Летопись IV Эпохи

      Шэра Год 218-й Четвертой Эпохи Северная граница Зеленолесья       ...И дёрнуло же его срезать путь через лес эльфов! Поговаривали, что синдар теперь стреляют лишь один раз, зато наверняка, а он не поверил. Что сбило их, так и осталось для него загадкой: то ли зелёные цвета одежды, то ли решили не обращать на человека внимания, но через лес он прошёл. Потом лишь понял — уйти ему не удастся... Дозорные, видимо, поспорили, сколько протянет смертный. Он собрал нужные ему травы и начал выбираться обратно на тракт; не пройдя и половины пути, получил стрелу. Он не видел, откуда она была, дозорные развлекались — первая пролетела в сантиметре от виска и вонзилась в дерево, вторая была в ногу, третья в грудь. Его спасло лишь то, что они не выстрелили в самое сердце — видимо, решили оставить его умирать да подкормить лесных зверей.       Он мало что помнил из дальнейших дней... Помнил, как дополз до виднеющейся пещеры, но дальше потерял сознание. Слышал лишь лошадиный топот и то, что его как пушинку подняли на руки и куда-то понесли.       ...Он долго не приходил в себя, голова казалась чугунной, шевелиться было больно и мучительно хотелось пить. Видимо, последнее желание он повторял в бреду — кто-то подносил к сухим губам холодную воду, и становилось легче. Три дня он пролежал без сознания, на четвёртый очнулся, открыл уплывающие в никуда глаза и увидел склонившуюся над собой фигуру. Не узнать в шёпоте старшую речь он не мог. А голубые, как небо, глаза, угловатые черты тонкого лица и гибкость, полагающаяся хорошему охотнику, бросались в глаза. А как он уходил из пещеры — Шэра помнил. Эльф был выше его, двигался плавно и бесшумно, словно хищник, да и высокая гончая, сопровождающая его, не оставила сомнений. Перед ним был охотник из синдар. Вот только зачем ему потребовалась его выхаживать? Как только он смог говорить, он это и спросил.       — Объясни, зачем ты это сделал?       — Скучно было, — пожал плечами синда.       Он смотрел на человека своими светлыми глазами. Шэра понял, что эльф насмехается, но возмущаться сил не было. Он слишком устал от ран. Настолько, что даже не спросил имени спасителя, лишь обратил внимание на руки, которые больше подошли бы мужчине-человеку, полжизни проведшему с лопатой и топором в руках. При утончённой внешности руки был покрыты вздувшимися желваками.       — Не весело вам живётся, эльф.       — Вашими стараниями, адан, — в тон ему ответил тот. На лице эльфа за всё время не было и тени эмоций, одно лишь равнодушие. Теперь же мелькнуло что-то, похожее на досаду — от того, что человеку довелось это увидеть. — Лишний повод порадоваться нашёл?       — Арнор не радуется страданиям эльдар, — внезапно ответил человек. — Мы против того, что делает Рохан. — Шэра ожидал увидеть на лице эльфа надменность, но, бросив ещё один взгляд на его руки, понял, что этот народ потерял силы даже на то, чтобы скрывать свои эмоции от людей.       — Мы видим, как вы против: торговать с нами вы отказываетесь напрочь, предпочитая, видимо, сохранить дружбу с конунгом, нежели с нами.       — Не ставь всех на одну доску, эльф, — поморщился Шэра. — Это игры Наместника и короля Гондора, многие из простых людей такого не одобряют.       — Неужели? — внезапно усмехнулся синда. Голубые глаза его потемнели, став холодно-серыми. — То-то ты решил проверить, сколько нас осталось, и спокойно полез через границу.       — Да в гробу я вас видел, эльф! — по мере сил рявкнул человек. — Я не шпион. Я что, виноват, что у вас растут травы, которых в городах днём с огнём не найти?       — В гробу ты нас не увидишь, человек, — жёстко ответил эльф. — Не раньше, чем сам там окажешься. Вас много, это верно, но если кто-то поднимет меч на эльдар, ему не посчастливится.       — Эльф...       — Спи, адан. Через два дня ты уберёшься с наших границ и не вздумай снова сюда соваться. Второй раз ты получишь только одну стрелу. В горло.       Два дня эльф отпаивал его настойками. Шэра узнавал лишь несколько трав, остальные были ему неизвестны, но они сделали свое дело. Он смог вставать и двигаться, и эльф повёл его к тракту. Шли с привалами почти два дня и не встретили ни одного дозора. Или же эльфы не обращали внимания на человека, которого сопровождал один из них. Выведя его на тракт, эльф бросил человеку кожаную сумку с едой и водой. Шэра нашёл свою лошадь там же, где оставил; ехать на телеге было легче, чем верхом.       — Что ты хочешь за спасение моей жизни, эльф?       — Думаю, у тебя хватит ума не предлагать мне деньги.       — А если предложу, откажешься?       — Откажусь, — спокойно ответил синда.       — Ну и чего ты хочешь, эльф?       — Ты думаешь, я спас твою жизнь ради выгоды? — иронично спросил синда. Казалось, он хочет рассмеяться, но сдерживает порыв. — Что мне с тебя брать, адан?       — А что, ты это сделал для развлечения?       — Ты глуп, адан, мне ничего от тебя не нужно.       Шэра понял, что так они будут пререкаться ещё долгое время. Эльф то ли выражал своё презрение, то ли действительно не хотел иметь ничего общего с человеком.       — Моё имя Шэра, я травник в Арноре. Если тебе понадобится помощь, найди меня.       — Прощай, адан.       — До встречи, эльф.       Шэра помнил их первую встречу, помнил вторую и помнил последнюю. «Когда ты приехал, ты знал, что уже никогда не вернёшься в Арнор?» Крепость Нерья       В Крепости по вечерам собирались либо в главной зале, либо у кого-то в комнатах — пели баллады, пили, смеялись и травили байки о родных краях. На сей раз сидели в трапезной, сдвинули лавки и затопили пожарче камин. Большинство оставалось у себя, но отряд Орофага, несколько бардов да целителей собрались вместе. У южан был какой-то праздник, харадрим к ним присоединились. У орков были свои развлечения. Поэтому в крепости остались только люди, и то и дело разносился пьяный хохот и песни.       Истерлинги сменили доспехи на традиционную одежду: почти все мужчины сидели в стянутых у лодыжек штанах, вместо обычных двух-трёх кафтанов на них были только длинные белые рубахи да по одному распахнутому кафтану с откидными рукавами. Харадрим были в похожих белых рубахах до колен, выделяли их лишь широкие штаны да кафтаны с широкими рукавами, опушенные мехом.       Орофаг в одиночестве надирался на кухне. Иногда туда заходили наполнять вином кувшины, на капитана почти не обращали внимания. В трапезной весело трещал огонь, было тепло, и кто-то тихо мурлыкал песенку, подыгрывая себе на лютне. Ланс, рыжий тридцатилетний воин, служивший больше десяти лет Ахтару, пошатываясь, направился за вином. Через несколько минут с кухни донёсся грохот и ругань.       — Похоже, Рыжий на ногах не устоял, — усмехнулся Тэмар.       — Да нет, он слишком мало выпил, чтобы падать... — хмыкнул Тейха. — А вот получить за что-нибудь от Красавицы мог.       — А он что, там?       — А где ж ему быть. Когда в Крепости пьют и веселятся, он надирается и сидит в одиночестве. У нашего капитана это, похоже, любимое занятие. Наверно, у эльфов приучился... пить столько, что любой нормальный человек и на половине упадёт.       Голос раздался позади сидящих:       — Заткнулся бы ты, Тейха.       В трапезной появилась Сэйян. В крепости она одевалась просто — на светло-серую нижнюю рубаху была надета длинная, до пола, чёрная безрукавка из тонкой шерсти, шнурованная по бокам.       — Прошу простить, госпожа, — сквозь зубы прошипел истерлинг.       — Прощу, если захочу... Не нарывайся сегодня на драку, а то ой как тебе не поздоровится, — последнее каукарэльде промурлыкала, окидывая взглядом зал. Не найдя Орофага, она нахмурилась, и на лице мелькнуло отвращение при мысли о том, что придётся тащить его наверх.       — Как скажете, госпожа.       «Вряд ли ты рискнёшь показать свою силу, госпожа, слишком уж тут людно», — добавил он про себя.       В крепости жили в основном либо воины, либо целители. Была ещё пара менестрелей из Кханда — и всё. Своих творящих тут не учили. Владыке нужна была армия, воинов разбрасывали по всей территории, в разные отряды. Отряд Ахтара, ныне перешедший к Орофагу, считался элитой Калраннона. Подобных ему было ещё два, но они даже близко не стояли к тому, что теперь могли делать люди Харадского Волка.       Сэйян никогда ранее на Юге не задерживалась — её видели, её уважали и её боялись. Именно отряд Ахтара в своё время понял, что к этой женщине стоит относиться с почтением, а то себе дороже. Тейха на своей шкуре познал всю силу, которой обладала эта, с виду хрупкая, слуга Повелителя. Многие — да нет, почти все — до сих пор считали её либо шпионкой, либо целительницей. Ну что ещё может сделать слабая женщина? Тейха, Эгнор и почивший ныне полуэльф знали что...       Когда-то, больше десяти лет назад, Тейха сцепился с Драугом, бросив по пьяни полуэльфу: «...Я хоть знаю, где мой дом, полукровка. А вот по каким лесам шлялась твоя мать?»       Оскорбления быстро перешли в драку. Вот только на тот момент Калраннон держал полуэльфа на очень высоком счету, и оскорбление фаворита Повелителя могло принести смерть. Вот Сэйян-то их и разняла — Тейха тот просто отлетел к стене и свалился на стол... Стол подобного не выдержал, и истерлинг живописно лежал на полу под обломками. Драуг отлетел в другую сторону и грязно выругался, стирая с лица кровь.       — Ещё раз посмеете устроить здесь драку, обоих посажу в самую глубокую яму. Ясно?       — Ясно... госпожа... — прохрипел взятый за горло Тейха.       — Ясно! — полуэльф, потирая плечо, вышел из кухни.       — А ты, юный истерлинг, запомни одно. Я не слуга никому. Я сильнее вас всех! И обращаться ко мне вы будете с уважением — хотя бы потому, что я старше вас на четыре эпохи!       К счастью истерлинга, он так до сих пор и не знал, что она такое. По глупости решил что майа, как и Повелитель.       С кухни снова донеслась ругань и звон разбившейся посуды.       — Они там что, отношения выясняют? — изогнул бровь Тэмар. — Кто бы мог подумать.       — Да нет, если он выпил хотя бы кувшин, то вполне добродушен.       — О да, если только вместо вина он не пьёт кое-что другое... — съязвила Рыська.       Эгнор, одетый почти как харадрим — но вместо кафтана в суконном жилете, расшитом золотой и алой тесьмой, — запрокинув голову, захохотал. Остальные ограничились смешками. Рыжий в трапезную не вошёл, а вполз, и кто-то из отряда дотащил его до лавки.       — Что не поделили на сей раз? — всё так же лениво спросила Сэйян.       Ланс молчал. Орофаг вошёл в трапезную, покачиваясь, с кувшином в руках. Заметив собравшихся людей, сморщился, словно от отвращения, сделал глубокий глоток и, шатаясь, направился к выходу. Воины переглянулись. Капитан давно дал понять, что ему дела нет до всех обычаев, которые придумал Калраннон, вместе с теми, которые были приняты у его народа. Вместо обычной одежды или же одежды харадрим, как ему полагалось, он предстал перед людьми в одеянии их врага: чёрные штаны, поверх — зелёная туника, на груди разрез проплетён серебряным шнуром, безрукавая накидка до пола, расшитая серебряными узорами. Одежда эльфа. Слишком красивая и слишком искусно вышитая, да и жемчуг у ворота — отнюдь не то, что наденет человек юга. И он сам выглядел как эльф. Сэйян, скользнув по нему взглядом, вспомнила нолдор. Капитану было всё равно, что они подумали. Сегодня... именно в этот день он обязан надеть сшитую синдар одежду...       — Не брезгуй нашим обществом, Орофаг, — мастер говорил мягко, но в голосе отчетливо слышался приказ. — Присоединяйся.       — Не трогай его, Эгнор, — вмешалась каукарэльдэ. — Сегодня у эльфов Nyére, вот он и напивается в одиночестве. Разделить-то его не с кем.       — Ньере? Это что за хрень? — изумился Тейха.       — День памяти.       — День Скорби, — сквозь зубы поправил её Орофаг. — В твоих устах, Сэйян, язык эльдар звучит как ругательство.       — Зато в твоих он на диво правилен, аж тошно становится, — парировала та. — Где ты ещё об обычаях Изгнанников узнать мог?       — А ты угадай, — усмехнулся он. — Потратишь время на что-то стоящее.       — А что они делают в этот день? — спросила светловолосая девушка.       Орофаг бросил на неё презрительный взгляд, но потом смягчился.       В Крепости её называли Рыськой, настоящего имени никто не знал, да и не стремились узнать. Она была из Рохана — светловолосая, лёгкая, с бьющей через край энергией. Она врывалась, словно весенний ветер, и от заливистого смеха невольно улыбались все, даже Мастер. Вот и сейчас она сидела в серо-голубой рубахе с закатанными рукавами, сверху коричневое сюрко, как и у Сэйян, волосы цвета льна заплетены в косу и опускаются до самой спины. Она помогала харадкам на кухне и раненым в палатах исцеления и никогда не брала в руки меч, несмотря на все уговоры поучиться.       — Собираются вместе, выливают вино на землю и вспоминают ушедших. — Орофаг сел на скамью, плеснул вино в кубок и тут же вылил его в огонь, что-то прошептав. — По «мёртвому кругу» идет право слова, можно говорить, можно промолчать... А утром они радуются за тех, кто ещё жив.       — Красиво, — заметила Рыська. — Тяжело им, наверно, вспоминать всех, кто погиб за столько веков. — Помолчав, добавила: — Я бы хотела воспользоваться правом слова...       Она подняла свой кубок.       — За Асгара, моего брата, ушедшего в холлы наших отцов, за его храброе сердце и отчаянную смелость. — Получилось немного наигранно. Рыська подошла к Орофагу и, как и он, вылила вино в огонь. — Спасибо, что рассказал об этом обычае, Орофаг.       — Да всегда пожалуйста, — миролюбиво усмехнулся тот. — Ещё что-нибудь рассказать? Или ещё кто Право Слова возьмёт? Может быть ты, Сэй?! — он налил кубок и протянул его женщине.       — И кого же я должна вспоминать, Ори?       — Кого? Морриэля, например, — усмехнулся он. Каукарэльде побледнела. Откуда мальчишка мог узнать истинное имя Драуга? — Не хочешь? Тогда Тхаолинтэ... Хотя нет, будет выглядеть странным, если ты поднимешь кубок за того, кого сама убила.       — Следи за своими словами, Орофаг! — прошипела каукарэльде.       — Зачем, если никто не следит за своими поступками?       — Уймись, Волк! — приказал Эгнор. — Оба уймитесь. Ты что думаешь, мы никого не теряли, мальчик? Или тебе противна сама мысль, что Рыська вспомнила своего брата по обычаю эльфов?       — Im av-breston, — буркнул он.       — Имав... что? — съязвил Тейха. — Говори уж на вестроне, будь добр.       — Наш доблестный капитан сказал, что ему всё равно, — любезно объяснила Сэйян. — Это я смягчила для тебя его слова.       Волк продолжал пить, люди молчали. Потом кто-то сказал, нарушив тишину:       — Вообще-то, обычай хоть и эльфийский... но правильный. Людям всё же стоит у них поучиться.       — Жаль, сейчас этого не слышит Трандуил, — усмехнулся Орофаг. — Вот бы он удивился подобным словам.       Столь вольное упоминание короля эльфов вызвало изумление у людей, но прежде чем кто-то ответил, вмешалась Рыська:       — Орофаг... Позволь нам сегодня вспомнить, пусть и не наш это обычай.       — Да вспоминайте, мне-то что, — пожал плечами Волк. — Я не эльф, обижаться не буду.       Люди Крепости вспоминали. Прежде люди Востока никогда не перенимали чужих обычаев. По кругу шли имена, вспоминали, кем были эти люди — многие оказывались даже не воинами, а просто мирными жителями тех городов, которых коснулась война. Братья, мужья, сыновья...       Он молчал, не слушая, что происходит вокруг него. Кувшин казался бездонным, сколько бы он не наливал, вино всё не кончалось.       — Кого вспоминаешь ты, Орофаг? — наконец спросила Рыська.       — Кого надо, — огрызнулся он. — Вам эти имена ничего не скажут.       — Уверен, Ори? — промурлыкала каукарэльде. — Хочешь, я их скажу? Ты ведь думаешь о тех пятерых, что почили в темнице в Сэркадор?       — Произнесёшь хоть одно имя, мразь, — ледяным тоном произнёс он, — и клянусь, я тебя навсегда лишу способности говорить!       Люди оторопело смотрели на обоих. Сэйян издевательски усмехалась, Орофаг сидел бледный — лицо застыло, словно маска, рука сжала кубок так, что побелели костяшки пальцев. Угроза прозвучала зловеще, и по его лицу было видно — Волк не шутит.       — Госпожа... Вы про что?       Рыська о форпосте знала не больше остальных. Драуг не появлялся в Крепости больше десяти лет, Сэркадор стал его домом, в который он не пускал никого из воинов крепости. Его она видела лишь один раз, когда он прискакал к Повелителю, весь в крови, еле живой... Он вошёл в зал и больше уже не выходил.       — Вижу, я права, Орофаг, — рассмеялась каукарэльде. — Как же их звали... Ох, уж эти эльфийские имена, язык сломаешь произносить... особенно у изгнанников.       — Это уж точно, — надеясь разрядить обстановку, поддакнул Тейха. — Словно нарочно придумывают, чтобы над людьми издеваться.       — Dîn! — рявкнул Орофаг. — Замолчи! Ещё слово скажешь, и за всё заплатишь!       — Лаирэ-эль, — протянула Сэйян. — Не так ли, Орофаг? Её звали Ла-и-рэ-ль... — договорить не успела — на щеке уже алел отпечаток его руки.       А потом люди уже ничего не могли понять. Откуда он вытащил кинжал не видел никто, каукарэльде быстро, словно тень, метнулась в сторону.       Клинок царапнул Сэйян и ударился о стену, а за спиной Орофага уже был Эгнор и вывернул руки, не давая вырваться.       — Всё, всё, Орофаг, успокойся, — спокойно проговорил мастер. — Ты тоже, Сэй.       — Отпусти! — дёрнулся Волк.       — Тебе не кажется глупым устраивать драку с женщиной, да ещё в этот ваш День Скорби?       — Отпусти, — повторил тот тише. — Не трону я её.       — Вот и умничка... — мастер ослабил хватку. — Проводить тебя до комнаты или сам дойдёшь?       — Сам дойду. — Орофаг взял со стола полный кувшин и повернулся к Сэйян. — К твоему сведению, каукарэльдэ, — намеренно отчеканил он, — один из пленных в Сэркадор выжил. Можешь огорчить этим своего Хозяина.       Не обращая внимания на вспыхнувшее яростью лицо майа, капитан вышел. Люди ошалело продолжали смотреть туда, где стояла Сэйян, гадая не о том, как Орофаг так быстро и метко кинул кинжал, а о том, как от него увернулась женщина. Она не просто дёрнулась в сторону, она метнулась быстрее тени.       — Чего ты к нему лезешь, Сэйян? — Эгнор закурил, пуская в потолок колечки дыма. — Не трави ты ему душу, ему и так хреново.       — Пора бы ему понять, на чьей он стороне.       — По моему, он на своей собственной стороне, — тихо заметила Рыська. — Он сломлен и давно пленён своей памятью.       — Ты-то откуда знаешь? — Тейха потягивал из кружки эль, разглядывая роханку. — Или ты это прочла в его глазах, о, Видящая? — издевательски протянул он.       — Помимо глаз, истерлинг, — яростно прошипела та, — у меня ещё есть уши. Ты не знаешь, каково это — потерять единственных близких тебе людей... А я знаю. — И добавила чуть тише: — И он знает... лучше, чем все вы.       Рыська вышла. Постояв в коридоре, решительно направилась к комнате Орофага. Она ждала, что он её прогонит, но он пустил. Она села рядом с ним на ворох мехов и приняла протянутую кружку с вином.       — За Асгара, моего брата.       — За Лэйта, сына Ломэласа, — осушил кубок Орофаг.       — За... за Ахтара, одного из лучших наставников, — дрожащим голосом, глотая слёзы прошептала Рыська.       Орофаг поднял кубок, присоединяясь, налил, и она снова услышала имя:       — За барда Ниэллона из Зеленолесья.       — За Тхаолинтэ, — внезапно произнесла Рыська. Орофаг изумленно посмотрел на неё. — Я знала его, в детстве... Мы ведь оба из Вестфольда...       — За Морталиона из синдар.       — За Эора, сына Халада.       — За Морриэля, — почти с отвращением прошептал Орофаг.       Рыська заметила, что все имена, которые он называл, были эльфийскими, ни одного человека не назвал Орофаг за всё время. И, похоже, не слышал, что она говорила, — для него было важным назвать имя.       — Кем они были?       — Друзьями, — коротко ответил он.       — Как они погибли?       — На войне.       Оба молчали. Орофаг подливал вино, она рассказывала ему о брате и о том времени, когда знала Тхаолинтэ...       — Зачем ты здесь, Рыська? Зачем присоединилась к этой мрази?       — Выбора не было, — пожала плечами роханка. — Так уж получилось...       Он уже не мог удерживать кувшин, она помогла ему наполнить кубок. Какое-то время капитан молчал, потом снова поднял вино.       — За тебя, Лэйхэ... — горько прошептал он. — За тебя, мэльде.       — За окном рассвет, Орофаг, — заметила Рыська. — Ночь Скорби закончилась. Вспоминай тех, кто жив.       Капитан поднял кубок, бросил взгляд за окно. Там, вдалеке, вставало холодное солнце, и первые бледно-розовые лучи показывались из-за горизонта. В ту ночь, когда он проснулся от боли — глухой, притуплённой, словно ненастоящей, — с чётким и острым, как клинок, пониманием, что её больше нет, он возненавидел рассветы. С той ночи перед штурмом, когда понял, что опоздал... Как теперь вспоминать живых, когда память услужливо подсовывает погибших у твоих ног, озаряемых холодными лучами?       — За живых радуются, Рыська... За кого радуешься ты?       — За Ланса, за Тэмара, за Тейха, хоть он и бывает порой невыносимым.       — По мне так всегда, — буркнул капитан. — А в Рохане разве не остались те, за чью жизнь ты могла бы поднять кубок?       — В Рохане... Я там знала лишь тех, кто был в эореде брата. Да и не мой это обычай, как ты уже сказал.       — За живых, значит, — протянул он, усмехнувшись. Резко поднял голову, откидывая назад упавшую на лицо прядь. — Что ж, за тебя, Тэллар из Гондолина. За вас, Келлион и Лиглон. За тебя, король Трандуил, хитрый Лис. Нали, сестрёнка... Пусть твоя жизнь будет счастливой и долгой. Вани, живи... живи, если сможешь жить после его смерти.       — Она потеряла мужа? — перебила его Рыська. — Или брата?       — Возлюбленного... если он им был. Эльфов опасно любить, Рыська... Даже если они и позволяют тебе подобную роскошь.       — А та... которую вспомнил ты... и Сэйян... Она любила тебя?       — Не знаю... Теперь никогда не узнаю. Может, что-то и чувствовала, — прошептал он. — А я её любил. Боги, как я её любил.       Рыське показалось, что он был готов завыть, словно настоящий волк.       — Почему ты говоришь, их нельзя любить?       — Можно... Но как же коротка эта любовь.       — Люди смертны, — пожала плечами Рыська. — Эльфам ли это не знать?       — Хочешь, историю расскажу? — не дав ответить, продолжил: — Так уж получилось, что во время войны, которую устроил твой Повелитель, в Лихолесье прибыл я и мои друзья. Среди нас была девушка, Вануриэль...       — Дочь ремесленника?       — Да... Её ты тоже знала в детстве?       — Её знал Асгар, влюблён был. Она жива... Я рада.       — ...И встретила в лесу эльфов она синду по имени Морталион... — продолжил он, словно не слыша её слов. — Увидела и полюбила. И, как казалось всем, он её тоже полюбил. Да вот незадача — хоть он её любил, но всё равно отправился в форпост, зная, что умрёт. И оставил... И не подумал, что теперь эта девочка никогда его не забудет. Она проживёт всю жизнь одна, потому что не сможет больше никого полюбить...       — Как и ты, Орофаг?       — Да, — опустил голову капитан. — Как и я.       «Потому что до сих пор люблю её. И буду любить до самой смерти».       Помолчав, продолжил:       — Только он был слишком умён... Он не клялся ей в любви, поэтому смог спокойно уехать.       — А если бы поклялся?       — Не поклялся бы, — иронично протянул Орофаг. — Клятвы они дают редко и исполняют во что бы то ни стало.       — Я... я не понимаю, Орофаг. Если он её любил... Зачем уехал?       — А лет тридцать так назад он дал клятву Драугу Салиону — вы ведь его под этим именем знали. Вот потому он исполнил свою клятву и, ни о чём не сожалея, отправился в Мандос. А в Эдорасе живёт девушка, которая по ночам плачет, вспоминая те немногие месяцы, что они провели вместе. И знаешь, чему я рад, Рыська?       — Догадываюсь... Она будет верить, что если бы он вернулся, они были бы счастливы вместе, а война у неё это счастье забрала. Но она не будет знать, что они могли быть вместе, если бы он выбрал её любовь, а не свою клятву.       — Да, она никогда об этом не узнает. Может, оно и к лучшему.       — А ты бы хотел ей рассказать?       — Нет. Потому, что я его понимаю... а она не поймёт.       — Почему?       — Потому что я жил с эльфами, я их знаю... Для них клятва — святое, её нельзя не исполнить. И никакая любовь не может встать на пути этой клятвы... её растопчет.       «Она из дома Феанора, Орофаг. Я хочу, чтобы ты помнил об этом. Всегда!»       — Пойдём, я уложу тебя... Тебе не стоит больше пить.       Он почти повис на её плече, и с трудом ей удалось дотащить его до постели. Орофаг упал, Рыська сняла с него сапоги и направилась к двери, но её остановил тихий шёпот:       — Рыська... не уходи... Не оставляй меня одного.       Она вернулась, легла рядом и крепко прижалась к нему, только сейчас заметив, что в комнате стоял ледяной холод.       — Не оставлю. Спи, Орофаг.       — Прости... за мои слова...       — Я не сержусь... — она осторожно вытерла слёзы с мокрых щёк. — Я знаю, каково это — терять тех, кого любишь. Спи.