дня.       Синда поймал взгляд Тхаолинтэ. Рубец на лице, должно быть, затянулся и теперь являл собой не самое приятное зрелище.       — Не жалей меня, tuilinn, — мягко сказал он. — Поверь, для нас шрамы не внове.       — Вы... вы же эльфы, — сглотнув, прошептал рохиррим. — Вы всегда совершенны и прекрасны... А они... они тебя...       — А они мне напомнили, что до Долгого Мира были эпохи войн. Туилинн, поверь мне, я прошёл Белерианд... Легенды складывают о прекрасных воителях, но людские менестрели умалчивают, сколько из них были изуродованы. И ни Маэдрос Высокий, ни Берен Эрхамион не были единственными, кто получил столь страшные раны от врага... В Дориате, на границах, было хуже... Порой нас спасало лишь могущество королевы Мелиан.       — Не верю... — упрямо тряхнул головой Тхаолинтэ. — Вы не можете... просто не можете...       — Тuilinn, если эльфу отрубят руку, у него не вырастет новая. Мы бессмертны, но это не значит, что нас нельзя убить или ранить. Мы так же смертны, как и вы...       Рохиррим опустил голову, по лицу катились слезы...       Звук далёких шагов по каменному полу... В одиночной камере оставалось лишь медленно сходить с ума.       Свет падает на пол пятном, в углу сиротливый котелок с неопределимым содержимым — пища для пленников.       За неделю в одиночестве можно сойти с ума. За стеной слышится, как безумно и страшно бредит, говоря со стенами, какой-то пленник.       В одиночестве можно не сдерживать слёз, звать кого-то по имени в надежде, что поможет...       Неделю спустя в камеру Лэйхэ пришёл Драуг. Полуэльф не появлялся с момента допроса. Стражи приносили еду, иногда появлялся Безликий.       — Как тебе здесь нравится, Лаириэль?       — Очень нравится, полукровка, — в тон ему ответила она. — Никогда себя лучше не чувствовала.       — Ты не видела то маленькое представление, что я устроил для твоих друзей, а жаль.       — Ты же знаешь, что я не заговорю, что бы ты с нами ни сделал.       — Да-да, клятва и верность эльфов, — рассеяно кивнул он. — Но я подумал, что, пожалуй, я сохраню тебе жизнь.       — Какая честь, — хмыкнула она. — Чем я её заслужила, позволь узнать?       — Ты нисси, я не могу такую красотку убить. Но ты не пропустишь их казнь.       Лэйхэ напряглась, впервые за всё время подняла голову и пристально посмотрела в его глаза.       Полуэльф продолжал:       — Завтра на рассвете ты увидишь, как они умрут. Я выбрал самую безболезненную казнь, — в его глазах плясали отблески факела. — Они сгорят на костре.       — Кем ты себя возомнил, Драуг? Решил напомнить, что в тебе кровь эдайн? — голос оставался спокойным, и это стоило ей многого. — Или, может, ведёшь свой род от Кастамира?       — Увы, не веду, — развёл руками Драуг. — Но наслышан о нём, наслышан... Хочется думать, что я не настолько жесток... Всё-таки у меня в руках пятеро пленных, а не весь Осгилиат во главе с королевским отпрыском.       — Отпусти их, атан! — её голос был спокойным, но в нём появились нотки, которых не было прежде.       Драуг повернулся, поймав на себе взгляд эльфки.       — Отпусти их, и ты получишь ответы на свои вопросы.       Усмехнувшись, он указал орку на дверь.       — Ну конечно, мне незачем использовать пытки или их убивать. Ты ведь женщина, а нисси не любят смотреть на боль, ты и так всё расскажешь. Итак, эльдэ, какова ваша цель?       Он всё понял ещё до того, как она заговорила. Одного взгляда в её глаза было достаточно, чтобы понять, что она не просто так оказалась в компании трех эльфов и человека. Её голос — спокойный, уверенный, завораживающий — тихо звучал под сводами камеры.       — Отпусти их, тебе нет от них никакого проку... Дай им уйти... они не нужны. Я расскажу тебе... открою все тайны... Ты узнаешь всё... Я покажу тебе то, что ты хочешь увидеть... — голос звучал всё тише, и Драуг кивнул, не отрываясь от пронзительно-серых глаз.       Её голос уговаривал, и он готов был послушаться и отпустить их. Она подняла руку и коснулась его пальцев. Полуэльф, сам того не понимая, приблизился, переплёл свои пальцы с её, а она всё говорила и говорила... И он понял, что никогда не сможет её убить. Он хотел лишь слушать тихий чарующий голос, и не отпускать её руки... А она говорила, вплетая в свои слова образы. Его память оживала перед глазами. Звенел невидимый колокольчик, уводя его за собой, и он шёл следом за ней... А она всё говорила...       Он слушал разлитое в воздухе птичье пение и звон серебряных струн лир. Он бежал по полю, по увядающим травам и смеялся, как безумный. Он когда-то был ребёнком в вечнозеленом лесу и юношей с серебряными кольцами в городе. Он был другом, лучшим и преданным. Он был человеком и он был эльфом, и мог играть с огнём, и каждый вечер сидел перед свечой.       И когда он безумно мёрз, кутаясь в тёплый плащ, к нему приходил тот, кто отказался бросить, и вкладывал в холодные руки чашу с горячим вином.       И стоя в холодной камере, он чувствовал на губах мёд и полынь, вкус своего последнего августа.       Он уже поднял руку, один из орков направился к камере пленников, когда он понял: «Это же эльфийские чары...» И потряс головой, отгоняя наваждение.       Теперь её голос отчётливо звучал в его ушах:       — Я вела их!       «Артанир ещё ребенок, пусть живёт за всех нас. Возможно, так я искуплю хоть каплю крови.»       Драуг, не веря, смотрел на неё. Он ожидал чего угодно, но только не того, что главой отряда окажется девушка.       — Ты?       — Как видишь, я лишена возможности приветствовать тебя как положено. — Лэйхэ выразительно звякнула цепями. Её голос снова был холодным, с насмешливыми нотками.       — Не дерзи, эльдэ. Раз ты оказалась главной, то я не успокоюсь, пока не получу ответы на все вопросы. И это значит, что не отступлюсь я и перед средством получения своих ответов.       — Желаю успехов, полуэльф, — усмехнулась она. — Можешь хоть всех нас убить, большего ты не узнаешь...