Летопись IV Эпохи

      ...Сэйян вышла из комнаты вслед за Орофагом. В темнице были пленные, и Повелитель позволил взять одного. Повторять ту же ошибку, что и с Тхаолинтэ, не хотелось. Она решила, что жалость — не подобающая роскошь для каукарэльде. Ей удалось не думать о Тхао, когда они вернулись в крепость. Кажется, Повелитель ничего не заметил, когда проверял её память, — мишура событий скрыла всё, что она боялась показать. И угораздило же её привязаться к человеку...       Сэйян спускалась в темницу, на губах была лёгкая усмешка. Хотя он был так наивен, так невинен до самого конца. Она убила его, а он, наверно, и не понял, что произошло — в Мандосе, небось, догадался, что мёртв... Глупый детёныш.       Стражник почтительно поклонился, открывая дверь.       «Из того, что я слышал, вы друг-друга на дух не выносили...»       О смерти Морриэля она знала ещё раньше, чем долетела в Крепость. Впервые за многие века она кого-то оплакивала. Никто не знал, что именно она раз в месяц кладёт на могилу букет цветов. Она приходила ночью, когда никто не мог её увидеть, и по нескольку часов сидела у могилы, разговаривая с мёртвым «верным врагом».       Ей не хватало его — язвительных шуток по утрам, его тепла рядом, когда за окном стоял лютый мороз, его голоса с ленивыми интонациями. Но больше всего не хватало «Крылатой». Но признаваться в этом она не собиралась никому, тем более Орофагу.       А вот и пленники... Ого, и не мало. Двое эльфов-синдар — а эти-то как сюда попали? И люди, пятеро. Все подозрительно смотрели на вошедшую.       Ну да, каждый видит в ней своё: эльфы видят эльфа, люди — человека...       Русоволосый синда сидел в самом углу, ему позволили пронести с собой арфу. Неплохо. Пожалуй, его сразу убивать не стоит.       — Эльфа с арфой отведите и приведите в порядок, потом ко мне.       — Хорошо, госпожа.       Эльф холодно посмотрел на неё. Красив, но они все красивы... Она пошла обратно. Пожалуй, ещё есть время, можно навестить Повелителя.       Орофаг не спеша шёл в главную залу. Одного из пленных эльфов вели по коридору. Он присмотрелся, но не узнал его, и втайне порадовался, что они не знакомы. Вряд ли он смог бы выдержать его взгляд.       Все собрались за вечерней трапезой. Отряд ещё не вернулся. Капитан улыбнулся: раньше полуночи они вряд ли объявятся, а эльда, скорее всего, новая игрушка Сэй. Что ж, вечер можно смело потратить на себя любимого.       Синда оглядел покои. Уже виденная в темнице женщина с хищным взглядом... Лицо, когда он его рассмотрел, казалось, было исполосовано шрамами — но как она была прекрасна, словно эльфийская дева.       — Ты менестрель, эльф?       Он промолчал. Его арфа лежала рядом на кровати, но брать её в руки для этой казалось кощунством.       — Молчишь? Ну что ж, молчи. Говорить я тебя не заставляю, а вот петь... Бери арфу и пой.       Синда не пошевелился — продолжал стоять посреди комнаты, отрешённо глядя на поднявшуюся женщину.       — Зря, эльфёныш, — мягко рассмеялась — шёлково, неприязненно. — Я ведь могу тебя заставить. Хочешь? Силой снести твои барьеры, узнать всё, что творится в твоей прелестной головке. Я ведь могу, эльфёныш, я тебе не девчонка, вроде вашей Лаириэль. Я каукарэльде!       — Думаешь, напугала? — насмешливо спросил синда.       — Не, остри, эльфёныш, — прошипела она, начиная раздражаться. — Я могу тебя убить, но умирать ты будешь очень долго.       — Убей, — безразлично пожал он плечами. — Или ждёшь, что на коленях буду перед перевёртышем ползать?       — Пой, эльф!       — Я не пою для врагов. И уж тем более, для таких как ты.       — Пой, эльф, — Сэйян подошла ближе, тонкие пальцы сжали его горло. — Иначе я убью тебя. Но перед своей смертью ты увидишь, как я убью твоего брата. Что думал, не замечу? — протянула она. Синда побледнел. — Каково тебе тогда будет?       — Мы ведь вернёмся, каукарэльде, — тихо ответил он, и ей пришлось убрать руку с его горла, — а вот ты... До конца дней будешь по чертогам слоняться или сидеть в самой глубокой и тёмной комнате.       Она ударила его наотмашь, со всей злости. На его щеке выступила кровь от когтей.       — Ты будешь петь?       — О чём тебе петь, каукарэльде? — всё так же насмешливо спросил он. — О том, как долго ты проживёшь? Или, может, о том, как погибнет твой Повелитель? Как тьме не удастся уничтожить этот мир, и свет звёзд Элентари развеет вашу тьму?       — Пой, о чём хочешь, — она отошла, налила себе вина и залпом осушила кубок.       — А может, о том, как даже ты способна чувствовать что-то светлое? — продолжил эльф. — Спеть тебе о человеческом юноше и некой майэ, которая была настолько неосторожна, что привязалась к человеку? Или же ты хочешь услышать, как майэ полюбила своего хозяина?       — Замолчи, эльф!       — Спеть тебе о Гортхауре, каукарэльдэ?       — Замолчи, эльф. Ещё слово скажешь...       — Как пожелаешь, — он взял арфу, прошёл к окну и заиграл, но не стал петь, просто играл.       — Почему ты не хочешь спеть?       — Ты всё равно меня убьёшь, — пожал плечами синда. — Не хочу, чтобы в этой обители смерти звучали песни моего народа.       — Твоя воля, эльфёныш.       Она подошла, и он не шевелился — лишь смотрел в небо, где сквозь тёмный небосвод светили звёзды. Холодные пальцы раздвинули его волосы. Он не видел, как появились клыки. Только почувствовал, как сначала она впилась в его шею, а потом — резкий удар в грудь.       Сэйян облизнулась. Таких красавцев Мандос ещё не видал, ему даже возродиться не получится...       За окном было темно — долго же она с ним провозилась. Клыки исчезли. Улыбнувшись, окликнула орков, чтобы убрали тело, а сама вышла из комнаты. Орофаг был один — как обычно сидел в кресле с книгой, свечи почти оплыли. Беглый взгляд по комнате выявил несколько свитков на столе... Ей даже смотреть не надо было, чтобы понять: «Опять эльфийские песни разбирать будет. Ну-ну... Синдарин-то он знает, обычаи нолдор тоже, но с языком изгнанников познакомить его не мог никто».       — Что-то ты быстро, Сэй, — потянулся он, откладывая книгу. — Я полагал, что сегодня ты не появишься.       — Он не хотел петь, — капризно ответила она, присев к нему на колени. — Не могла же я до утра его уговаривать.       — Ты просто не умеешь убеждать.       — А ты, можно подумать, умеешь. Там ещё один есть — может быть, он станет петь.       — После того, как ты убила его брата? Сомневаюсь.       — Любое упрямство можно сломить, при желании.       — Он эльф — а значит, связан клятвой... Видишь ли, даже в эпоху людей некоторые по-прежнему стараются сохранить понятие о клятвах и данных обещаниях.       — Клятвы, клятвы... Как вы мне надоели со своими клятвами!       Она вырвала из его рук книгу и зашвырнула куда-то в угол. Орофаг поморщился. Ярость обычно каукарэльде проявляла лишь в бою и в постели, но вот выместить накопившуюся злость на книге — такое было в первый раз.       — Ты не могла бы не портить мою коллекцию?! Вы и так уже всё, что могли, уничтожили. Морриэль, я заметил, ещё старался спасти свитки и книги из форпоста, а вот вы...       — Что мы? — передразнила его Сэйян.       — Вы ими что, печки топили? Или на согрев покоев Калраннона использовали?       — Орки их сжигали... что с них взять. Я и Драуг старались спасти немногое, что было. У Калраннона, между прочим, очень много свитков ещё с времён Белерианда... и несколько, говорят, с самого Тол-ин-Гаурхота. Гортхаур тоже был любителем спасать эльфийские повести и легенды.       — О, это значительно повысило его авторитет в моих глазах, — съязвил Орофаг. — Но мы ушли от темы, — он перехватил её руку, как только та приблизилась. Сжал сильно, до боли, заставив каукарэльде зашипеть. — Чем же тебе клятвы-то насолили? Или лучше спросить, данные кем?       — Кем? Сначала Тхаолинтэ: «Ах, я предал их... Ах, я всё рассказал». Потом: «Я клялся своему королю. Один раз я предал, но дважды предателем не стану...» Сколько наигранного героизма было в его голосе, аж тошно стало. Потом... Морриэль, — она намеренно назвала полуэльфа его истинным именем. — «Я ненавижу его, Сэй, но я давал клятву». Знаешь, к чему это привело? К тому, что он теперь в Мандосе! Теперь этот эльф: «Я не буду петь для твари Моргота. Я дал клятву, идя сюда, и я её не нарушу. Даже если это будет стоить мне жизни». Кому нужны эти клятвы, если они умрут? Кто к ответу призовёт?       — Бессмертных призовёт Намо Мандос... да ещё так, что мало не покажется, — иронично заметил Орофаг. — Для них клятвы священны. Тхаолинтэ... Не стоило ему идти с ними. Он хотел приключений, а получил пытки и смерть. Это он их выдал?       — Он — не он, какая разница.       — Для меня есть разница!       — Они своим молчанием себя предали. А он такого наговорил, что его по головке гладить надо, а не предателем считать.       — Это после него... их отдали волколакам?       — Ори, Тхао рассказал мне всё за полгода до их смерти. Догадайся, с чьей лёгкой руки они нашли свою кончину?       — Значит, клятву он сдержал до конца.       — Смотри, как бы твои клятвы не довели тебя до того же конца.       — Не лезь не в своё дело, Сэй!       — Ори... — она убрала упавшие на лицо волосы, мурлыкая, приблизила своё лицо. Теперь золотые глаза смотрели прямо на него.       Волк подивился: обычно в них полыхал лишь огонь жажды, она постоянно хотела крови и смерти. Но с ним они горели странным, словно мягким, светом. В них была страсть, но и что-то ещё. Вот только что — он никак не мог понять.       Рука слегка обняла её талию, он принял её игру. «Их игру», — мысленно поправил он себя. Было в ней что-то, что влекло его, словно мотылька на огонь. Но самое странное было — поведение каукарэльде. Он был ей нужен. А зачем — Орофаг понять не мог. Она приходила к нему после каждой новой смерти. Пленные обычно продерживались у неё не больше ночи — получала от них всё, что хотела, и убивала. Все в крепости подозревали, что она с ним спит. Удивляло всех лишь то, что она рядом с ним семь лет — привязанности за ней раньше не наблюдалось. Хотя за последние пятнадцать лет её видели редко — она предпочитала жить в форпосте с Драугом. Да и Орофаг, как вскоре заметили, терпением не славился. А срывался он на неё чаще, чем на всех остальных вместе взятых.       — ...Ты каукарэльдэ.       — Это мы уже выяснили, Орофаг.       — Вот и чудно.       Она не заметила, как он тенью скользнул и прижал её к стене, рука сомкнулась на шее — в изумрудных глазах ничего, кроме холода. А вот в её появился страх.       — Я прекрасно знаю, за счёт чего ты поддерживаешь жизнь. Каждое преобразование для тебя требует крови, каждый долгий перелёт требует крови.       — И что?       — А то, что из всей вашей шайки защитников крепости о том, кто ты такая, знаю только я, Калраннон и, похоже, Эгнор. Не так ли?       — Разоблачить хочешь?       — А то как же, мечтаю, — он отпустил её горло, но резко перехватил обе руки, почти вдавив каукарэльде в стену. — Мне до Моргота, спишь ты со всей Крепостью или только с избранными...       — Как ты заметил, о том, кто я — никому не известно.       — Что, ни с одним?       Воин — не воин, а каукарэльде сильней. Одна рука взметнулась — и на щеке Орофага остались глубокие царапины. Выругавшись, он вернулся к столу и нашарил зеркало и полотенце.       — Давай помогу... — она осторожно, почти нежно, вытерла кровь. — Ладно, Ори, я поняла, что ты хочешь и кем ты меня представляешь. Так вот, кровь я пью — это раз... Но не всегда людскую.       — Свиную, что ли?       — Не смейся, именно так... Это лучшее, что я могу пить. Кровь людей я пью либо в бою, либо когда очень надо.       — И когда это случается?       — Когда я ранена настолько, что умираю, мне нужна свежая кровь... Если тебя это утешит, я никогда не попрошу её у тебя. И ещё... Боюсь тебя огорчить, но заводить любовника в Крепости до этого дня мне не приходило в голову. Так что гордись, ты первый...       — Ты слишком много думаешь, Ори, — каукарэльде без труда прочитала его мысли и воспоминания, руки обвили его шею, губы коснулись щеки. — Ты не такой как они, Волк. — Он крепче прижал её к себе. — Прекрати думать о всякой ерунде.       Он позволил ей расшнуровывать рубаху. Подхватив на руки, уложил на постель. Губы, лаская, опустились к его шее, но он запустил пальцы в её волосы и притянул к себе, заставляя смотреть в глаза.       — Моргот с тобой, Сэй... Если будешь умирать, дам тебе шанс впиться в мою шею своими клыками... Но не раньше!       Отбросив её на кровать, Волк натянул рубаху и вышел. Слоняясь по крепости, добрался до покоев Тэмара.       «Если удастся переночевать у Ворона, полдела сделано. Но вот если там ещё Ланс...» Хоть особой любовью к Орофагу он по-прежнему не пылал, но капитану подчинялся.       Удача на сей раз была на его стороне, рыжий был пьян и добродушен.       — Никак с Сэйян поругались?       — Ланс, а не хочешь составить компанию одинокой женщине в моих покоях? — изогнул бровь Орофаг. — Ей холодно, а мёрзнуть по ночам никто не любит.       — Спасибо, но нет... Я лучше предоставлю своё ложе вам, капитан, а сам пойду к Рыське.       — Это если она тебя пустит, — хмыкнул Тэмар. Когда Ланс скрылся, добавил: — А если он пошёл...       — К Сэйян? Скатертью дорога, меня это не волнует.       Орофаг растянулся на кровати, закинув руки за голову. Тэмар почти сразу заснул под своей овчиной, а капитан продолжал лежать, уставившись в потолок. За то, что он собирается сделать завтра, придётся платить... Жизни его никто не лишит — Калраннон не дурак, чтобы терять такого воина, — но взбучка будет отменной. «Пожалуй, стоит получить от жизни удовольствие, пока время есть», — хмыкнул в тишину капитан.       На рассвете он поднялся к себе. Сэйян спала, завернувшись в одеяло. Ночь она, похоже, провела одна. Он осторожно присел на кровать, невольно любуясь на спокойное лицо каукарэльде — она выглядела почти как эльфийка. Глаза предали его на долю секунды, когда вместо неё он вдруг увидел другую — и, протянув руку, осторожно коснулся её щеки.       «Лэй... Лэйхэ».       Каукарэльде промурлыкала что-то в ответ, но не проснулась. Рыська, забежавшая с утра к Орофагу, тихо прыснула от смеха. По рассказам Ланса, Орофаг и Сэйян вчера чуть друг друга не убили. На деле же каукарэльде спала, положив руку на грудь капитана. Сам Орофаг лежал и, прикрыв глаза, смотрел в потолок. Пальцы ласково гладили её волосы — он то накручивал пряди на палец, то давал им развернуться. Рыська готова была поклясться, что Харадский Волк машинально почёсывал Сэйян за ухом. И последней это безумно нравилось.       Следующим вечером, дождавшись когда все в крепости разбредутся по комнатами и дозорам, Орофаг вышел из комнаты. Он спустился в темницу. Эльф, брат убитого... сидит, словно в трансе, ни на что не обращает внимания. И который день без еды. Одного взгляда было достаточно — стража вывела его из камеры. Капитан пытался поймать его взгляд, но глаза эльфа были словно затуманены.       «Младший», — констатировал Орофаг.       Синда увели. Час спустя его втолкнули в комнату. Безразличным взглядом скользнул он по сидящему человеку, чуть скривил губы в усмешке, заметив брошенные наручи с эмблемой врага. У него, как и у его брата, были пепельного цвета волосы, но глаза —пронзительно-зелёные, словно два изумруда.       Орофаг приветственно кивнул, указывая на кресло,       — Садись, эльда. — Тот не пошевелился. — Садись, говорю, я не собираюсь тебя убивать.       Синда сел, продолжая пристально смотреть на человека. На столе было вино, фрукты и медовые лепёшки.       — Aníral maded? — капитан подвинул к нему лепёшки, эльф усмехнулся и отрицательно покачал головой.       — Aníral sogad? — перед эльфом появился кубок с вином.       Снова отрицательный кивок.       Орофаг начал раздражаться:       — Pelin pedi i lam edhellen!       — Я знаю, что ты говоришь на моём языке, смертный, — ответил эльф. — Но это не значит, что я буду с тобой говорить.       — Сейчас же говоришь.       Синда чуть заметно улыбнулся, но на дальнейшие расспросы не отвечал. В конце концов, капитан не выдержал:       — Ваша проклятая гордость, самомнение! Man eneth lín? — рявкнул он.       Синда звонко рассмеялся, насмешливо посмотрел на человека. Полыхнул зелёный огонь в его глазах, ещё больше разозлив Орофага.       — Почему ты просто не ответишь? — тихо спросил он. — Я же не тайны у тебя выведываю.       — Зачем убийце моего брата знать моё имя? — спросил синда. — Может быть, ты хочешь меня убить?       — Какое имя ты хочешь, чтобы я написал на твоей могиле?       — Мне не нужна могила. Моя душа будет в чертогах раньше, чем твой меч покинет моё тело.       — И всё же... Ты хочешь, чтобы твоё тело разорвали волки?       — Ты так о всех пленниках заботишься, Харадский Волк? - спросил синда. — Или такие же вопросы ты задавал моему брату?       — Я не убивал твоего брата, — отрезал капитан.       — Да, его убила каукарэльде. Но ведь ты её не остановил.       — Man sâd telil?       — Мой дом в зелёных холмах, — пропел он. — Там, куда нет тебе дороги.       — Ты из Валинора?       Эльф покачал головой. «Нет, — сказали его глаза. — Разве похож я на дитя Благословенного края?»       — Значит, нет. Может быть, ты из Гаваней?       Спокойный взгляд был ответом.       — Нет, я бы тебя там увидел. Ты синда — значит, Эрин Ласгален, не так ли?       Зеленоглазый пожал плечами. Орофаг вздохнул — ничего-то он от него не добьётся, эльфы могли быть упрямы.       — Она тоже была упряма, — прошептал капитан. — Такая же, как ты. Упрямство её и сгубило. Если бы послушала... Но нет. Надо было одной ехать. — Он осёкся, понимая, что эльф его услышал. — Смейся, эльда, — прошипел он, — смейся над дураком смертным, посмевшим полюбить деву из твоего народа.       — Никто не может выбирать, кого любить, — спокойно ответил тот. — Возможно, такова была твоя судьба — полюбить её. А её — погибнуть.       — Странная у вас судьба, эльда, — Орофаг залпом осушил кубок. — Пей, оно не отравлено.       — Наши судьбы слишком разные, адан.       Эльф прикоснулся к кубку — тонкие пальцы погладили узор, пламя играло на кольце. Человек был уверен, что уже видел его когда-то...       — Даже если бы она выжила, легче тебе не было бы.       — Откуда ты знаешь? Я любил её!       — И что? — внезапно холодно усмехнулся синда. — Она же тебя не любила. — Было в его голосе что-то ироничное, почти насмешливое — словно он знал то, о чём Орофаг даже не мог подозревать.       — Она могла бы, если бы было время. Я бы смог...       — Заставить её полюбить тебя?       — Почему сразу заставить? — вскинулся капитан, смешавшись под холодно-ироничным взглядом. — Несколько лет и...       — И что? — снова спросил эльф. — Мы любим один раз, адан. Она любила. Её сердце никогда не смогло бы полюбить тебя так, как ты того желал. Её душа устала, и ты бы не смог её остановить.       — Она ушла бы?       — Да.       Орофаг сжал кубок. Осознание, что именно эльф должен был ему это сказать, было ещё больнее. Он понимал, что после этих слов уже невозможно строить иллюзии о том что было бы, если бы она вернулась.       — Прости, адан, — голос синда был с долей сочувствия. — Лучше признай, что она ушла и у вас не было шанса. Эльф не пара человеку, если только на это не воля Эру.       — Как же жесток Единый, заставляя своих детей страдать от любви к бессмертным.       — Может быть, он жесток... — задумчиво смотрел на него синда, — с вашей точки зрения.       — С нашей, — вымолвил Волк. — Это Трандуил, не так ли?       — Что?       — Ты сказал, она уже любила. Это был Трандуил? Его она любила?       — Король? Нет, что ты, — казалось, подобная идея ошеломила эльфа. — Как же вы поспешны в своих суждениях, адан.       — Но они... Она назвала его.. когда мы приехали.       — Они друзья, — ответил эльф. — Сердце Трандуила навеки с его женой, что ныне в светлом Валиноре.       — Тэллар говорил, что любит её. Это он? Они были вместе, да?       — Ты жил с ними, мальчик, тебе виднее.       — Кто тогда?       — Зачем тебе это, адан?       — Это он, Эралькия, да? — ненависть — словно яд в голосе. — Его она любила, ради него погибла.       — Ты безумен, адан, — покачал головой синда. — Твоя любовь к ней безумна.       — Разве не в этом наша разница, эльда? — заметил Орофаг. — Вы любите душой, сердцем, ваша любовь призрачна и хрупка. А наша... наша любовь — это безумие, ради неё мы готовы на всё. Она горит пламенем в наших сердцах, она даёт нам силы.       — В твоём сердце горит пламя ненависти, Орофаг, и пламя горечи, — печально проговорил зеленоглазый. — Ты напоминаешь мне эльфа, — улыбнулся он, — нолдо. В твоих глазах только что действительно было пламя, как у неё в минуты гнева.       — Как давно ты здесь, эльда? — внезапно спросил Орофаг.       — Пять лет... кажется, пять... Давно я потерял счёт прошедшим рассветам, слишком давно мои глаза не видели солнца.       — Вы были на рудниках?       — И на них тоже... Но последнее время здесь, в темнице. Майа знает, что хуже пыток и рабства... Он знает, как сломать эльдар.       Волк поднялся.       — Пойдём, синда, мы слишком долго говорили. — Накинув кафтан, он вышел из комнаты, пропустив вперёд зеленоглазого. — Скажи мне, что значило её имя?       Эльф посмотрел в его глаза.       — «Лето», на языке изгнанников ее имя означало «дева лета».       — Почему она стала Лэйхэ?       — Это имя ей дали в Эндорэ, когда её руки обагрились кровью братьев. Все изгнанники взяли себе новые имена. Она не была исключением.       Орофаг кивнул. Синда заметил, что он вёл его по коридорам, пока они не вышли во двор. Понял, что это не главный вход, через который их тащили. Орофаг свистнул — к нему подбежал мальчик, выслушав приказ — исчез.       — Drego!       — Зачем ты это делаешь, адан? — изумлённо спросил эльф.       — Я не желаю твоей смерти, эльда.       Мальчик вернулся с неоседланным конём, поймал серебренник и исчез в темноте.       — Тут нет седла, но я видел, что оно вам не особо нужно.       — Что ты ждёшь за это, Орофаг? — синда, несмотря на раны, легко вспрыгнул на коня, что-то прошептал ему и животное послушно встало. — Благодарности? Почему ты меня отпускаешь? Ты хочешь убить меня потом, в битве?       — Я хочу, чтобы ты вернулся домой, — просто ответил капитан. — Считай это благодарностью за разговор.       — Ты странный человек, Орофаг, — добавил синда.       — На то я человек, эльда. Никогда не знаешь, что от нас ожидать.       — Элвар.       — Что?       — Estannen Elvar, — ответил синда. — Ты хотел знать моё имя, я даю его тебе.       — Hannon lle, Elvar, — кивнул Орофаг.       Он снова заметил на исцарапанных руках кольцо — золотисто-зелёное с медовым оттенком.       — Что это за камень, Элвар? Я видел его, но не помню когда...       — У вас он называется гелиодор. Мы встречались, Орофаг... Мельком, больше семи лет назад, на ярмарке.       Элвар удерживал коня. Они стояли глаза в глаза — человек и эльф. Казалось, он заглядывал в его душу, словно хотел узнать будущее этого мальчика. Спустя несколько секунд синда тихо спросил:       — Какое имя ты хочешь, чтобы я написал на твоей могиле, elvellon?       — Не надо могил, Элвар, — казалось, Орофага не удивили слова.       Было ли это пророчество будущего? Он не хотел думать. Он знал, что за свободу эльфа заплатит дорогую цену. Но убить его — или же позволить Сэйян убить его — он не мог. Ибо сделав это, он предавал бы эльфов, предавал её и Тэла.       — Что же ты хочешь, чтобы было, Орофаг?       — Похорони меня там, где никого нет, и напиши... Ты ведь поэт, Элвар. Напиши о безумном смертном, полюбившем дитя звёзд. Напиши о том, куда привела эта безумная любовь.       — Ты винишь её?       — Нет! Никогда... Я люблю её, Элвар. Если увидишь её, обещай, что она узнает.       — Обещаю, — синда приложил правую руку к сердцу. — Прощай, Орофаг, сын Аластара. Я рад, что судьба позволила нам встретиться. Прощай, я исполню твою просьбу.       — Прощай, Элвар...       Он не видел, что за стогом сена прятался Тэмар. Убедившись, что эльф отъехал достаточно далеко, он скользнул в приоткрытую дверь.       Закатные твари... Повелитель не простит Волку подобное самоуправство. А там, где падёт Волк, появится Ворон. И всё встанет на свои места, как и должно быть... Как и было бы, не появись тут этот зверёк, которого никто не мог приручить.