Во благо

Этот пришелец невероятно тяжёлый. Николас тащит его, перехватив под мышки, медленно волочит прочь; на валяющиеся вокруг тела он не обращает никакого внимания — умереть они не умрут, ну, а если всё-таки истекут кровью, то пусть. Он уверяет себя, что это не его проблемы. Только один раз кто-то, завозившись, пытается выстрелить Вольфвуду в спину и получает удар по голове прежде, чем успевает прицелиться. Всего лишь удар — не пулю, которую Николас всадил в ещё одну голову не более пяти минут назад. Её обладатель сейчас таращится в потолок, и глядя на его остекленевшие глаза и ошмётки мозга, приклеившиеся к краям раскуроченной раны, Николас очень хочет испытать что-то, хотя бы отдалённо напоминающее жалость. Но её нет. Более того, спустить курок на этот раз оказалось неожиданно легко. (Всё из-за тебя, Ваш). Может ли случиться так, что, будучи слишком идеальным, он не делает остальных лучше своим примером, а, наоборот, заставляет почувствовать себя недостойными, жалкими? Нельзя заставлять людей чувствовать себя жалкими; это озлобляет, это заставляет совершать ужасные вещи. Но я знаю, что ты хотел как лучше. Ты всегда искренне хочешь как лучше. За это я тебя и люблю. Стоп, что? Здание остаётся позади. Вокруг тихо; даже странно, что ещё ни один из уцелевших работников не поднял переполох. Но это обязательно произойдет, и весь город опять будет кричать о том, что кровожадный и безжалостный Человек-Ураган вновь появился в их тихом пристанище, чтобы убивать. (И это несмотря на то, что никто не умер). Но всё равно: лучше бы убраться из этого места подальше. Николас направляется к дому, в котором жил и работал вот уже несколько последних месяцев. Очаровательная семья, многодетная и нуждающаяся. Вольфвуд часто помогает таким: работает за крышу над головой, учит детишек уму-разуму. Потому что действительно хочет этого или потому что считает это подобающим своему сану? Ещё недавно он повздорил бы с любым, кто усомнился в искренности его намерений, но сейчас — сейчас он и сам в них не так уж уверен. Это снова из-за тебя, Ваш. Ты как-то раз упрекнул меня в том, что я не похож на настоящего священника, и я тогда здорово разозлился на тебя. Наверное, мы всегда злимся на собеседника, когда чувствуем в его словах долю правды. Если я священник, то как называть тебя? Ангелом, спустившимся с неба? Такие мысли теснятся в голове у Николаса, пока он шаг за шагом отмеряет путь в безопасность: странные, почти до безумия, и отчасти пафосные, но ему почти не стыдно. Виновник их появления не шевелится; теперь он совсем обмяк, но ещё недавно Вольфвуду казалось, что он лишь притворяется, что находится в бессознательном состоянии. Сразу после того, как Николас выстрелил, он замер, почти окаменел, не открывая глаз ни на какие увещевания. Так и не поняв, притворяется он или правда впал в какой-то транс, священник решил разобраться с этим в более подходящем месте, куда он двигался уже больше двух часов. Руки у Вольфвуда онемели, спина начинала болеть от напряжения. Ваш нёс бы его на своих плечах так долго, как это понадобилось бы, и он поступит так же. И всё-таки Николас останавливается передохнуть ненадолго: плюхается прямо на песок, положив голову товарища себе на колени. Морщится, расстёгивая несколько верхних пуговиц на костюме Ваша. По крайней мере, кровь почти не течёт; всем остальным он займётся позже. Он может умереть, — думает он. Сверхъестественно ловкий, неуязвимый, недосягаемый, он может умереть сейчас. Вольфвуду кажется, что теперь он понимает, почему не испытывал жалости, почему ненавидел так сильно: потому что нельзя так просто взять и уничтожить этого уникального, неповторимого не-человека. Возможно, так жалеют последнего представителя какого-нибудь редкого вида, так тщательно оберегают последний росток на месте бывшего оазиса. Но только ли в этом дело? Сам Ваш, конечно же, не оценил этого поступка, и это ещё мягко сказано. Но Николас будет стоять на своём до конца, он докажет, что прав хотя бы отчасти, что жизнь того, кого он держит сейчас в своих руках гораздо дороже, чем любая другая. А пока он просто снова поднимается и двигается дальше. Шаг, затем другой, затем третий.