Летопись IV Эпохи

Сэркадор Разгар Хисимэ       За окном небо роняло тяжёлые дождевые капли. Драуг тоскливо смотрел на виднеющиеся вдалеке болота, ожидая, когда появится сигнал о приближении всадника.       Окно было распахнуто настежь, ветер раскидал лежащие на столе бумаги по всей комнате, но он не обращал на это внимания.       Полуэльф сидел на подоконнике в распахнутой рубахе, иногда безучастно оглядывая комнату.       Всё шло не так. С момента, как он захватил отряд, всё пошло не так.       Сначала он полгода пытался добиться ответов. Ему казалось, что раз Лэйхэ у него, он сможет это использовать, Повелитель будет доволен.       Ему нужен был лишь месяц, один месяц до начала зимы. Тогда можно было оставить в Сэркадор орков и Сэйян и привезти пленников в Крепость. Зимой никто не будет воевать, а к Эмин Муилу ни эльфы, ни люди не могут пройти, только несколько следопытов знают безопасную дорогу. Ему нужен был месяц, но Калраннон всё испортил. Повелитель ехал в Сэркадор. Чем бы его визит не закончился, одно было ясно — он сначала разберётся с нолдэ, а потом примется за него. Неповиновения тёмный майа не прощал.       Так думал Драуг, каменным изваянием застыв у окна, невидяще всматриваясь в пустоту перед собой. Когда в окно влетел ворон, он залпом осушил стоящий рядом кубок и твёрдым шагом вышел за дверь. Усмехнулся, мельком поймав в одном из зеркал своё отражение — явиться перед повелителем в таком виде не позволялось никому. Но он всё равно не жилец. Глупая, дерзкая выходка или бунтарство?!       Теперь это не имело значения.       Каждый день стражник из людей Драуга приносил еду. Сегодня вместо него явился Эала. Медленно, наслаждаясь каждым моментом, расцепил оковы и рывком поднял на ноги. Она не устояла и упала на колени, ноги за столько месяцев отвыкли от ходьбы. Он ждал — не торопил, не говорил, но слова были не нужны. Одна лишь улыбка Безликого объясняла, что впереди её ждёт что-то страшное.       Двое стражей подхватили её под руки и поволокли из камеры. По коридору мимо камеры, где сидели друзья... Дверь была распахнута...       «‎Сволочь»‎, — прочёл Безликий в её глазах.       Она повернула голову, на несколько ударов сердца встретилась с глазами Артанира и Лэйта. Оба ободряюще улыбнулись: «‎Мы выберемся... Вот увидишь...»       Как им удалось сохранить надежду — одним богам известно, но эльфы это сделали...       Сэркадор оказался гораздо больше, чем она думала. Когда их схватили, то протащили через коридор и бросили в камеру. Главного зала они никогда не видели.       К чести полуэльфа, он не превратил его в безвкусно-роскошную залу. Всё в Крепости носило отпечаток хозяина — изящное, но простое пристанище воина.       Высокое кресло временно было превращено в трон, и на нем сидел тот, кого она видела лишь один раз, почти две эпохи назад. Нынешний Владыка Юга собственной персоной.       Но не он привлёк её внимание — перед троном в колодках на коленях стоял Драуг. Да, за такое зрелище пленники отдали бы многое. Но смеяться ей не хотелось — полуэльф не выглядел пленным: рубаха была распахнута, но следов пыток на нём не было. Он был спокоен и, казалось, равнодушен к происходящему. Не обратил никакого внимания на злорадный смешок Безликого:       — ...Пять ударов плетью за тот вид, в котором ты явился, ученичок.       Орк с бичом дрожит от страха, бить хозяина страшно — сегодня Владыка гневается, завтра простит, — и Драуг припомнит, кто поднял на него руку.       Но полуэльф повернул голову, и она увидела его взгляд: «‎Бей... бей, даю слово, что не трону потом».       — Постой, — орка остановил сам Калраннон, что-то прошептав стоящей рядом страже.       Драуга подняли на ноги и повернули лицом к двери. Теперь они стояли глаза в глаза, оба на коленях. Он — в колодках, позади на троне — майа, и орк с бичом. Она — с заведёнными за спину руками, к горлу один из стражей прижимал острие копья, чтобы не повадно было сбежать.       Началось.       Полуэльф закрыл глаза. На третьем ударе он изменился в лице, но не закричал — лишь закусил прядь волос, упавших на лицо. На пятом она попыталась отвернуться, но копьё у горла лишило подобной роскоши. Сейчас она слишком хорошо знала, что он испытывает.       — Ещё семь за то, что посмел скрыть!       Драуг ничего не ответил, он не отвёл взгляда. В её глазах он прочел что-то вроде сочувствия, и не было ничего хуже, чем сочувствие врага.       Но лицо Лэйхэ не выражало злорадства над его положением — она не смеялась, не усмехалась, — и он вспомнил её спину. Она знала, что он сейчас чувствует, и именно поэтому ей это не доставляло никакого удовольствия. Хрупкая тонкая нить, эхо осанвэ в тумане боли — тень, далёкая для восприятия майа.       «‎Может быть... я пересмотрю своё отношение к тебе, Лэйхэ. Может быть, я позволю тебе уйти».       «‎Вряд ли, атан, сейчас ты не можешь помочь даже себе».       На восьмом ударе он уже пошатывался...       «‎Проси чего хочешь, нолдэ. Хочешь, вступлюсь за тебя перед ним? За тебя, а не за ваши идеалы...» — слова утонули в тенях.       «‎Глупо использовать меня, чтобы восстать против хозяина».       «‎Значит, умрешь».       «‎Значит, умру».       Десятый удар. Полуэльф застонал, по лицу катился холодный пот. Ещё два удара — и он упал. Его расковали и потащили к дверям. Теряя сознание, он в последний раз взглянул на неё.       «Увидимся в Мандосе».       Он не помнил, кто из них это сказал — он сам или она. Помнил только, что провалился в темноту — будто в горящую лаву окунулся.       — ...Зачем вы пришли сюда?       — Чтобы избавить мир от тьмы...       — Прекрати, нолдэ... Я никогда не поверю, что вы хотели меня убить.       — А твой ученик поверил, — в голосе — издёвка, из-под длинных ресниц — серый насмешливый блеск. — Ты бы его хоть историю учить заставил.       — Храбришься?       Перед глазами — темнота и морок.       — Тебя никак слава Гортхаура замучила? Решил устроить поединок? Только вот до Инголдо мне далеко.       — Дуэль на песнях силы? Не смеши меня, нолдэ... Ты же из Первого Дома, а не какой-то Арфинг.       — Для раба Гортхаура ты неплохо осведомлен.       Короткий удар в алом мареве.       — Зачем ты пришла сюда?       — Зачем ты начал войну? — ответила вопросом на вопрос.       Один из орков расцепил оковы, к ногам швырнули лютню — древнюю, аманской работы. Одного его слова хватит, чтобы их всех убили, но это-то к чему? Миг озарения — вся эта игра затеяна лишь для одного: Враг хочет доказать себе, что он сильнее Гортхаура. Там, где проиграл Саурон, майа Калраннон одержит победу... История всегда повторяется. Только сейчас перед ним — не король нолдор, и цена — не камень Феанора. Дичь поменьше, но для него — это шанс. Он хочет задавить их всех своей силой.       Гордыня.       С губ нолдэ срывается смешок. Кто бы мог подумать — майа, творящий глупости как человек... Его ошибку она обернёт в свою победу.       «Майа Калраннон, ты не знаешь, какой шанс нам дал. Ради этого мы шли — и Лэйт, и Артанир, и Ниэллон... Ты сам заложил первый камень своего падения».       — Издеваешься, майа?       — Отчего же? Я чувствую, ты сильна в чарах. Хочешь свободы для своих друзей? Сразись со мной.       — Песни силы, майа? И о чём мне петь, а тебе отвечать?       Ты скажешь, что здесь и сейчас мы боимся признать, что надежды быть не может — она для людей. Я отвечу, что надежда не нуждается в оправдании — она просто есть... И за четыре эпохи я видела, что она есть и на что способна.       Ты скажешь, что мы привязаны к этому миру и выбора у нас нет. А я отвечу, что свобода — это часть мира. И раз мы к нему привязаны, то тоже свободны.       Ты будешь утверждать, что Валар подавляют нашу волю и помешать этому нам не удастся. Вспомни, где мы и какая сейчас Эпоха.       Стоит ли говорить, каков будет твой вопрос?       Стоит ли говорить, каков будет мой ответ?       Прежде чем он ответил, её скрутил приступ жестокого удушья — согнул пополам, заставив упереться руками о пол, чтобы удержать равновесие. Майа плеснул в две чаши немного вина — из одной отпил сам, вторую поставил перед ней.       — Пей. Выглядишь ты паршиво, Лаириэль.       Она рассмеялась — хрипло, самозабвенно, — несмотря на боль в груди, не дающую дышать. Майа смотрел, как она старается выровнять дыхание. По её лицу скользнула улыбка, когда она протянула руки и поднесла к губам чашу.       — Боишься, что умру раньше времени? — дыхание выровнялось, но голос стал хриплым; говорить она могла только шёпотом.       — Не смеши меня. Чего мне бояться, нолдэ? — лениво заметил майа.       Мгновение Калраннон задумчиво смотрел на неё — пытался сломать волю, но не мог. Она права — он не Гортхаур, его она презирает.       — Ты не сможешь сломить аванирэ, майа.       — Я смогу сломить тебя, нолдэ!       — Песней? Оглянись, майа, чем ты будешь нас давить? Словами о прошлом? Напоминанием о клятве? Пророчеством Намо? Мороком? Но мы знаем, что это морок.       — Ты так равнодушна к судьбе своих друзей?       — А ты хочешь торговаться за их жизни? Что ж, давай, попробуем... Что ты хочешь от меня за их жизни?       — Ты так уверена, что мне нужна ты?       — Ты же тратишь на меня столько времени. Так что, майа, чем я должна заплатить за их свободу?       Враг загадочно ухмыльнулся, пристально посмотрел и бросил, как пощёчину:       — Клеймом и рабским ошейником!       Лэйхэ не ответила — опустив голову, смотрела в пол. Калраннон предложил то, от чего нельзя отказываться... Но она ему не верила. Гортхауру, возможно, поверила бы. Но именно оттого, что Жестокий, предложив подобный обмен, обещание бы не нарушил. Потому и не предлагал — знал, что она согласится и ему придётся обещанное выполнять. А бывшая права рука Келегорма в рабском ошейнике у его ног, нолдэ дома Звезды в клетке, как зверь, личное развлечение Тёмного Майа — картина, которая поставит на колени не только людей. Они шли, чтобы узнать, кто собирает армию на юге, и знали, что вернуться шансов нет. Эльфы делают выбор сознательно — каждый из них знал, на что идёт.       Майа не торопил её с ответом, он прекрасно знал, что от такого шанса она не откажется. Даже гордость нолдор не остановит её, а уж вина за прошлое — и подавно.        Лэйхэ молчит, сплетя исцарапанные пальцы. Зимний ветер ударил в приоткрытое окно, вихрь снежинок станцевал предсмертную пляску и растаял, едва коснувшись рук. Она бросила взгляд за окно — где-то там, заметённый снегом, лежал лес Трандуила. Нолдэ уже не знала, сколько месяцев они в плену.       «‎Я пойду с вами. Когда придёт время, я буду стоять перед троном Тёмного Владыки...»       Когда она это сказала? Полгода назад, год или два? Когда последний раз смотрела закат в Эрин Ласгален?       — Что ты решила, нолдэ?       Одна жизнь — за свободу четверых. Одна смерть — за сотни убитых эльдар. Одна выбранная судьба — за горстку эдайн. Одна...       И вдруг в памяти всплыла древняя аманская мелодия. Холодно, и не хватает дыхания — выбор слишком прост...       Суть уже не в гордыне.       Вечность учит.       Остаётся лишь собраться, чтобы сделать этот шаг...       «‎Я могу лишь ослабить его».       — Ты согласна?       «‎Лэй... не уезжай. Ты же знаешь, пути назад уже не будет...»       «‎Прости, Тэл. Прости, meldo», — прошептала она.       Через мгновение она увидела его глазами, увидела каменные стены — и всё поняла.       — Что ты наделал, meldo?       — То же, что и ты, — услышала она. — Нолдорское упрямство, оказывается, заразительно.       — Что же мы оба наделали?       — Жди меня. Я приду... Только жди. Не уходи туда, куда я не смогу последовать.       На мгновенье она прикрыла глаза.       — Тэл, брат мой названный, слышишь ли ты меня?       Почувствовала, как он коснулся её руки, делясь своей силой. Ниэнна Милостивая, всё, чему учила ты нас, позволь нам использовать. Прости, не так ты хотела, чтобы мы исцеляли. Ты говорила, что нет того, кто не достоин жалости. Но разве достоин этот майа твоей жалости, Скорбящая? Когда я приду к твоему брату, в его сумрачных чертогах я открою тебе свою память.       Брат мой единственный, не отдавай мне все свои силы, тебе они ещё пригодятся.       Я не оставлю тебя, Лэй.       Будет больно, брат мой...       Я не оставлю тебя, Лэй.       И внезапно, словно признание, неслышным шёпотом — но для осанвэ не нужно голоса: «Мне страшно, брат».       На мгновенье она увидела его глазами выплывающую из-за горизонта ладью Тилиона, снег, засыпавший дорогу хрусталём, и покрывшиеся серебром деревья.       «Не бойся, gwathel, я с тобой. До конца...»       Враг улыбнулся, почувствовав её боль. Ему удалось её сломать. То, что не удалось Гортхауру, удалось ему, майа Моргота, Калраннону. Никто не откажется от подобного обмена. А если тот, с кем она прощается, узнает об этом... Что ж, презрение эльдар будет преследовать её даже в Мандосе.       Повторить путь Фелагунда... У судьбы странное чувство юмора, коль нолдэ из Первого Дома сейчас придётся делать то, что некогда пытался сделать он.       — Как там Финрод пел, — подняла она голову, пристально глядя на Врага. — Песня эльдар, песнь судьбы. Будем по ночам с тобой пить вино и вести задушевные беседы о смысле жизни и задумках Творца?!       — Правильный выбор, нолдэ... Ты всё-таки согласилась.       — Знаешь, Калраннон, в этой проклятой темнице было очень холодно, — не поднимая головы, спокойно, почти равнодушно сказала она. — А замёрзшие руки в тепле начинают болеть...       Ещё прежде, чем майа осознал последние слова, он почувствовал удар её силы. Древней силы эльдар, которую помнили лишь пришедшие из Валинора...       Сумерки окутывали землю, когда Имрод приказал людям остановиться. Прошло несколько дней с той поры, как они покинули Рохан, но лишь половина пути была пройдена. Всадники остановились и разбили лагерь недалеко от холмов Эмин Муил. Крепости Сэркадор видно не было.       Все собрались у костра, разговаривая, некоторые обсуждали план атаки. Орофаг тенью скользнул меж деревьев, замерев за спинами воинов. Трое рохиррим недовольно обсуждали цель поездки — говорили тихо, чтобы не услышал эльф:       — Зря связались... Ох, зря свои шкуры за остроухих...       — За проклятые надежды бессмертных головы сложим.       И холодный, полный отвращения голос, сказавший коротко, но страшно:       — Проклятое племя...       Ближе к полуночи люди расставили стражу и принялись обсуждать будущую атаку. Эралькия запахнул плащ и ушёл, игнорируя взгляд, которым его проводил Орофаг. Харадрим повернулся, чтобы уйти. Морталион пальцами коснулся его плеча, словно прося обернуться. В глазах эльфа была какая-то потерянная растерянность.       — Amman harthach?       — Anim únad!       Морталион отвернулся. Эралькия подошел к людям Имрода:       — Я буду стоять эту ночь. Вам надо отдохнуть.       Орофаг дождался, пока Эралькия уйдёт, и повернулся к эльфу:       — Морталион, мы можем поговорить?       Синда кивнул. Оба сели. Люди у костра не обратили на них внимания, тем самым позволив им разговаривать без свидетелей.       Прежде чем Орофаг заговорил, Морталион коснулся его плеча, призывая к молчанию.       — Я знаю, о чём ты хочешь поговорить, Орофаг. Также я знаю, что ты хочешь спросить меня.       Воин усмехнулся.       — Ты читаешь мои мысли?       — Нет, мне этого делать не надо. Я вижу образы, которые слова вызывают в твоём сознании, и мне до некоторой степени открыты чувства и желания.       — Что ж, тогда ответь на мои вопросы.       Синда сорвал травинку, пожевал. Он видел лежащие вдалеке топи умертвий и подымавшийся туман. Пряно-морозный ветер холодил руки.       — Орофаг, я ведь не слепой и не раз видел, как ты смотрел на неё, когда вы приезжали в Лихолесье. И не я один. Келлион и Лиглон тоже не раз замечали, как ты меняешься, когда она рядом.       — И что? — холодно произнёс человек. — Никто не запрещал людям выражать... восхищение к эльдар.       — Не стоит путать восхищение с любовью, — мягко поправил его синда. — Я не ребенок, elvellon, тебя точит ревность и страх. Страх — что она погибла, ревность — что она может любить другого. — Эльф помолчал и добавил: — Боишься, что она любит Эралькию.       — К чему ты ведёшь, Морталион?       — К тому, что она нолдэ из дома Пламени, — голос прозвучал внезапно жёстко и холодно. — Я хочу, чтобы ты помнил об этом. Всегда!       — Хочешь сказать, что она никогда не опустится до связи с человеком?       — Да, Орофаг, — уже мягко подтвердил синда. — Именно это я и хочу сказать.       Имрод затушил костер, люди принялись укладываться на ночлег. Несколько минут спустя Эмин Муил погрузился в тишину, лишь иногда ночной воздух тревожило фырканье коней.       — Пойми, тот же Эралькия не такой, как ты. Поэтому тебя называют "elvellon", а его — нет. Никогда, поверь мне, никогда она не посмотрит в его сторону, он для неё союзник, но не друг. Мы прекрасно видим сущность людей, друг мой.       — Я не знал, что он вам так не нравится.       — В нём... в нём что-то от морэдайн, — нехотя ответил синда. — Он, может, и потомок нуменорцев, но не тех, что приплыли с Элендилем. Он не из верных... Он...       — Сволочь? — усмехнулся Орофаг, поплотнее запахнув плащ.       — В общем, да, — кивнул эльф. — Я прошу тебя забыть о ревности, Орофаг... И о ненависти...       — Посмотрим, — уклончиво ответил тот. — Спасибо за разговор, Морталион.       — Не за что, elvellon.       — Морталион, почему ты согласился ответить? — Орофаг повернулся к эльфу, пристально глядя тому в глаза.       Синда задумчиво посмотрел на небо.       — Смотри, видишь вон то созвездие? — неожиданно спросил он.       Харадрим посмотрел в указанном направлении: семь звёзд короной светились на небе.       — Да, это Энтэль Эдегиль. Источник Семизвездья... Мне Тэллар рассказывал.       Орофаг перевёл взгляд на Морталиона, но ничего не сказал.       — А вон там, — снова указал эльф, — моя звезда... Её редко видно. Я родился под ней.       — Морталион...       — Прости, я отвлёкся... Я не знаю, почему тебе это сказал. Завтра у меня не будет такой возможности, завтра мы будем брать штурмом Сэркадор. Никто не знает, что там будет.       — Ты что-то утаиваешь от меня?       — Elvellon, клятвы для нас священны, ты ведь понимаешь это... Ты научился понимать нас, наши души, наши принципы. Не делай вид, что сейчас ты ни о чём не догадываешься. Я даже хотел спросить, как давно ты узнал...       — С того момента, как ты положил глаз на Вануриэль. Да и потом, Верховный Советник никогда просто так не покинет своего короля, тем более ради человеческой женщины. — Орофаг, помедлив, сел поближе к костру. — Ты всё делал как-то не до конца, хоть и любил её.       — Она узнает?       — От меня? Нет... И я молю богов, чтобы она никогда не узнала... Хотя жизнь ты ей сломал.       — Не надо, Орофаг, — серьёзно и грустно проговорил синда. — Я люблю её — всей душой, всем сердцем... Ради неё я готов остаться в Эндоре или умереть, как человек.       — Не надо только громких слов, Морталион, — поморщился Орофаг. — Ты прав, я люблю Лэйхэ. Но если она погибла... Доживу я до старости или нет, уже не будет иметь значения. Знаешь, почему?       — Догадываюсь, — всё так же грустно ответил тот.       — Потому, что я никогда не смогу полюбить другую. Потому, что любить эльфа — совсем не то, что любить человека... С вами у нас так же сложно, как и у вас.       — Один лишь раз дано любить — я думал это только у нашего народа... Но теперь вижу — даже среди эдайн встречаются те, кто любит лишь один раз.       — Если понимаешь, Морталион, то пойми и прими то, что ты сделал. Потому что все ваши клятвы — ничто, по сравнению с жизнью, которую ты собираешься сломать.       Снова повисло молчание. Орофаг почувствовал, как стиснутые пальцы рук ноют от напряжения. Эльф молчал... Харадрим не знал, чего ожидать — гневных упреков, правды...       — Ложись спать, Орофаг, — наконец сказал Морталион. — Завтра у нас длинный путь и тяжёлая битва.       «Завтра я исполню свою клятву. Завтра я останусь здесь, на границе у двух небес».       Синда устроился на плаще, скрестив на груди руки и устремив взгляд в небо. Его звезды не было видно. Несколько минут спустя Орофаг услышал тихое дыхание. Покачав головой, он отошёл в сторону и устроился на ночлег.       — Garo bost vaer, Orophag. Quel du, — донёсся до него тихий шёпот.       Орофаг улыбнулся.       — Losto vae. Garo tinnu vaer.       И эхо осанвэ — как тонкая нить. То, что не мог услышать никто, кроме них:       «Надеюсь, что ты действительно любил её, Морталион».       «Я люблю её, Орофаг. Это не минутная прихоть, поверь мне».       «Не могу, хотя и знаю, что вы не такие как мы... Не влюбляетесь по десять раз на дню».       «Поверь мне, Орофаг, — тихий голос в голове убаюкивал. — Всё, что я делал для неё, я делал искренне».       «Это самое страшное, Морталион. Ты искренне её любил и ты искренне ломаешь её жизнь. Ваша искренность во сто крат хуже нашей неправды».       «Засыпай, друг эльфов». Сэркадор       Когда Безликий уводил по коридору Лэйхэ, в камеру эльфов пришли орки и расцепили оковы. Синдар продолжали сидеть, руки с трудом им повиновались. О том, чтобы встать и придвинуться ближе друг к другу, и речи не шло. Они уже всё поняли — и резкое, словно выдох: «Aiya!», и оборвавшееся осанвэ, и то, что придёт следом. Уже к ним.       По коридору были слышны шаги — тяжёлые, неуклюжие шаги ирчей. И почти музыкой казалось касание лап идущего рядом.       Урваг распахнул дверь в камеру с эльфами. Ни один из них не поднял головы. Орк хрипло засмеялся и крикнул куда-то в коридор:       — Заводите. Ну что, эльфы, никогда не хотели повторить исторический пусть сказочного героя? Согласен, глупо повторяться, но у нашего повелителя на этот счёт были твёрдые пожелания. Вас скушают.       Орк захохотал, а охранники ввели волколака. Животное рычало и пыталось вырваться. Почувствовав кровь, он кинулся, но был остановлен ударом плети.       — Тише, Наэр, тише. Они все твои, но всему своё время.       Лэйт горько усмехнулся. История повторилась три эпохи спустя. Тогда он находился в соседней с королем Финродом камере и выжил. На этот раз шанса спастись у него не было.       — Спустите его! — приказал орк. — Наэр, по одному за раз, ясно?!       Волк подошел к сидящим эльфам, тщательно обнюхивая каждого. Закончив изучение, вышел на середину.       — Namarie, meldir, — Лэйт посмотрел на друзей.       Волк прыгнул.       Орк не сводил взгляд с волка. Наэр рвал тело, вцепившись сначала в горло, потом в руку и позже просто растерзал тело на куски. Эльфы задыхались от запаха крови.       Ниэллону казалось, что прошла вечность, прежде чем животное насытилось. Стража посадила его на цепь и утащила из камеры. Урваг посмотрел на оставшихся.       — Ваша очередь придёт скоро. А пока наслаждайтесь последними мгновениями жизни.       Тяжёлая дверь захлопнулась, в коридоре слышался хохот.       Артанир, не поднимая головы, прошептал прощальные слова. Ползком добрался до угла, где сидел Ниэллон. Бард прижался к нему, словно ища защиты.       — Я буду следующим... — тихо прошептал бард.       — Не говори так!       Артанир нащупал руку друга и крепко стиснул её в своей. Ниэллон вцепился в его ладонь обеими руками и, зажмурившись, уткнулся лицом в его плечо.       — Мне страшно, Артанир, — ровным голосом сказал он.       — Нет.. — сил кричать не было, только горьким шёпотом повторял: — Не смей. Я не позволю тебе!       — Goheno, meldir. Im... Im gosta!       — Ниэллон, послушай, ты не должен отчаиваться, подумай...       — Я не могу, — снова прошептал синда. — Прости, Артанир. Надеюсь, король простит меня... Navaer, meldir.       — Dartha ah enni, Niellon, car al nor! — их пальцы переплелись в мёртвой хватке и расцепить их они не могли.       — Артанир, — бард на мгновенье приблизился к нему, почти вплотную, глаза в глаза. — Я прошу тебя — живи!       Артанир издал какой-то странный звук — то ли вздох, то ли всхлип, — схватил слабой рукой друга и прижал к себе. Бард не вырывался, лишь тихо-тихо прощался с прошлой жизнью, чтобы вступить в новую.       — Я, Ниэллон, бард и подданный Короля Трандуила... Оставляю здесь своё прошлое... Но забираю память свою... И если суждено мне возродиться, то беру имя отца своего — Имарил.       Лёгкое золотое сияние окружило его, задержалось на мгновенье и, словно маленький огонёк, взмыло ввысь.       Артанир продолжал прижимать его к себе и, уткнувшись в плечо, зарыдал — горько и безутешно, как ребёнок.       ...Неподалёку от форпоста страшный крик разорвал тишину. Но он был столь короток, что лишь те, кто был рядом услышали его.       Имрод и Эралькия вскочили и увидели, что Морталион стоял на коленях около Орофага и прижимал человека к себе, зажав тому рукой рот, не давая кричать. Орофаг метался, словно в бреду, и синда ещё крепче прижимал его, гладил по волосам и приговаривал: «Тихо, тихо, мальчик мой».       Никто не знал и не мог даже догадаться, что же увидели эти двое. Орофаг бился, словно птица в руках эльфа. А сам Морталион был бледен, и зарево рассвета осветило мокрые дорожки слёз на его лице.