Летопись IV Эпохи

Крылатая

Сэркадор Yavannië       Драуг медленно расхаживал по комнате. Эльфы продолжали молчать. Эала «‎уехал в Арнор». Куда его в действительности понесло, Драуга не интересовало — главное, чтобы в Крепость не поехал. Пока его не было, полуэльф без опасений спускался в темницу и каждый вечер проводил у нолдэ... Сначала — чтобы убедиться, что ей лучше. Потом — чтобы поговорить.       Полуэльф подошёл к столу, где среди бумаг лежала карта с планом атаки.       — Мне это надоело, — принялся он рассуждать вслух. — Не знаю, о чём думает Владыка, но если мы будем сидеть на месте, то не мы начнём войну, а люди. Да ещё в союзе с эльфами. И тогда нас ждёт не лёгкая победа, а битва Последнего Союза...       — Победа никогда не бывает лёгкой, Волчонок. Ты думаешь, он этого не знает? — в комнату бесшумно проскользнула женщина.       Невысокая; лёгкая рубаха палевого шёлка и узкие штаны подчёркивали стройное и сильное тело. Матовая-бледная кожа, иссиня-чёрные волосы прикрывали слегка острые уши; тонкие длинные руки с острыми ногтями.       «‎Или когтями», — усмехнулся Драуг.       Миловидное лицо и клыки, которые можно было увидеть, когда женщина улыбалась.       «‎Оборотень. Где он их только достаёт?»       — Не думаю, что тебя это должно волновать, — вслух произнесла она.       — Не смей влезать в мою голову!       Каукарэльдэ лишь усмехнулась.       — Что тебе надо, Cэйян?       — Я уезжаю, Драуг. Думаю, на Востоке будет не так скучно.       — Alae! — полуэльфа осенила идея. — Думаю, у меня есть для тебя развлечение.       Cэйян повернулась, глаза цвета золота встретились с глазами Драуга.       — И какое же?       — Считай это подарком, Сэй. В подвале есть камера с эльфами. Выбери любого, можешь делать с ним всё, что хочешь, но постарайся узнать от него любые сведения.       — Это щедрый подарок, Драуг. Я даю тебе слово, что прежде чем умереть, он расскажет нам много интересного.       ...Год. Неужели прошёл почти год с того момента, как они попали в ловушку Драуга? Полгода с момента, как начался этот кошмар.       Эльфы продолжали находиться в темнице. Каждый день начинался одинаково: стража приносила еду, потом приходил Драуг или Эала. Не получив ответа, уходил — и всё по новой. Даже пытки закончились — они просто сидели в маленькой камере, не имея возможности двигаться. В камере было сыро, несколько охапок соломы являлись ложем эльфов. Артанир, Лэйт и Ниэллон держались — эльдар выносливее людей. Но Тхаолинтэ... Ниэллону было больно смотреть на адана. Он был бледен, под глазами лежали тёмные круги, по ночам его мучил кашель. Артанир пытался дать ему немного жизненной силы, но это не помогало. Бард с горечью понимал, что долго адан не продержится.       Лэйт уже неделю не выходит из транса — взгляд устремлён в неведомое. Он так и не прикоснулся к еде, хотя вряд ли его можно было упрекать — похлебка и затхлая вода, которая являлась их пищей, не приносили пользы. Артанир опять находился где-то далеко, глаза затуманены — казалось, ему известен способ не падать духом. Тхаолинтэ... Синда отвернулся — юноша опять без сознания, который день. Молчание, висевшее в камере, угнетало.       — Артанир, — позвал бард, стараясь нащупать тонкую нить его фэа.       — Да, друг мой?       — Артанир, расскажи мне о ней... — прошептал пришедший в себя Тхаолинтэ.       Синда догадался, о ком он говорил.       Всю дорогу Артанир только и говорил о том, что грядущим летом будет свадьба. Возможно, лето уже наступило, но свадьбы уже не будет.       — Если заглянуть в её глаза, tuilinn, то можно увидеть июль — солнце падает косыми лучами на не кончающиеся изумрудные поля. Сколько ни беги, а они не кончатся... И можно стоять, отдав себя ветру: волосы, рукава — всё бьется, словно невидимые крылья. Если вслушаться в её голос, то можно услышать май — звонкий, весенний перелив птиц, солнца, ветра, дурманящих трав и цветов. А если посмотреть, то увидишь мираж — можно упасть в одурело пахнущую траву, сжимая её в объятьях, и оказаться ни с чем... Она выскальзывает, словно призрак, в пальцах только лента остаётся. Стоишь и крутишь её, как глупец. А она стоит, заливается-хохочет, по ветру бьёт лён волос, солнечные лучи путаются в прядях. И не отвести взгляд. И сколько вёсен прошло, прежде чем лента в руки прилетела, — выбрала, кому ее ловить. Так с тех пор и повелось — что не май, беги за ней по полю и лови... лови беснующийся на ветру отрезок шёлка. А потом лежите вместе на траве, а по небу бегут облака, торопятся, светлые, и скачет-танцует по небу куница, кувыркается, убегая от ветра.       Улыбайся, это не слёзы, tuilinn-ласточка, это — брызги радугой, кострища до неба пляшут, ветер гривы лошадям заплетает, солнце катится, ночь идёт, пляшет ветер, полынью пахнет.       А взгляни на менестреля, tuilinn-ласточка. Бьёт чёрный шелк на ветру, кружится... кружится, словно сумасшедшая. Кровь их странная, нолдор-проклятых, пляшут — что перед смертью, поют — как в последний раз. Взгляни в глаза её и увидишь — белка скачет. Рыжая, пушистая, а всё как безумная — не поймать и не понять: то тут она, то исчезает. Никто не знает, когда вернётся; никто не знает, зачем уходит. Не живётся ей среди синдар. Чужие они, нолдор-проклятые, — песни странные, память страшная, сколько руки не мой, а всё кровь остаётся. Загляни троим в глаза и одно увидишь — дорогу. А куда она ведёт, они и сами не знают. Знай себе идут, а за спиной только одно — память.       Кружатся, кружатся синдар, цветы в волосах мелькают. Память светлая, душа чистая, свяжется-спляшется, свободны синдар, нет оков на нас, Туилинн-ласточка. Свободны, свободны, свободны!       Засыпай, Туилинн, кончилась ночь, солнце взошло... А над головой — бескрайняя синь небес.       Мальчик уснул. Впервые за год ему снилось небо и летние поля. Он спал, улыбаясь во сне, и не было ни страха, ни стен, ни оков.       Утром пришёл Урваг и забрал одного, но Артанир уже не видел — он был в плену видения-памяти.       Поёт менестрель, но никогда не произносит и слова на языке проклятых. Поёт на языке синдар, на адунаике и на вестроне. И только четверо знают причину: двое нолдор, одна из которых не пожалела братьев своих во время резни, золотоволосый король, тогда ещё ребенок, уходивший вместе с отцом из разрозненного Дориата, и синда сереброволосый, взявший имя Артанир. Помнит, как лишь на мгновение скрестились их мечи, как шепнули губы: «Прости нас, синда», и удар по виску.       Не поёт менестрель о землях Белерианда, никто из троих не поёт. Не совесть и не стыд, одна лишь память.       ...Он медленно приходил в себя. Первое, что он заметил, было отсутствие цепей. Он лежал на кровати в незнакомой комнате, рядом стоял кувшин с водой.       Пить... Во рту был противный горький привкус, руки от долгого бездействия не хотели повиноваться. Пришлось держать кувшин обеими руками. Сделав несколько глотков, он попытался встать, но тело не повиновалось. В комнату вошла высокая женщина. Тхаолинтэ гневно взглянул на неё.       — Драуг, похоже, повеселился, пытая тебя, мальчик.       — А ты, я вижу, знаток в пытках, — ощерился он.       — А ты не из пугливых, мальчик.       — Я тебе не мальчик.       — Тогда скажи мне своё имя.       — Обойдёшься!       — Послушай, человеческий детёныш, для твоего же блага — не огрызайся.       — Меня не интересуют разговоры с тобой.       — Значит, тебя не интересует судьба твоих друзей? — иронично протянула она, направляясь к двери.       — Где они? — вскинулся Тхаолинтэ. — Ты расскажешь мне, что произошло?       — Если захочу. Но это зависит от того, как ты будешь себя вести, детёныш.       — Что с ними?       — Они живы... пока.       — Где они?       — Там... — махнула она рукой, внезапно выпустив когти, — в темнице...       Не дослушав, он потерял сознание.       Очнулся, но не открывал глаз... Только чувствовал пустоту и усталость. Заставив себя открыть глаза, он увидел, что находится всё в той же комнате, за окном было темно... очень темно. Значит, он пролежал без сознания добрую половину дня. Попытался сесть — на этот раз ему это не составило таких трудов, как прежде. В дверь вошла женщина...       «Нет, не женщина, — повторил он себе. — Она не человек...»       И сейчас она несла поднос с едой.       — Как ты себя чувствуешь, детёныш?       — Нормально, — буркнул он, глядя исподлобья злыми глазами.       Сэйян поставила поднос. На нём были фрукты, куски жареного мяса, маленький серебряный кувшин с вином и овощи. Тарелка была из тонкого фарфора, остальные приборы — из серебра, сделанные с большим искусством.       — Поешь! Тебе надо набрать силы, иначе твои раны так и не затянутся.       — Сначала, — охрипшим голосом проговорил человек, — скажи своё имя.       — Меня можешь звать Cэйян.       — Cэйян? Я никогда не слышал о тебе.       Женщина усмехнулась.       — Это не удивительно. Вам и о Драуге-то до сих пор ничего не известно...       — Неправда, — вырвалось у него. — Мы знаем о нём достаточно... — он осёкся, поняв, что наделал.       Cэйян, казалось, не замечала его выкрика — или она очень хорошо это маскировала, или им это и так было известно.       — Итак, ты скажешь своё имя?       — Тхао... — юношу скрутил приступ кашля. — Тхаолинтэ.       — У тебя красивое имя, рохиррим.       — Что с моими друзьями?       — Я уже сказала — они живы. Эльфы довольно крепки, Тхао. Я могу называть тебя Тхао?       Он беспомощно кивнул.       — Так вот, Тхао, эльфы выносливы, они живы. А вот ты был на грани.       — С нами была ещё одна... Где она? — В камере они старались не думать о том, куда Безликий увёл Лэйхэ. Эльфы только знали, что она была жива, и всё.       Cэйян нахмурилась.       — Я не знаю ничего об эльфке. Она или в одной из камер, или мертва.       — Ты можешь что-нибудь узнать?       — Возможно, могу. Если хочешь, чтобы я это сделала, то поешь.       Он принялся за еду. Ел, не чувствуя вкуса. Просто знал, что ему нужны силы. Возможно, он сможет что-то сделать, но при воспоминании о тюремной пище кусок застревал в горле. Она протянула ему кубок, из второго отпила сама. Он осторожно принюхался — золотистый напиток пах корицей, тимьяном и клевером.       — Пей, это мёд. И он не отравлен.       Тхаолинтэ сделал глоток. Мёд был золотистым, не жгучим, однако через несколько мгновений он почувствовал, что не может двигаться.       — Что ты сделала?       — Ах, это, — Cэйян махнула рукой. Отойдя, налила себе ещё. — Не волнуйся, это чтобы ты не натворил глупостей. Пройдёт к утру. А пока не дёргайся.       — О чём ты хочешь говорить?       — Расскажи Драугу, что он просит. Он может держать вас здесь вечно — для тебя это будет пара десятков лет... Но разве ты этого хочешь?       — Нет! — и добавил еле слышно: — Не хочу.       — Драуг может подвергнуть вас таким пыткам, какие вам и не снились. Он любит развлекать своих гостей, чтоб другим не повадно было. Но если он отвезёт вас к Владыке, то вы будете молить своих богов, чтобы он дал вам быструю смерть. Идёт война, малыш. Или ты за нас, или ты против. Если скажешь то, что мы хотим, у тебя есть шанс на жизнь. Что, если я пообещаю тебе, что если ты расскажешь мне хоть немного, я позабочусь о том, чтобы твои друзья больше не подвергались пыткам?       — Не могу, — Тхаолинтэ казалось, что горло у него сдавлено холодным железом. Он зажмурился, сдерживая слёзы, и майа воспользовалась его слабостью.       Она скользнула в его сознание, узнав всё, что хотела, и покачала головой. Эльфы даже не посвятили мальчика в свои истинные планы. Что ж Драугу-то теперь говорить? Хотя... не в первый раз лгать придётся, в конце-концов ничего эта ложь не изменит.       — Жаль мне тебя, детёныш, — задумчиво произнесла каукарэльде. — Очень жаль.       Через пять дней Драуг призвал её к себе. В комнате полуэльфа, несмотря на распахнутое окно, было тепло. Слуги сновали, собирая ужин. Низкая темноволосая умбарка принесла обоим горячего вина с мёдом. Едва они приняли кубки, как за окном началась буря.       — Стол накрыт, мой господин, — поклонилась умбарка, плотно закрывая ставни.       Некоторое время оба молчали.       — Итак, — нарушил он тишину, — ты узнала что-нибудь, Крылатая?       — Узнала, — она улыбнулась этому странному имени, которое он ей дал. — И даже больше, чем что-нибудь...       — Говори.       Он не без удовольствия отправил в рот кусок солонины, миска с тёплыми лепёшками стремительно пустела. Каукарэльде от человеческой пищи тоже не отказывалась — отложила себе на тарелку горку лепешек и, разламывая, макала в горшок со сливками.       — Ты не поверишь, узнав об их цели...       — Они шли на Юг, не так ли?       — Не просто на Юг. Они шли к самому Калраннону, в надежде его убить.       — Man pennich? — он залпом осушил кубок с вином.       — Да-да... убить. И прекрати говорить на языке эльфов, ты же ненавидишь свою эльфийскую кровь.       Драуг вскочил и резко схватил её за руку.       — Повтори!       — Драуг! Отпусти!       — Прости, Крылатая, — полуэльф, к удивлению Сэйян, попросил прощения, что с ним бывало довольно редко.       — Что ты будешь делать дальше? Скажешь Владыке?       — Владыке? — он замялся, начал расхаживать, покусывая губы. — Да, но потом. Я хочу узнать побольше. Он сказал ещё что-нибудь?       — Да. Они знают о твоём войске.       — Что? Как?       — Кто-то из людей служит не только Крепости, Волчонок... Мальчик это узнал от своих, а не от эльфов...       — Проклятье! Ладно, Сэй, спасибо за помощь. Можешь убить этого человека, больше он нам не нужен.       Cэйян допила вино, встала, пристально посмотрев на Драуга, кивнула.       — А ты не боишься, что тебя узнают?       — Не боюсь. Вообще-то, я официально мертв. Уже двадцать лет. Всё, Сэй, я занят. Займись человеком.       — Как скажешь. Но ведь ты сказал, что это подарок, не так ли?       Полуэльф улыбнулся, пальцы крепко схватили её за подбородок.       — Хочешь с ним поиграть? Что ж, я ведь давно не делал тебе подарков, Крылатая?!.       — Спасибо, Волчонок, — промурлыкала она. — Я хочу увидеть эту эльдэ.       — Она в последней камере. Но не смей её трогать, она мне пока живая нужна.       — Не буду... Не думаю, что её кровь отличается от крови остальных квенди. Я пойду?       — Да, иди, — кивнул он. — Жаль, я не подумал об этом раньше, ты могла бы узнать всё ещё тогда.       — Удачи, Волчонок.       Прошло около месяца с тех пор, как его забрали из темницы. Он всё время проводил в покоях, которые ему отвели, не выходя за них — хотя Сэйян сказала, что он волен ходить по крепости. Одно только запретила: заходить в левое крыло, где располагалась темница с эльфами. Встречаться с полуэльфом он не хотел, а при виде Эала, снующего по всей крепости, он тут же возвращался в покои. Сама каукарэльде постоянно исчезала — иногда на день, но часто на несколько. На этот раз она, ничего не сказав, просто улетела и не было её уже неделю. Драуг уехал раньше неё и, по словам орков, должен был вернуться не раньше следующей недели. Побродив немного по комнате, он подошёл к лежащей у стены лире. Взяв её, попытался сыграть. Некогда он неплохо играл на ней. Пальцы пробежали по струнам, юноша скривился. О, Элберет, какой диссонанс! Неужели из-за того, что последние два года его рука натягивала тетиву лука и не держала ничего, кроме меча, он потерял способность играть? Роххирим вздохнул, попытавшись успокоиться. Почувствовав, что напряжение его отпустило, снова взялся за лиру. В этот раз из-под пальцев полилась тихая грустная мелодия. Тхаолинтэ не знал, что он играет, он просто вкладывал в каждую ноту свои чувства. Комната наполнялась звуками боли, расставания, отчаяния и щемящей сердце нежности. Она взмывала горькой солёной волной, передавая боль и горечь её создателя, постепенно затихала, меняясь в красивую нежную мелодию, которая резко оборвалась, словно кто-то разрушил то невидимое бытие, что она отображала.       — Красиво, — раздалось от двери. В проёме стоял полуэльф. — Я не знал, что ты менестрель...       Взгляд полуэльфа смотрел сквозь юношу — словно, спрашивая его, он вспоминал что-то своё.       ...Почему такое странное имя, полуэльф?       Нолдэ тратит последние крохи силы, чтобы успокоить дыхание. Холод темницы измотал её сильнее, чем пытки. Как только уезжал Безликий, полуэльф спускался в камеру и снимал с неё оковы.       — Чтобы было над чем посмеяться. Звучит-то как: «Бесстрашный Волк». Знаешь, с каким придыханием и страхом произносят моё имя в Крепости?       — Неужто... с большим... чем... перед... Безликим? — ей постоянно не хватало дыхания. Глубокий вздох — и ответ... выдох — и ответ.       — Почти.       Она берёт в руки чашу с горячим вином, и тёплые руки ложатся на её дрожащие пальцы, и помогают донести её до рта. Он держит её крепко, не давая пролиться и капли вина, и так же молча помогает ей поставить чашу на пол. Она не пытается отстраниться, когда он берёт в свои руки её холодные пальцы и пытается согреть.       — Всё же... почему ты боишься Эалу?       — Не боюсь... — в глубине души, как в висках, пульсирует боль.       — Обойдемся без лжи, нолдэ. Ты готова была кричать, когда он поставил тебя на колени.       — Хотела бы я посмотреть на тебя в такой позе, когда с одной стороны стоял Вэйлан, а с другой Безликий. То, что на моей спине... оно ничто... удар плетью... можно... снести, раны заживают быстро. Но плеть и Вэйлан стояли с одной стороны.       — А Безликий чем по тебе прошёлся? — он осторожно подносит холодные пальцы к своим губам, чувствуя, как выравнивается её дыхание.       — Силой майа.       — Тогда, в камере, тот эльф и ты, что вы чувствовали?       — Я не знаю, что чувствовал он. Я же умерла и видела дорогу в Чертоги... И не могла отличить, где морок, а где нет. Он и тебя задел.       — Я никогда не сталкивался с силой майа и надеюсь, больше никогда не столкнусь.       — Он хоть и слабее твоего Повелителя, но его силы хватило на то, чтобы убедить тебя, что ты умираешь — снова и снова. Боль это приносит такую...       — Что все пытки человека в это время просто не заметишь... Не так ли?       — Скажем так... полуэльф... — договорить не смогла — боль скрутила такая, что она просто свалилась, и Драугу пришлось, подтащив её ближе, прижать к себе.       — Скажем так... — повторяет она, — ...после его допросов последнее, о чём я тогда думала... было то, что я сижу на полу... в... темницe, с закованными... над... головой руками и в... разорванной... рубахе. Настолько разорванной, что когда явился Гортхаур... и цепи снял, я даже не пыталась ее запахнуть... — на мгновенье она расслабилась, прижавшись к тёплому телу.       — Он тебя сломал.       — Эала поставил меня на колени, но не сломал! Запомни это, полуэльф!       — Если ты боишься, что я перед ним на коленях стою, то разочарую... Я его слушаю, но не боюсь.       — Зачем ты явился, полуэльф? — она вырывается и, опираясь о стену, прячет руки в рукавах рубахи.       — Поговорить... Мне, знаешь ли, скучно. — Драуг плеснул из фляги вина и медленно отпил. — А с пленными обычно говорить не удается.       — Чудесно... И чем я такой чести обязана?       — Ты пока единственная, кто не отправил меня в долгое путешествие по Эа. Твои друзья поступили именно так.       Лэйхэ рассмеялась, кашель скрутил её, но она не остановилась. Драугу пришлось схватить её за плечо, чтобы удержать.       Вдох... дыхание более-менее выровнялось.       — Твоя взяла, полуэльф, — прошептала она. — Можешь являться хоть каждый день.       Драуг лишь усмехнулся и кинул к её ногам тёплый, подбитый мехом плащ — единственное спасение от холода. Сняв со стены факел, вышел из темницы, бросив, словно в утешение:       — Твоим друзьям легче, нолдэ. В их камере не так сыро и холодно... Не отказывайся от тепла, я ведь могу лишить тебя этой привилегии.       Он не оглянулся и не видел, как она, поколебавшись, закуталась в тёплую шерсть, согревавшую всего лишь минутами назад самого полуэльфа.       Музыка оборвалась. Драуг тряхнул головой, рохиррим повернулся, пронзив его острым взглядом.       — Я не менестрель, Драуг. Мне очень далеко до настоящего менестреля, но если ты так жаждешь услышать одного, то зайди в темницу. Возможно, Ниэллон споёт тебе, если ты попросишь.       — Вот как, даже если попрошу, — Драуг усмехнулся, пройдя внутрь. Глаза зло заблестели: — А я не люблю просить, рохиррим. Я либо приказываю, либо это делают по своей воле, но Я никого ни о чём не прошу!       — Что, боишься переступить через свою гордость?       — Не дерзи, мальчик, мне ничего не стоит убить тебя.       — Так убей, убей всех нас. Чего ты ждёшь? Ты же знаешь, что мы не станем тебе служить.       — А ты думаешь, мне нужна ваша служба? Всё, что мне было надо, я уже знаю. Ни ты, ни твои друзья мне больше не нужны.       — Что с ними? Я знаю, ты не отпустишь их, но, прошу, облегчи их участь. — Тхаолинтэ судорожно разомкнул руки, но тут же стиснул побелевшие пальцы. — Убей меня, убей их, но не заставляй больше гнить в этих подземельях.       Драуг слегка приподнял бровь, глядя на человека.       — Я правильно тебя понял? Ты хочешь, чтобы я убил твоих друзей? Странная просьба.       — Странная? Ты же всё равно нас не отпустишь, так лучше...       — Ты ищешь смерти, мальчик? — неожиданно тихо спросил полуэльф, оказавшись почти вплотную к нему. Взгляд был холодным, испытывающим. — Или пытаешься геройствовать, бросая мне в лицо высокие слова?       — Я её и так уже нашел. Долго я не проживу, и тебе это известно. Рано или поздно, но я умру — либо ты убьёшь меня, либо твоя прислужница.       При упоминание о Крылатой, Драуг огляделся.       — А, кстати, спасибо, что напомнил. Не знаешь, где она?       — Откуда мне знать! — огрызнулся юноша. — Что, соскучился и решил поразвлечься с ней?       Драуг расхохотался.       — Ты что думаешь, она моя любовница?       — А что, это не так?       — Глупый мальчик, неужели ты не знаешь, что у хищников будущего нет?       В голосе не было ни горечи, ни грусти — всего лишь уверенное подтверждение давних выводов.       ...Она услышала призыв после отъезда Драуга. Владыка хотел её видеть, и не просто хотел — он приказывал, подчиняя себе её волю. До Крепости она добиралась долго, больше дня, проклиная Повелителя за излишнее применение воли. В отличие от своего предшественника, он так и не научился уважать равных себе по силе. На рассвете третьего дня она вошла в зал. Узоры на колоннах уходили ввысь, в глаза бросалась утонченность и красота, не было крикливой роскоши и излишеств. Высокие потолки, колонны из тёмно-зелёного мрамора, от которых веяло холодом, диковинные рисунки на стенах, выложенные нефритовыми квадратами полы. Зал не был ярко освещен — лишь несколько факелов по бокам стен, несколько свечей, чьи отблески плясали по портьерам.       — Ты звал меня, Калраннон?!       Сидящий на троне поднял голову, Сэйян встретилась с яркими серыми глазами. Он сделал едва заметное движение рукой, призывая подойти ближе. Она неслышно приблизилась к трону. Опустившись на колено, склонила голову, и тяжёлая рука ласково потрепала её по плечу. Женщина взяла её и коснулась губами ладони.       — Какие вести ты принесла? — голос был мягким, но она почувствовала нотки напряжения в словах.       — Владыка... у нас пленные эльфы...       — Да? — рука до боли сжала плечо. — И откуда же они взялись?       — Они направлялись сюда, когда их захватил Драуг.       Калраннон проник в её разум. Сэйян, не сопротивляясь, открылась ему, позволяя узнать всё, что случилось в Сэркадор. Майа откинулся на троне. Лоб каукарэльде был покрыт крупными каплями пота — осанвэ было тяжёлым. Майа перелистывал её воспоминания быстро. Едва он отпрянул, как боль заново обрушилась на неё.       — Я не знала ничего до прошлого месяца. Драуг держит их уже год, стараясь узнать больше.       — Он узнал что-нибудь?       — Нет, Владыка. Эльфы молчат.       — Почему он не сообщил мне?       — Владыка, Драуг хочет сам разобраться...       — Он никогда не думает!       — Что вас беспокоит, Владыка? Наших сил достаточно, чтобы уничтожить людей, — слабо заметила она.       — Всё не так просто, Сэйян! Они стали сильнее, — Калраннон неожиданно улыбнулся. — И люди снова стали доверять эльфам, они вспомнили прошлые эпохи и побороли свою гордыню.       Каукарэльде поморщилась от боли. Порой слова Владыки звучали, на её взгляд, чересчур самонадеянно.       — Будут какие-нибудь приказы?       — Нет. Я сам отправлюсь в Сэркадор.       Калраннон встал, пальцы коснулись тиары — тонко переплетённые серебряные нити. На мгновенье камни вспыхнули ярко, словно ожив под прикосновением. Надев её, он не спеша прошёл к окну: на небе яркой короной светились семь звезд. Калраннон улыбнулся, устремив взгляд на Восток, глаза его светились. Тихо засмеявшись, он кинул последний взгляд на ночное небо и вернулся к трону.       Майа поднялась и медленным, неверным шагом вышла из зала.       Крутится-вертится колесо судеб, ходит-бродит по крепости не имеющий дома. И каждый вечер спускается в темницу. Знает, что поздно менять свою судьбу, и проклинает её за то, что впервые за все годы чувствует себя на месте среди своих сородичей, пусть и в качестве палача.       — ...Что он тебе предложил, полуэльф?       — А ты не допускаешь возможности, что я сам выбрал кому служить?       — Не допускаю, — исцарапанные руки обнимают плечи. На ней простая чёрная рубаха и штаны, но даже в накинутом на плечи тёплом плаще она не может согреться.       Он приносит побольше факелов, чтобы хоть на час создать ей иллюзию тепла. Его люди беспрекословно приносят горячее вино, от еды она отказывается. Ест то, что дают остальным пленникам, но вино берёт, и он понимает, что это единственное, что способно её согреть.       — Почему же нет?       — По своей воле таким не служат... Ты не морэдайн, полуэльф, никаких семейных долгов перед ним у тебя нет.       — Ты знаешь, что делает собака, которой отказали в доме люди?       — Становится волком, — хрипло засмеялась нолдэ. — Так вот почему такое странное имя.       — Имя и путь.       — Путь Воина? — в голосе сквозит ирония. — Или он не успел напичкать тебя рассказами о том, почему люди были так верны Саурону?       — Из-за ученичества?       — Да нет, те узы были попрочнее и вернее ученичества. Они разделяли его путь, его рок... Были в каком-то смысле его детьми.       — Что-то не похоже на Жестокого, — усмехнулся полуэльф. — А как же вырезанные деревни, которые орки сжигали по его приказу?       — Сжигали, только и у него были какие-то понятия... Детей он не трогал. А за каждого убитого из своих сам находил и убивал. И не щадил.       — Ты его оправдываешь... или восхищаешься?       — Нет... но и не вижу смысла отрицать то, что Гортхаур мог быть... — дышать было трудно.       Он снова придерживал чашу с вином перед её губами, согревая своими руками ледяные пальцы. По коптящему факелу понял, что прошло уже несколько часов.       — Не важно... Я не Гортхаур, но отвечу... Про Путь Воина он не говорил... а вот судьбу упомянул.       Он перестал замечать, когда слова были произнесены вслух, а когда между ними протягивалась тонкая нить осанвэ. Сам не понимал, как такое возможно. А она, похоже, и не замечала, или научилась не замечать, что порой он не произносил вслух свои ответы. Как и не замечала тёплых рук на своих руках и тепла, которое он приносил. Палач, пытавшийся их спасти.       — Судьбу... — на губах нолдэ кривая усмешка, — скажи уж лучше — предопределённость.       — Пусть так, мне дела нет до вашей борьбы Света и Тьмы, до воплощения и продолжения нити Противостояния. Это ваши игрушки, не мои. — На его лице мелькает тень, кровь вспыхнула, как огонь. — Меня давно научили делить всё на две стороны. Те, кто со мной, и те, кто против. Против меня были все...       — Не передёргивай, — морщится она. — Арнор толерантно относится и к эльфам, и к полуэльфам.       — Арнор? — презрительно фыркнул он. — И что я там должен был делать? Сено косить в какой-нибудь деревушке или Авенари служить?       — А ты что, мечтал о должности советника при Эллеторне?       Полуэльф промолчал — сидел, задумчиво подперев щеку рукой. Нолдэ протянула руку, чертыхнувшись про себя за дрожащие пальцы, и осторожно коснулась его виска. Он вздрогнул от ледяного прикосновения, но не отпрянул.       — Вот в чём дело, — прошептала она. — Слава Гортхаура тебе покоя не даёт?!       — Слава Жесткого не даёт покоя моему Властелину!       — Зачем тебе Путь Воина?       — Ты не поймёшь, — он резко схватил её за запястье и сжал до боли, — ты не знаешь, каково это — быть проклятым!       — Не знаю? — почти не слышный, тихий шёпот, в глазах боль-память и обжигающий лёд. — Нас прокляли, когда мы стояли на берегу Альквалондэ. Я всю жизнь была проклятым Этьянголди, и ненависть эльдар нолдор познали не хуже, чем ненависть людей. Скажи мне правду... Почему ты выбрал его?       — Потому что дурак, — буркнул полуэльф, потом заговорил сбивчиво и торопливо, а она слушала, не перебивая, не пытаясь вырвать руку из цепкой хватки. — Я ему верил. Эпоха эльфов закончилась, но король Гондора сам полуэльф... Эльдар почти не осталось, а их опять ненавидят. И ненавидят всех, у кого уши другой формы. Он обещал...       Резко замолчав, усмехнулся и спросил с долей иронии:       — Довольна теперь? Я думал, он хочет что-то изменить. Если Мордор поднимется до былой мощи, людям придётся считаться с другими расами, даже если их по горстке каждой. Я верил, что ему не плевать на нас...       — А ему до других дела нет, да? — на лице пленницы мелькнуло что-то, сродни состраданию.       — Всё, что он хочет — это превзойти Гортхаура. Ему претит сама мысль, что он когда-то ему служил. Он восстановил Мордор, к нему приходят люди Ханнаты, Кханда и морэдайн из Умбара. Половина — дураки с горящими глазами, которые так и мечтают, как бы отдать жизнь за Владыку Юга. Когда я это понял... я ушёл... В Крепости уже лет десять не появлялся.       — Поэтому ты и не уходишь, — она внезапно подняла голову и посмотрела со странной лихорадочной веселостью, — стараешься их спасти. Думаешь, в Мандосе зачтётся?       — Мне Чертоги не страшны, нолдэ, я человек. Уйду по дороге или куда там нас заносит.       — Может быть, полуэльф, — серые глаза стали словно расплавленное серебро, и она добавила чуть тише. — Ты бы не забывал, что иногда тебя могут лишить выбора...       Разговор, казалось, забрал у нолдэ последние силы. Откинувшись на солому, она прикрыла глаза и провалилась в тяжёлый, холодный сон. Драуг продолжал сидеть рядом, последние слова не выходили у него из головы. Если бы она их хоть с привычным сарказмом сказала. Нет... её голос был с долей сожаления, и он ей поверил. Поверил и испугался, первый раз за много лет. Лишь ближе к полуночи пришёл один из его людей, и он заметил, как продрог за несколько часов в сырой, тёмной камере.       Взяв факел, он выходит, а ей остаются два плаща. Вторым он сам бережно её накрывает, и первую ночь за год она не просыпается от холода.       Сэйян влетела в его покои ночью. Упав у кровати, сменила облик, но не встала. Полуэльф, убедившись, что она действительно не движется, уложил её на свою постель. Он просидел около неё всю ночь, иногда проваливаясь в дремоту, а к рассвету позвал целителя. Лекарь покачал головой — исцелить майа он не мог. Не зная ран, невозможно и лечить, да и он сам осмотрел ее тело — ран не было.       «Что же происходит, куда её понесло, что еле обратно добралась?»       Решившись, взял её за руку. Ресницы Сэйан дрогнули, приоткрылись глаза.       — Он... едет сюда... Волчонок.       — Кто едет, Крылатая? Где ты была?       — У... Владыки... Воды дай.       Полуэльф бросился наливать воды, помог сесть и поднёс кубок к её губам. Она пила медленно — так, словно глотать было больно.       Что Калраннону потребовалось здесь? Зачем?       — Крылатая... — позвал он. — Сэй... Что произошло? Ты ранена?       — Летела не останавливаясь... Он призвал меня... Прости, Волчонок.       Драуг потерянно смотрел на бледную женщину — если Владыка её призвал, винить в чём-то нет смысла. Она прилетела гораздо быстрее, чем примчался бы любой, даже самый лучший, гонец. Он расшнуровал рубаху, оголяя шею, но каукарэльде отрицательно качнула головой.       — Не надо, Волчонок... Я уже... в какой-то деревне... Иди, у тебя мало времени.       — Спасибо, Крылатая, — он поднес её руку к своим губам. — Отдыхай, Сэй. Если что-то нужно, прикажи Хроту, он всё сделает.       — Удачи, Волчонок... — каукарэльде уснула.       Полуэльф, стараясь не шуметь, вышел из комнаты, отдал приказ своему слуге и приказал найти Урвага. Надо сохранить жизнь хотя бы нолдэ, иначе Владыка с него три шкуры спустит.       Выглянув в окно, он прикинул, сколько тому надо, чтобы добраться до Сэркадор... Выходило, что не много.       Крутится-вертится колесо, тяжёлыми хлопьями падает снег. Нет им спасенья — ни нолдор-проклятым, ни синдар, лесным эльфам, ни людям, верным и неверным. Никому не уйти, всё перемелется в песок. Каждый, кто как камень попадет в жернова судьбы, не уйдёт от неё.       — ...Скажи мне, нолдэ, легко ли дружить с людьми?       — С людьми? — вопрос её удивил. Камера освещалась двумя факелами, и лицо собеседника она видела отчётливо. Похоже, не шутит. — А сам как думаешь, полуэльф? Легко дружить с теми, кто уходит так быстро, не успевая привыкнуть к родству душ?       — Я, знаешь ли, как-то не озаботился заведением друзей среди людей.       — А среди эльфов?       — Ещё меньше, — голос, как натянутая струна. — Тем более, что в последние годы люди повадились нас истреблять.       — Нас? Ты ставишь меня на одну доску с собой? — в голосе нолдэ сквозит ирония.       — Во мне течет кровь эльдар, нолдэ. — Он уже привык к её подначкам. Так им легче, так это больше похоже на разговор палача и его жертвы.       — Знаю, но ты ведь делал всё, чтобы убедить окружающий мир, что тебя с нами ничего не связывает. Не синдар стыдились твоего происхождения, Драуг, а ты.       — И всё же... Неужели этот мальчик, который пошел с вами, тебе друг?       — А это имеет значение?       — Имеет... Будешь ли ты скорбеть о нём так же, как о тех троих?       Лэйхэ не ответила — поднесла руки к губам, надеясь согреть. А Драуг не торопил с ответом. Она вообще не могла понять, нужен ли ему ответ.       — Так что, нолдэ, дружат бессмертные с людьми или только подчиняют их?       — Мы не подчиняем никого... тем более людей... Сейчас.       — Да? Хорошо, тогда ты приказываешь им... Ты же из Первого Дома, опыт есть... Иначе с чего бы этот мальчик горел таким желанием умереть за тебя?       — Лжёшь! — коротко бросила она.       — Не лгу. Ему лучше, чем вам всем, он живёт наверху, ест горячую еду и пьёт хорошее вино. По вечерам он играет на лире, а по ночам ненавидит себя за данный ему шанс.       — Он нас выдал, — утверждение, а не вопрос — и никаких эмоций в голосе.       — Да, пожалуй, что выдал. Сказал, зачем шли... И теперь рвётся умереть.       — Знаешь, каков ответ на твой вопрос, полуэльф?       — Каков?       — Друзья одинаково дороги — даже предавшие. И не важно бессмертны они или нет.       Драуг кивнул, осторожно взял её запястье и поцеловал холодную ладонь. Больше он не приходил. Гондор Ярмарка Нарквэлие, первые дни       Утро встретило людей в таверне маленького города, неподалёку от Минас-Тирита. Октябрь, в пику холодной весне и дождливому лету, выдался замечательным — тёплым и сухим. И хотя под ногами уже шелестела опавшая листва, деревья только начинали седеть золотом. Ярмарка шумела. Вануриэль, впервые оказавшись на ней, дивилась всему: царившему веселью, музыке и танцам, палаткам со сладостями, разношерстной публике и торговцам, зазывающим к своим цветастым палаткам покупателей.       Налин взяла под руку Орофага.       — Как приятно снова оказаться здесь, а, братец?       — У Альмера хорошо... — начал Орофаг.       — А дома лучше, — закончила Налин.       Брат и сестра ушли, весело смеясь.       Морталион покачал головой и, накинув капюшон на голову, осмотрелся. Заметив свою цель среди разноцветных палаток, он повернулся и протянул руку Вануриэль.       — Госпожа моя, прошу, держитесь за меня. Здесь легко потеряться.       — Куда же мы пойдём?       Синда улыбнулся.       — На эту ярмарку из года в год приезжает пекарь из Хоббитании. Лучше его пирожков вы не найдёте нигде.       Смеясь, Вануриэль последовала за своим спутником, крепко держа его под руку.       — Кто бы мог подумать, что эльфы такие сладкоежки.       — Вам надо побывать на празднике весны в Лихолесье, госпожа моя. Когда наш король готовит сладости на торжество, никто не может устоять.       — Так это Король Трандуил вас так разбаловал?! — глаза Вануриэль искрились смехом.       Морталион сдерживал улыбку, глядя на неё.       — И не только нас, но и Принца. Леголас славится своей слабостью к сладкому.       Оба звонко смеялись, пробираясь через толпу к палатке.       Морталион и Вануриэль добрались до палатки. Хоббит с добрым весёлым лицом подошел к эльфу.       — Господин желает купить что-нибудь? Мои пирожки растопят сердце самой холодной леди.       — Раз так, почтенный, то дай-ка нам вот этих, да побольше.       — Прекрасный выбор, господин. Даже эльфы, и те любят эти сладости, а уж вы знаете, что угодить в еде эльфу трудно.       — В самом деле? — глаза Морталиона блеснули весельем из-под капюшона. — Сколько ты просишь за них, почтенный хоббит?       — Пять монет!       — Пять монет? — притворно возмутился эльф. — Ах ты мошенник!       — Бедному хоббиту надо на что-то жить, — весело ответил торговец.       Удивлённая Вануриэль переводила взгляд с эльфа на хоббита. В глазах обоих плясали весёлые огоньки.       — Твой живот, почтенный, особо подчёркивает твою бедность, — с ехидцей добавил Морталион.       — Неужели доброму господину жалко пяти серебряных монет?       — Две с половиной, друг, и не более.       Лёгкий ветер колыхнул волосы, и на мгновенье хоббит заметил острые уши.       — По рукам, сын звёзд.       Морталион нахмурился и, быстро расплатившись, взял пакет с пирожками, когда маленькая ручка хоббита накрыла его руку.       — Не волнуйся, добрый господин, я не враг тебе. В Хоббитании ещё помнят старые времена, и эльфы никогда не станут нам врагами.       Морталион чуть улыбнулся и бросил одну серебряную монету на стол.       — Спасибо, почтенный хоббит. Да хранят Валар твой дом.       Вануриэль, улыбнувшись торговцу, направилась к отошедшему эльфу.       Орофаг быстро направлялся знакомой дорогой в самый конец ярмарки. В стороне от ярких палаток стоял невысокий тент, но те, кто интересовался его содержимым, не нуждались в ярких красках. Он приветственно кивнул торговцу.       — Мальчик мой, — улыбнулся седой торговец, — как давно тебя не было видно. Совсем забыл про родные края?       — Добрый день, почтенный, — кивнула Налин.       — Налин, и ты здесь?! Если вы оба тут, это не к добру, — улыбнулся торговец.       — Ну что ты, Моранг, мы с совершенно мирными целями.       — Надеюсь, Орофаг, надеюсь. Так что вас привело на ярмарку?       Харадрим неопределённо пожал плечами.       — Да так, решили немного развеяться.       — И прикупить несколько мелочей.       — Ну раз так, то мой товар к вашим услугам.       Они принялись выбирать новые пояса, когда, оглядевшись, Моранг тихо спросил:       — Мальчик мой, я знаю, ты успел познакомится с Лэйхэ. Не знаешь ли ты, где она? Её давно не было здесь.       — Она... она погибла, — чужие слова, спокойный голос и понимание, что, сказав, и сам поверил.       На торговца было жалко смотреть — руки заметно задрожали, он принялся перекладывать товар, стараясь скрыть от людей своё лицо.       — Орофаг... Впрочем, не важно... Как жаль... как безумно жаль.       — Ты хорошо её знал, не так ли, Моранг?       — Много лет... Она приезжала каждый год, в одно и то же время. Иногда с ней был эльф — её спутник или возлюбленный, я не знаю точно.       Орофаг прикусил губу. «Валар, неужели Тэл и правда её возлюбленный? Какой же я дурак... Боги, какой я дурак!»       — Уже сорок лет, как я торгую здесь один, и столько же лет она приезжает... приезжала, — закончил Моранг.       — Я отомщу за неё, Моранг, будь уверен! — он и сам подивился этим холодным, жёстким словам, но ещё больше они испугали торговца и Налин. — Клянусь Огнём и Солнцем!       Орофаг выбрал новый пояс и, не говоря больше ни слова, бросил несколько монет на прилавок и скрылся в толпе. Моранг даже не успел ничего сказать, лишь потерянно смотрел вслед убежавшей за братом Налин. Из толпы выскользнула фигура — под широким капюшоном не было видно лица, но по блеснувшему на пальце кольцу с гелиодором торговец сразу же его узнал.       — Это правда, лорд? Она правда погибла?       — Мы не знаем, Моранг.       — А ты... Почему ты здесь?       — Дела, — коротко ответил тот. — Приехал попрощаться. Я уезжаю.       — За ней?       — Да, — откинув полу плаща, эльда положил перед человеком серебряный браслет с искусно вправленными синими турмалинами. — Это подарок от нас... Эльфы не забудут твою помощь!       Не дожидаясь ответа торговца, эльда так же незаметно слился с толпой. Моранг покрутил в пальцах подарок, надеясь лишь, что эта встреча не стала последней.       ...Звон бубенцов привлёк внимание Орофага. Посреди площади толпился народ, несколько фургонов стояли в углу. Толпа переминалась с ноги на ногу. На сцену вышла эльфка с лютней в руках, серебром сверкнул её плащ. Народ завопил. Улыбнувшись, Морниэль покачала головой. И запела, вплетая в свою песню образы.       Бьёт по ветру чёрный шёлк волос. Поёт, поёт менестрель, уводя за собой. Загляни в её глаза и увидишь снежные пики гор и звёзды, словно спустившиеся с небесной тверди. Величественные леса, сокрытые сумраком тайн — куда не ступишь, везде поджидают тебя опасности и чудеса. Поёт нолдэ-проклятая, плывут белые лебеди, ведут по морю к самому горизонту — туда, где можно увидеть далёкие огни невозможной страны.       Поёт менестрель, сменяются мелодичные баллады на грозный рокот. Загляни в глаза её спутнику — и несись за ним по выжженному лесу, зорко вглядываясь в ночной сумрак и серебряную дорогу.       Нежно поёт его флейта, и даже люди встают рядом. Поёт заезжая труппа, и поёт менестрель, рассказывая о дорогах и исчезнувших землях.       Да, путник, ты видишь, как трое людей и менестрель становятся властителями над душами толпы. А та ревёт, хлопает, пританцовывает от восторга, и со сцены рвётся поток, обжигая тех, кто оказывается рядом.       Поёт менестрель, и кажется, что сам огонь танцует на земле.       Музыка стихла, и зрители разразились восторженными воплями. Орофагу казалось, что его ладони гудят от долгого хлопанья. Да, не узнать её было трудно. Кровь нолдор невозможно не узнать — такая же энергия была в Тэле и Лэйхэ. А здесь Морниэль, словно сбросив оковы, устремлялась ввысь — из неё била свобода, она ослепляла, рвалась наружу. Он помнил, с каким восторгом отплясывал на праздниках, где она появлялась.       Морниэль же спускалась со сцены, и ему удалось найти сестру, вдвоём они увидели и остальных.       Морталион смеялся, глядя на их лица, и со знанием дела предложил поужинать в «неплохом местечке, где подают совершенно волшебные овощи».       ...Трактир, где они остановились, располагался на главной улице Минас-Тирита. Под окнами часто слышался скрип тяжёлых колёс. Большинство посетителей были сменившиеся с дежурства патрули, которые не прочь шумно провести время. Купцы и торговцы, однако, не уступали стражникам — восторженный рёв голосов оглушил людей.       Они услышали нежный плач лютни — менестрель сидела на столе, окружённая посетителями. Они наконец рассмотрели её одежду: вместо серебряного плаща, в котором менестрель пела, на ней был тёмно-синий с меховой опушкой. А ещё тёмно-зелёная рубаха, на которую был надет чёрный, короткий — до колен — камзол с серебряными узорами. Она привычно закинула одну ногу на другую — высокие сапоги на частой шнуровке завершали одеяние. Они переглянулись, заметив серебряную звезду на вороте рубахи — точно такую же, как была у Лэйхэ. Свет лучин плясал в глазах Морниэль.       В посетителях Эралькия узнал стражей и капитана одного из отрядов. Морниэль заливисто хохотала, слушая его, потом протянула свою лютню, но человек её не принял.       — Вы и ваши эльфийские игрушки, — фыркнул он, выражая мнимое презрение, но было видно, что ему приятно.       — Что же ты предлагаешь, Брор?       — Эй, лентяи, — крикнул он в толпу, — принесите мою гитару.       По рукам передавали инструмент, эльфка с интересом присмотрелась.       — Позволишь? — полувопросительно сказала она.       — Смотри и завидуй! — рассмеялся капитан.       Казалось, Морниэль забыла про людей, изучая непривычную форму инструмента, низко положенные на гриф струны, вслушиваясь в летящие из-под пальцев звуки, когда начала перебирать струны. Мелодичный перелив оборвался — улыбнувшись, она вернула гитару хозяину.       — Со времён нуменорских мечей это лучшее, что вы создали, — серьёзно сказала она.       — А вы не такие уж заносчивые, — усмехнулся Брор.       Ударив по струнам, он запел — хриплый голос, словно рокот приближающейся грозы, разнёсся по таверне.       Морниэль присоединилась, и допели они вместе...       — Ты победил, Брор сын Тигфилда, — рассмеялась она. — Позволь же проигравшему узнать секрет этого нового инструмента?       — Позволю больше, Мори, — капитан с поклоном протянул ей гитару. — Я уважаю противника, умеющего проигрывать достойно.       — Какое самомнение, — фыркнул Эралькия.       Морталион лишь улыбнулся.       Менестрель приняла дар, улыбнулась, резким и задорным движением откинула волосы. Кивнула Брору и запела — люди хохотали над уморительной одой в честь капитана. Трактир снова утонул в рёве, слушатели восторженно засвистели, стуча кружками по столу. Капитану пришлось встать и раскланяться после столь сомнительной популярности.       Трактирщик поставил перед ними блюда с едой: куски жареного мяса, печёный картофель и овощи. Морталион отщипнул кусочек от тёплого хлеба и потянулся к овощам, когда мальчишка-помощник водрузил кружки с элем, сославшись на «подарок капитана». Люди удивлённо переглянулись, но, поймав весёлый взгляд Морниэль, подняли кружки, благодаря за угощение. Она сидела рядом с капитаном, и если бы чей-то цепкий взгляд захотел присмотреться, то увидел бы, что человек держал её руку в своей, переплетя пальцы, и что Морниэль почти незаметно убрала упавшую на лицо Брора прядь волос. А он любовался каждым её движением, каждой чёрточкой лица и огнём, бившемся в её взгляде. Но никто не смотрел — заезжим торговцам хотелось услышать её песни, а отряду капитана картина уже давно была не внове. Только Орофаг задержал на них свой взгляд. Его собственная острая влюблённость перешла в спокойное, глубокое чувство, печальное в своей безысходности и прекрасно-хрупкое в своей нереализованности.       Эралькия хлопнул себя ладонью по лбу:       — Теперь я вспомнил, где видел её. В Северном Итилиене, около десяти лет назад.       — Да, она бывала там довольно часто, — кивнул Морталион. — Ты служил в армии Гондора, не так ли?       — Лэйхэ сказала?       — Морниэль, — кивнул он в сторону менестреля. — Она видела тебя и запомнила.       Орофаг прислушался к песне: лютня и гитара, мелодичный голос эльфки и глубокий капитана сливались, распевая задорную песенку:

...А у нас в Арноре нынче Чудно цветёт сирень

      — Интересные у вас песни, — заметила Налин.       — В городах людей она поёт для людей, — объяснил Морталион. — Те, кто хотят услышать песни эльфов, приглашают её к себе.       — И вы готовы петь такие вот песни?       — Песни не бывают плохими, госпожа моя... — улыбнулся Морталион.       Он не договорил — менестрель закончила петь и подошла к их столу, сев напротив эльфа. Трактирщик тут же передал ей кружку горячего вина с мёдом и травами, из которой она отпила и привычно откинула прядь волос с лица.       — Лорд Морталион, леди, милсдари, — чуть хрипло поприветствовала она их, — что привело вас в Гондор?       — Ярмарка, — коротко ответил синда.       — Ярмарка или пирожки почтенного хоббита, чья палатка стояла пятой по счёту от входа? — изогнув бровь, спросила Морниэль, вызвав смех у Вануриэль.       — Я не мог пройти мимо, — пожаловался эльф. — Никакие пиры Валинора не сравнятся с его выпечкой.       — Не знаю насчет пиров в Валиноре, но вот Лис ему заметно уступает, — заметила она, стащив с тарелки Морталиона лепешку.       Они недолго проговорили, Брор подошёл к их столу. Он был высок, как и многие дунэдайн, с лицом гордым и благородным, темноволосый и сероглазый. Они не поняли, что он ей прошептал — удивились только, что гондорец идеально говорил на синдарине. Но, выслушав его, она спокойно встала и, бросив несколько монет трактирщику, приказала готовить лошадей. Убедившись, что на сидящих временно не обращают внимания, она повернулась к Морталиону.       — Забирай их и немедленно возвращайтесь! — в голосе послышался приказ, и, к удивлению людей, Морталион ему подчинился.       — Что произошло? — раздосавано спросил харадрим. День, начавшийся так хорошо, грозил закончиться неприятностями.       — Мой добрый друг капитан только что сказал, что поймали шпиона Врага. И, скорее всего, он успел сообщить о вас. Поэтому сейчас наёмники, что сидят вон за тем столом, — взглядом менестрель указала в отдалённый угол, — получат достаточно золотых монеток за твою голову и головы твоих спутников.       Там сидели несколько человек. Лиц не видно под широкими капюшонами, лишь дым от трубок поднимался к потолку. На людей они не смотрели, но было в их позах что-то угрожающее.       Помолчав, нолдэ добавила:       — За таверной три лошади, поскачете по двое. Это всё, что я и Брор можем сделать.       — Hannad. Удачи вам... обоим, — добавил Морталион.       — Прощай, Морталион, — твёрдо повторила она.       Морталион всего мгновенье смотрел в её глаза и кивнул, бросив:       — Прощай, Морниэль.       — Подожди, я их отвлеку.       Выхватив из рук Брора гитару, она уселась на стол, что стоял ближе к наёмникам. Их тут же окружила толпа, притоптывающая в ожидании песни. Ударив по струнам, Морниэль запела знаменитую балладу о битве у Врат Мораннона.       Люди, скрываемые толпой, выскользнули на улицу. Прохладный ночной воздух приятно ласкал кожу после душного трактира. За дверью слышалось пенье и крики, трое наёмников безуспешно старались протиснуться к выходу.       Несутся лошади, разбивая примороженную землю. Зорко вглядываются всадники в ночную тьму, но ни шороха ветра, ни стука копыт преследователей не слышно. В глухом, холодном небе сияют точки звёзд, дорога покрыта белой пылью, но только Лорд не смотрит на дорогу.