Летопись IV Эпохи

Тэмар

      ...Мальчишка попал в крепость задолго до начала войны.       Его семья была баснословно богата и ему предстояло пойти по стопам братьев — жениться и продолжить и без того немалый род. Из трёх сыновей он был средним. В отличие от остальных, его душа не лежала ни к музыке, как у младшего, ни и к торговле, как у старшего брата. Ему хотелось битв и сражений.       Отец собирал книги, полагая, что личная библиотека вызовет уважение у соседей — хотя Кайян сомневался, что тот прочёл хотя бы десяток из них. Сам он проводил в библиотеке зимние дни, летом предпочитая лежать в тени деревьев и читать. Он слушал заезжих менестрелей, и те подолгу задерживались, рассказывая ему о других землях. Ему хотелось их увидеть — людей, сказочных эльфов, о которых пели барды, Владык Юга из прошлых войн, о которых он был наслышан. Многие из его народа посылали по первому зову Владыки своих сыновей — никто не считал это честью, но такова была плата за спокойную жизнь.       Когда от Владыки пришёл указ в их дом, семья не захотела отдавать старшего сына и его отправили в качестве выкупа за наследника. Ни обиды, ни горести расставания он не чувствовал. Судьба дала ему шанс, он наконец-то мог увидеть новые земли. А служить не обязательно — главное, прожить там год. Потом он свободен от любых указов.       Калраннон безразлично принял плату и отправил его в один из отрядов, где тренировали новичков. Большинству из них была дорога в дворцовые стражи и охрану границ. Он, в отличие от остальных, не был сыном бедных ремесленников — семья исправно посылала деньги на уплату его прихотей. Но почти всё он тратил на одежду и снаряжение для лошади.       Первое, что он понял, увидев элиту Калраннона: лошадь — твой главный союзник. Лучше купить хорошее, крепкое седло, которое удобно и всаднику, и животному, чем покупать дорогое и разукрашенное, как любили делать многие из его народа.       Через два года он стал лучшим в своём незаметном отряде, и сам Ахтар, приехавший выбрать воинов для охраны границ, взял его себе в оруженосцы. Год спустя капитан отправил его к Мастеру, и после он был принять в отряд. Никто уже не знал, откуда он и где его семья. Как только он стал оруженосцем, он написал родителям и оборвал любую связь с домом. У него больше не было титула, рода и богатых родственников. Для всех он стал Тэмаром и до прихода Орофага считался одним из лучших воинов. Лучшим в отряде Ахтара, где каждый получал новое имя. Его назвали Вороном.       Для человека он был почти идеален — юность добавляла храбрости, а приобретённые навыки не раз приносили победу в битвах. Он надеялся однажды занять место Ахтара. Не сейчас, но несколько лет спустя... Пока ему всего двадцать три, но вот года через три он может рассчитывать на повышение.       Орофаг, однако, спутал все его планы.       Орофага считали гондорцем. Кто-то упомянул, что на самом деле он из Ханнаты. Пошли слухи, что Ахтар взял его к себе лишь потому, что его дед служил самому Саурону. Да не кем-нибудь, а одним из генералов, о котором до сих пор помнили.       Так говорили в Крепости.       До первой стычки.       Из всего отряда он один вышел из битвы без единой раны, без тени усталости на лице.       У Орофага было то, чем не мог похвастаться никто, даже Эгнор, — мастерство, которому могли обучить только эльфы. А они уже давно не появлялись в городах, и Тэмар дорого бы отдал за возможность увидеть, как они сражаются.       У Орофага было именно это искусство, которому он научился у Старшего Народа. Он не говорил, как и когда к ним попал, не говорил и почему. Но Тэмар однажды нашёл лист свёрнутого пергамента — развернув его, увидел набросок пером: комната, на подоконнике у распахнутого окна сидит эльфка. Хоть одежда её и была мужская, но то, что это девушка, он определил сразу. Рядом с ней стоял в пол-оборота эльф.       Тэмар не мог понять лишь одного: почему они вообще к себе человека подпустили? И не просто подпустили... Орофаг провёл с ними достаточно лет, чтобы изучить их язык и стать им другом. Ни для кого не было секретом, что со смерти Элдариона отношения с эльфами были натянуты, многие ждали войны. Любого, кто заходил в Лихолесье, ждала стрела. Они больше не стреляли для предупреждения, выстрел был лишь один — насмерть.       Орофаг молчал и не говорил, что его связывало с эльфами. Но частенько, когда отряд делал привал, он подолгу смотрел на этот рисунок. Как-то один из воинов — рыжий Ланс, как его звали, — спросил, где ныне красотка-эльфка. Ответ Орофага был резок и полон плохо скрываемой боли:       — Она мертва.       Больше с расспросами к нему не лезли. Ланс за попытку сострить, что «а не всё остроухим людей переживать», отлетел в угол. Снести подобную наглость от мальчишки, который его на двадцать лет младше, Ланс не смог, и завязалась драка. Окончилась она плачевно и не в пользу рыжего. Орофаг двигался бесшумно, быстро и наносил настолько точные удары, что бывалый воин свалился через минуту. Одну сторону его лица теперь от лба до подбородка рассекал шрам — когда Орофаг успел вытащить кинжал и откуда, не видел никто, но Ланс лежал с рассечённым лицом и кровоточащим плечом, глаз спасти удалось лишь чудом. На Орофаге не было и царапины... Не говоря ни слова, он убрал оружие в ножны и ушёл.       Взбучку от Ахтара он не получил — скорее, наоборот... За мастерство им восхищались, за холодность и бесстрастность в бою — боялись. И старались не обсуждать при нём эльфов, поняв, что невосторженные отклики об остроухих были единственным, что выводило его из себя.       В отряде его окрестили сначала Волчонком, но через полгода возвысили до Волка.       И беспрекословно подчинились его назначению на место Ахтара.       Харадский Волк вызывал уважение. Он не пытался внушить страх — скорее, наоборот, старался чтобы никогда и никто из своих его не боялся.       Слухи о капитане, известном как Волк из Харада, разнеслись далеко за земли Крепости. Только никто из тех, кто знал его прежде, не мог и подозревать, что это Орофаг.       Никто, кроме Тэллара.       — ...Ты осмелился отпустить пленника без моего приказа!       Он ощутил удар его воли — удар, стремящийся с размаху сломать и растоптать, выворачивающий разум наизнанку. Капитан бился в судорогах, стиснув зубы, сдерживал крик. Когда-то он поклялся, что никто не услышит его боли. Подобное одолжение он не собирался оказывать и тому, кого ныне называл Повелителем.       Калраннон швырнул его на пол, сознание Орофага находилось в его руках.       — Ты будешь подчиняться моим приказам!       — Идите к закатным тварям, Повелитель, — прохрипел Орофаг.       Калраннон сжал кулак, и Волку казалось, что его разум раздавили. Будь он майа, каукарэльде, как Сэйян, сейчас он бы понял, что тот сделал — память, частичка его внутреннего «Я» ускользает в бесконечной пропасти боли.       — Я повторяю. Ты будешь впредь следовать моим приказам, не пытаясь играть в повелителя в моей крепости?       — Сказал же, идите к Морготу!       Волк дополз до стены, стараясь не потерять сознания. Майа наблюдал, не поднимаясь с трона, за его попытками встать. Орофаг, опираясь руками о стену, старался удержаться на коленях, чувствуя вкус собственной крови на губах.       — Глупо, Орофаг... Ну зачем тебе понадобилось отпускать этого эльду? Он тебе кто, друг?       — Никогда... на моих руках... не будет... крови... эльдар, — его снова скрутила боль.       Он кашлял, стараясь дышать, но каждый вздох отзывался острой болью в груди.       Калраннон с интересом наблюдал за борьбой в душе Волка: он не боялся его. После того, как Повелитель почти растоптал его волю, Орофаг не боялся. Это был поединок воль — майа и человек, — и Тёмный Владыка вдруг понял, что ему не сломить этот барьер. Это было почти что аванирэ — может быть, эльфы что-то сделали или же сам Орофаг. Но как не удалось ему сломить аванирэ нолдэ, так не удастся и это. Как бы ни повернулось колесо судьбы, Орофаг не прольёт крови эльфов. Он просто опустит меч и позволит им убить себя, но не поднимет на них оружие.       «Ты даже не знаешь, что я убил твою драгоценную Лаириэль, Волк, — улыбнулся майа. — Она погибла не от голода и пыток в темнице Драуга, она проиграла моей силе. Интересно, что ты сделаешь, если я скажу тебе об этом? Попробуешь меня убить?»       Майа скользнул вглубь сознания, выискивая ответ, пока человек пытался восстановить дыхание. Сломанные рёбра делали попытки затруднительными. В череде образов Владыка Юга увидел пламя ненависти.       «Мальчишка винит во всём своего друга, — тихо рассмеялся он. — Смерть нолдэ, несостоявшаяся любовь... О, Моргот, пожалуй, я использую это против них».       Орофаг, с трудом удержавшись на коленях, поднял голову.       — Не надоело ещё, Повелитель?       — Повелитель...       — Не мешай... — Калраннон отмахнулся от вошедшей каукарэльде.       Сэйян с жалостью смотрела на Орофага.       — Может, хватит с него?       — Ты подчинишься мне?       — Нет...       — Подчинишься...       — Шёл бы ты... — разбитые губы сложились в подобие улыбки.       — Гордец...       Орофаг почувствовал, как его поднимает неведомая сила, — и страшный удар...       — Он твой, Сэйян, — махнул рукой майа в сторону бесчувственного юноши. — В конце концов, от того эльфа я бы ничего не добился.       — А представление это зачем устроил?       Каукарэльда была зла. Зла на себя — за то, что не доглядела, на Орофага — за то, что он отпустил эльфа, на Повелителя — за слишком жестокое обращение.       — Он получил урок.       — Может, возьмёшь себе новое прозвище, Калраннон? «Жестокий» тебе подойдёт.       — Не заговаривайся, Сэйян, иначе такая же участь ждёт и тебя.       — Не угрожай, я не слабее тебя.       Двое орков подняли бесчувственного капитана, каукарэльде последовала за ними.       Голова казалось чугунной. Он лежал, боясь пошевелиться, не открывая глаз. Ибо даже это вызывало боль в каждой клетке тела. Сэйян закончила вытирать кровь и отошла от кровати. Орофаг с трудом открыл глаза и не сдержал стона боли от столь простого движения.       — Лежи и не дёргайся, — голос каукарэльде не предвещал ничего хорошего. — Ты уже достаточно нагеройствовал в зале.       — Иди в тьму, Сэй, — он с трудом шевелил губами.       — С удовольствием, но тогда ты умрёшь.       — Да... уж лучше смерть... чем... твоя... помощь, — Орофаг закрыл глаза, проваливаясь в беспамятство.       — Глупец, — фыркнула она.       Майа вернулась с горшочком мази и осторожно начала смазывать его раны. Физическая боль пройдёт, а вот то, что Повелитель сотворил с его сознанием... Она покачала головой. Это просто так не уйдёт.       Дождавшись, когда он окончательно провалится в подобие сна, она проникла в его разум. Но закрыться не успела — и на каукарэльде обрушилась волна нестерпимой боли. Сэйян охнула, закусив губу до крови.       Попробовала успокоить и уговорить его ускользнуть от боли в грёзы. Со всей осторожностью, на которую была способна, находила образы, которые приносили ему покой и умиротворенность, — те, что могли унять боль и ненависть. Помогла зацепиться за воспоминания и отгородиться от мучительной реальности.       Нашла! Двое нолдор занимали большую часть — эльфийку она видела в темнице в Сэркадор, а вот нолдо там не было. Потом образ сменился: девушка с тёмными каштановыми волосами. По тому, как её дразнил Орофаг, было ясно, что это его сестра.       Сэйян ласково коснулась его сознания, призывая заглянуть за ту дверь, где жили воспоминания о друзьях, о доме. Это должно было помочь ему восстановить силы. 239-й год       Ночью выпал снег.       Прошло пять лет, как он назвал это место своим новым домом. Казалось, вся его жизнь состояла из побегов.       Сначала он сбежал из дома и чуть не погиб в лесу. Потом вернулся, но спустя несколько недель снова сбежал. В Рохане он решил, что нашёл свой новый дом, но и там не задержался надолго.       Он хотел бы назвать маленький дом в лесу своим, но не мог.       Это был дом, в котором он жил пять лет, где чувствовал себя на своём месте. Но он не был его.       ...За месяц эльф привык к присутствию человека в своём доме. Смирился и с решением Лэйхэ взять мальчишку с собой.       Орофаг подолгу наблюдал, как в небольшой зале по вечерам Тэллар и Лэйхэ фехтуют, дивясь тому, с какой грацией они двигаются. Колющие удары, лёгкие неслышные шаги, звон встречающихся лезвий — так, словно это не поединок. Он заметил, что они «танцуют с мечами», как он прозвал про себя их тренировки, через день. Один день — мечи, другой — кинжалы. И видя, как быстро и смертельно точно мелькает оружие в их руках, он понимал, что эльфы были правы: пожелай эльдар отомстить, любая деревня будет вырезана меньше, чем за час. Пожелай они уничтожить людей — и тех эльфов, что осталось, хватит, чтобы уничтожить любой город: тихо, бесшумно напав ночью. Ни одна стража не остановит таких воинов. Он часто наблюдал за стражами в Минас-Тирите и Итилиене — лучшие из лучших. А уж охрана короля, элитные воины Государя Эллеторна... Наблюдая, как Лэйхэ и Тэл, улыбаясь и смеясь, кружатся в пляске смерти, он представлял, что их двоих хватит, чтобы убить короля. Если бы они хоть раз ответили на обвинения Рохана, конунг бы не прожил и месяца.       Он часто представлял, что могли сделать эльфы, будь они хоть на каплю так же подлы, как люди.       ...Бесшумные тени скользят вдоль стены — ни шорох травы, ни колебания ветра не выдают их. И кажется, что они сами быстры и легки как ветер. Один лёгкий взмах — и стража у внешних ворот падает в траву, а тени, не проронив ни слова, бросают кинжалы с пояса, убирая остальных. И та же участь ждёт стражей у покоев конунга.       Или луки...       Орофаг помнил рассказы деда о том, как далеко видят эльфы, и как их стрелы попадают в цель. Эльфу достаточно прицелиться — и король упадёт, схватившись за горло или грудь.       Нет, если бы эльдар хотели уничтожить людей, они бы не прятались в лесу. Они бы это сделали.       Он смотрел, как Тэллар творил, запершись в мастерской. Из-под его рук выходили необыкновенные украшения.       Тэллар и Лэйхэ часто обходили свой лес. Иногда брали лошадей, но чаще уходили пешком, не оставляя следов на снегу. Исчезали тёмным предрассветным утром со своим верным волком.       Орофаг тратил время на чтение книг. Фолианты с рунами он не понимал, но по тому, как был написан текст, догадывался, что это песни и стихи.       Порывы холодного ветра, как плетью, хлестнули по лицу. Стража, нёсшая дозор, лишь плотнее закуталась в плащи, пряча лица в меховых воротниках.       Он продолжал сидеть, прислонившись к стене.       — ...А как тебе такое, Тэл? — Орофаг спускался в каминную залу, когда услышал голоса вернувшихся эльфов.       — Хм, Лэй, ты уверена, что такое можно петь при короле?       — Я обещала закончить эту песню.       — А сама Морниэль закончить не может?       — Тэл, в этом вся суть...       — Тогда попробуй во-от так...       Орофаг заглянул в залу и увидел доселе невиданную картину: Тэллар сидел на подушке у камина, прислонившись спиной к креслу, Лэйхэ лежала на шкуре, положив голову ему на колени, и размахивала пергаментом и пером. Тэллар выхватил лист и что-то быстро написал, нолдэ расхохоталась, увидев добавление.       — Тогда нас точно выгонят с этого пира.       — Тяжела доля менестреля, — улыбнулся нолдо и поставил ей на нос чернильную кляксу.       — Благодарю, gwador, теперь я похожа на менестрелей атани, — наморщила нос эльфка и в отместку нарисовала такую же кляксу на лице нолдо.       Орофаг так и стоял, разинув рот, наблюдая столь неуместное, как ему казалось, ребячество.       — Орофаг, — Тэл наконец обратил на него внимание, хоть и знал, что мальчик наблюдает уже некоторое время. — Проходи, не стой в дверях.       В залу вбежал Нар и улёгся рядом с нолдор. Каждый раз, когда Орофаг оказывался рядом с ними, волк появлялся как из-под земли, словно оберегая обоих от человека...       — ...Лэй... — нежный и мягкий голос, ласковый шёпот, словно тихий ручей прозрачного родника. Именно таким казался голос Тэла, когда он называл её «Лэй», а не «Лэйхэ». — Возьми лук...       — Тэл, ты же знаешь...       — Лэй, прошу тебя.       — Хорошо, я возьму его.       Лёгкое касание пальцев, когда она принимает оружие из его рук. Столь мимолётное, что чудится, будто показалось. Тэл подсаживает её в седло и так же мимолётно гладит её пальцы, прежде чем отпустить.       — До праздника лета, Лэй.       — До праздника лета, meldo, — улыбается она.       — Норо лим, Морэ... Береги её, — нолдо легонько хлопает по хребту коня.       И в её глазах сидящий рядом Орофаг видит тревогу, тень страха за Тэллара.       «Дурак, какой же я дурак! — горько рассмеялся он, и холодный ветер заглушил его смех. — "Мельдо" на языке эльдар — "возлюбленный", она сама учила меня синдарину».       «"Мельдо" на языке изгнанников — "друг"», — про себя добавляет огромная летучая мышь, обнявшая крыльями небольшую башню.       Тхаолинтэ был для неё милой игрушкой, Орофаг стал чем-то большим. То ли из-за своего упрямства, то ли оттого, что он напоминал ей того, кого она знала много веков назад.       Она сидит в своём обличье. Мало кто знает, что приняв его, она становится не меньше, чем великий Торондор, орёл Манвэ Сулимо.       Он стал чаще видеть кошмары. После того, как Калраннон выпотрошил его сознание, он стал видеть её смерть. И потому многие ночи проводил на стене крепости. Сэйян знала, что майа открыл самую дальнюю дверь в сознание мальчика — ту, куда Орофаг боялся заглядывать с момента штурма.       Смертью был он сам.       Он не понимал, почему каждую ночь ему приходится спускаться в подвал разрушенной крепости... И там, в темнице, смотреть в серебряные глаза черноволосой эльфийки. В её глазах он видит презрение — чаще всего она смеётся и издевательски напоминает ему о его заблуждениях.       «...Неужели ты думал, что я буду любить тебя, смертный?»       «...Высоко метишь, мальчик. Ты был не более, чем милым развлечением от скуки... Я спасла твою жизнь из жалости... Ты был таким глупым».       «...Ты верил, что я смогу тебя полюбить? Глупый детёныш... Твоя жизнь — лишь пламя свечи. Я не успею оглянуться, как ты состаришься и умрешь...»       «...Ты полагал, что я, нолдо из дома Феанора, опущусь до связи с человеком? Да ещё с тем, чья семья являлась подданными Врага?»       «...Даже бессмертным порой может наскучить постоянство... Мне лишь стоило щёлкнуть пальцами, и ты был рядом, как верный пёс...»       И в какой-то момент, ближе к рассвету, он более не выдерживает этих издёвок. Память или морок показывают ему картины, которые были и не были: она и Тэл на ярмарке, на эльфийских праздниках, в их доме. Он вспоминает каждый момент между ними — мимолётные взгляды, таинственные улыбки, неизвестные слова...       И тогда он убивает её.       Обычно мечом, но иногда... И эти моменты пугают его ещё больше: он смотрит в её глаза и понимает, что её сознание, её жизнь в его ладонях. И тогда он медленно сжимает ладонь в кулак, раздавливая и заставляя кричать от боли. Он добивается того, что она молит о пощаде, — и убивает её... Но перед этим чувствует, словно его самого тянет в чёрную пропасть.       В такие ночи в крепости слышат страшный одинокий вой. И Сэйян проклинает своего Повелителя за эту жестокость, и каждый день просит его остановить морок.       И так в течение месяца, пока сам Орофаг не проваливается в ту бездну, что создал Калраннон, не в силах выносить кошмары и обычную физическую усталость.       — Ты доволен, сволочь? Всего добился? Может добавишь, ты ведь любишь унижать тех, кто слабее.       — Хватит Сэйян, мне надоело выслушивать твои оскорбления!       — Что он тебе сделал, Калраннон? Эльфа отпустил? А я одного из них убила. Так какого Моргота ты на него набросился?       — Он отпустил без моего позволения!       — Ах да, ты же наш Бог. Шаг влево — запрет, шаг в право — побег, прыжок на месте — попытка улететь. И дышать без позволения тоже нельзя! Всё пытаешься Гортхаура превзойти. Так я тебя огорчу, не превзойдёшь. Он хотя бы умел вызывать уважение не только у своих людей, но и врагов. А ты ничего, кроме презрения и страха, у них не вызываешь!       Сквозь сон он услышал шлепок пощёчины и вскрик Сэйян... И заставил себя открыть глаза.       Всё плыло. Он с трудом различил силуэт каукарэльде, и потом его закрутило в чужой боли. Он оказался посередине поединка двух воль, двух майар, пытавшихся сломать друг друга. Темнота затягивала его, он оказался в царстве ненависти — лютой, жгучей, от которой судорогой сводит пальцы рук и перехватывает горло. Слепой, яростной ненависти. Эта сила скрутила его как куклу, и он закричал...       Сэйян, опираясь о стену, дошла до кровати и упала рядом с Орофагом, не в силах помочь себе или ему. Только положила голову на его грудь и закрыла глаза, проваливаясь в сон. Несколько часов спустя он пришёл в себя. Осторожно, стараясь не потревожить каукарэльде, попытался сесть и понял, что столь простое движение ему не под силу. Он вспомнил всё, чему его учили Лэйхэ и Тэл, и осторожно коснулся её сознания. У него не было сил помочь ей. Всё, что он мог сделать, — это успокоить. Он баюкал её, как ребёнка, помаленьку замечая, что дыхание Сэйян выровнялось, а пальцы больше не сжимают край его рубахи... Но что-то было не так.       — ...Только когда я умираю... И если тебя это утешит, Ори... я никогда не попрошу её у тебя.       — ...Если будешь подыхать, позволю... Но не раньше!       — Проклятье!       Выругавшись, он расстегнул ворот рубахи. Каукарэльде с трудом открыла глаза — всё сливалось, но нависающего над ней Орофага она опознала.       — Орофаг... Я...       — Сам знаю. Сесть можешь?       Она неуверенно кивнула. Ему показалось или за дверью кто-то был? Знакомые за последний месяц шаги...       — Рыська! — крикнул он.       Дверь распахнулась, и роханка вбежала в его комнату. Да так и замерла, не дойдя до постели. Вид каукарэльде её напугал — бледная, в полуразорванной одежде, лицо в шрамах... Или нет?       — Прекрати смотреть, — вывел её из ступора голос Орофага. — Лучше помоги мне её поднять.       Каукарэльде была без сознания. Рыська села и подняла, поддерживая её в сидячем положение. Орофаг дополз до неё с трудом — кто из них выглядел хуже, оценить было трудно.       — Орофаг... Это ты её?.. Она тебя? За что?       — Это твой Повелитель — за то, что она помогла мне. И тявкнула на своего хозяина. Он, знаешь ли, любит, когда ему подчиняются, но не восстают. Ближе.       Рыська послушно подтащила бесчувственную женщину. Орофаг, протянув руки, прижал Сэйян к себе, положив её голову на своё плечо.       — Спасибо за помощь, Рысь. Теперь уходи... лучше как можно дальше.       — Повелитель... Он никого не пускает... И ему плохо, Орофаг...       — Переживёт, — отрезал Волк. — Уходи!       Роханка кивнула. Что бы он ни собирался делать, видеть она это не хотела.       Как только Рыська вышла, каукарэльде снова очнулась:       — Я умираю, Орофаг.       — Заладила ты со своим «умираю», глаза открой.       Сэйян повиновалась, заметив, что теперь она почти висит на Орофаге, а голова лежит на его обнажённом плече.       — Уверен, Ори?       — Сделай милость, закончи уж побыстрее.       Она потянулась к нему — губы на его шее, казалось, ласкали кожу, потом исчезли. Орофаг мысленно поблагодарил её за то, что клыки она выпустила не при нём. Укус был похож на удар стрелы — больно несколько секунд, потом боль притупляется... Хуже было то, что губы, высасывающие из него силу и кровь, приносили страшное, невозможное наслаждение. Уже не он держал её, а она поддерживала его, пока он не упал на кровать. Красная струйка текла по его шее. Каукарэльде — окрепшая, не нуждающаяся больше в крови, — быстро перевязала рану.       — Х-холодно... — зубы Орофага выбивали дробь. — Принеси вина... или эля.       — Ничего нету, а погреб уже закрыт...       — Х-хреново. — Он мёрз, страшно мёрз. — Вино от потери крови... помогает.       Тёплые руки скользнули под его рубаху.       — Издеваешься, Сэй?       — Почему? Тебе же холодно.       — Но не прямо же сейчас.       — Расслабься, Ори. Я тебя согрею. Драуг так всегда был готов дать мне крови, именно ради продолжения... — улыбнулась каукарэльде.       Он дрожал от её прикосновений. Потом, закусив губу, сдерживал стоны. Закончив, она скользнула под одеяло, тихо вздохнула и, крепко обняв его, погрузилась в обычный спокойный сон.       Ему, однако, было не так легко. Он дал ей кровь — за что? За то, что вмешалась и помогла ему после взбучки Каллранона? Нет. За то, что пострадала из-за него? Да, пожалуй такое оправдание подойдёт.       «Помоги мне, Тэл... Чистым Пламенем и Солнцем молю, помоги мне», — прошептал он в надежде, что нолдо, где бы сейчас ни был, его услышал.       Откинувшись на подушку, Орофаг закрыл глаза, моля Валар, чтобы боль ушла. Ему грезилось, что эльф рядом. Он готов был поклясться, что боль ушла после того, как Тэл что-то пропел. И, проваливаясь в беспокойный сон, услышал:       «Sulime, Laimaril. Я рядом. И я жду тебя...»