Во благо

Николасу удаётся ранить ещё двоих прежде, чем подстрелили его самого. Шипя сквозь зубы, он пытается перенести вес на целую ногу; следующий выстрел заставляет его отскочить, и он нелепо падает, перехватывая на лету пистолет, но очередная пуля разносит его на осколки прямо у него в руке. Вольфвуд замирает, с трудом переводя дыхание. Лучше временно не привлекать к себе внимания: странно даже, что его до сих пор не прихлопнули. Медленно, очень медленно он отползает к стене: за ним наблюдают, но не трогают. Ваш не пошевелился за это время; он стоит на коленях, низко опустив голову, упираясь ладонями в пол. Я знаю, что у тебя есть план, — Николас осматривает членов враждебной группировки, прикидывая возможность неожиданной атаки. Все они как будто забыли о нём, а зря, потому что он всегда носит с собой запасной ствол. И не один. И даже не два. — Потому что если это не так, мне придётся придумать его самому, и гарантирую, он тебе не понравится. Ты ещё будешь о нём жалеть, уж я-то тебя знаю… — Я знаю тебя, Ваш Паникёр. Слова принадлежали крепкому седоволосому мужчине — он здесь главный, не иначе. — Ты убил мою дочь. Что он только что сказал? Вольфвуд нервно дёргается, потому что этого не может быть. Только если случайно, в пылу борьбы… Но нет, Ваш слишком осторожен, он бы не допустил этого. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Медленно, очень медленно Николас нащупывает рукоятку у себя за поясом. — Она находилась в том городе, Июле, когда ты стёр его с лица земли. Никто в Июле не погиб! — хочется закричать священнику. — Зато сколько умерло после? Сколько? Сколько? Сколько? — Я нашёл её в пустыне. Раздетой. И мёртвой. Я знаю, что она умирала долго. Ты тоже будешь долго умирать. Первый выстрел попадает Вашу в плечо. Пальцы Николаса смыкаются на холодном металле. Ещё рано, нужно дождаться, пока они полностью не обратят своё внимание на жертву. — Хорошая получилась ловушка? Стоило лишь пустить слух о том, что реактор отравляет землю отходами, и ты примчался. Пытаешься искупить прошлые грехи? Что ж, раз ты такой щепетильный, мы никого не тронем больше, даже твоего дружка, хотя он помогал тебе убивать моих людей. — Никто из них не мёртв, — это Ваш. Он говорит виновато, не поднимая головы. Чёртов идиот, дерись! — Довольно. Мертвы или не мертвы — какая разница? Это всего лишь ничтожный процент твоих жертв. Второй выстрел заставляет Ваша упасть на локти. Из своего угла Вольфвуд не видит, где заканчивается красный плащ и начинается красная лужа под ним. Кто-то смеётся; этот звук многократно отдаётся от стен и кажется ещё более зловещим, чем он есть. Николас неслышно встаёт на одно колено, чтобы легче было прицеливаться, и начинает обратный отсчёт от пяти. На «три» раздаётся очередной выстрел, и Вольфвуду даже кажется, что это он преждевременно спустил курок случайной дрожью, но тут Ваш медленно, почти плавно опрокидывается на спину. О, проклятье, он ведь ещё жив? Да, он кашляет; пальцы в перчатках скребут по полу. А ещё как будто бы плачет —, но не от боли. Захлёбываясь в собственной крови, он жалеет этого сумасшедшего психа и его истерзанную дочку. И становится совершенно очевидно, что у него и вправду нет никакого плана, что он не вскочит вдруг, не сделает какой-нибудь очередной финт ушами и не сбежит. Николас действует быстро, обезвреживая уцелевших охранников, и каждый раз, когда он стреляет, то слышит голос Ваша «никто из них не мёртв», и рука как будто бы сама направляет пулю не в жизненно важные органы. Хозяину он проделывает дырку в плече — симметрично той, которую он оставил в плаще Ваша. Тот отшатывается, кричит и перехватывает своё оружие в другую руку, чтобы добить того, ради кого он и устроил всю эту заварушку. Он не смеет трогать его, не смеет. Он не имеет права убить этого странного пришельца из другого мира, его лучшего друга, его… Николас направляет дуло прямиком в чужой лоб. Ваш приподнимает голову и смотрит на него, смотрит, смотрит, умоляя пощадить обезумевшего от горя родителя. И кто ещё из них безумец? Вольфвуду действительно совсем не обязательно делать смертельный выстрел, но он больше не может бороться с этим желанием отомстить за то, что он покусился на… Указательный палец совершает едва заметное движение. Стрелять в две тысячи тридцать первый раз так же легко, как в две тысячи тридцатый.