Jus primae noctis

Мне не страшно безумие мое, Мой дикий разум не меня пугает. Других! Мой нрав их раздражает, И берегут они спокойствие свое! Его они и холят и лелеют, Над ним трясутся, без него болеют, А я над ними от души смеюсь. Мое безумие, тебя я не боюсь! Эйприл Дей

- Самое яркое воспоминание о детстве… Даже и не знаю, с чего начать. Детство свое я провела среди пыльных фолиантов и гигантских талмудов. Впрочем, вы и сами это знаете. Не верю в то, что мой многоуважаемый дядюшка не прислал вам копию моей биографии. Однако все же, несмотря на пуританские нравы моей семьи, были в моем прошлом светлые моменты. Lux in tenebris* в полном понимании этого высказывания. Например, я до сих пор нежно лелею свои воспоминания об играх в огромном яблоневом саду. Там было так красиво… Развесистые кроны деревьев, в которых щебетали невидимые глазу иволги, в дуплах чирикали лазоревки, а где-то наверху каркали черные вороны. Большинство птиц были специально привезены дядей и регулярно подкармливались, чтобы сохранить антураж райского уголка, этакого последнего оплота прекрасного на этой Земле. По краям дорожек росли амарантовые и вайдовые гортензии, магово-гуляфные дицентры и многочисленные гиацинты цвета Марии Луизы. Но гордостью дядюшки была цветущая японская вишня, сакура. Когда все деревья начинали цвести весной, она была несомненной королевой, венцом всего сада. Так что детство запомнилось мне не только библиотекой, но и потрясающей окружающей меня флорой и фауной. Помнится, когда мне было года три, дядя подарил мне настоящего ручного беркута. Вначале птенец был маленьким и постоянно пищал, приходилось кормить его чуть ли не каждые три часа сырым мясом, но не было и случая, чтобы он укусил меня или поцарапал. Уже через полгода беркут стал чуть ли не больше меня самой, но мы с ним чувствовали необыкновенное единство: орел, видимо, думал, что я его мама и, неуклюже переваливаясь, бегал за мной по земле. Это было так забавно! Правда, из-за этого он начал позже остальных летать. Я назвала его Аяксом. Вспоминая свои игры, хочется отметить, что куклы я не любила, а предпочитала проводить время либо с Аяксом, либо с другими детьми. Помнится, дядюшка специально отбирал лучших из лучших, дабы я с младенчества была окружена лишь подобающим обществом. Эх, чопорные, избалованные детки! Как они мне были скучны! Я ощущала себя юным Лермонтовым на Кавказе, которому Арсеньева подбирала компанию. Изначально я любила играть в «соколиную охоту», где в роли сокола выступал мой беркут. Дети часто приносили с собой мышей или кроликов, потом мы раззадоривали их и отпускали, после с восторгом наблюдая, как спикировавший орел разрывает зверюшек на части и пожирает их внутренности. Потом об этом прознали родители моего окружения и нажаловались моему дяде. Игры пришлось прекратить. И тогда я придумала себе новые забавы. Несмотря на то, что я всегда была интровертом, дядюшка всегда приучал меня к светской жизни, и поэтому меня всегда окружало не менее десяти-пятнадцати ребят. И между ними я плела сеть интриг, проводила тонкие психологические манипуляции – как раз таки в четыре года я увлеклась книгами, в которых говорилось о контроле над разумом, - и дети слепо следовали за мной, подчиняясь каждому моему слову. Беспомощные и преданные, как слепые ягнята, они не понимали, что соколиная охота теперь ведется на них. Нейролингвистическое программирование… Оно захватило меня. Наверное, за всю свою жизнь я не ощущала большего душевного подъема. Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно. Я закончила свои эксперименты слишком поздно, тогда уже случилось непоправимое. Один мальчик сошел с ума, его мозг не выдержал и он впал в кататонический ступор. Он умер потом. Через год. Просто уснул и не проснулся. Не жалею об этом. Конечно, вся история весьма прискорбна, но это мой гарант, что я не допущу более подобных ошибок. Я была неразумным ребенком, заигравшимся во власть. Но мы отвлеклись от основной темы. Один из тех моментов, которые словно впечатались в мой разум. Мне пять лет. Я одета в бериллового цвета платье, с черным поясом и в черные лакированные туфли. Мои волосы распущены, но на самой макушке кожу придавливает бархатный обруч. Я качаюсь на качелях, держа в руках цепи от них. Железо холодное и неприятно леденит пальцы. Уже осень. Листья вокруг желтые, бурые и оранжевые. Небо затянуто тучами, где-то вдалеке уже слышны раскаты грома. Но я не боюсь гроз. И внезапно я осознаю, что вот оно – счастье. Вот сейчас я абсолютно счастлива. Мне ничего не надо, у меня все есть. Все желания исполнены, страхи побеждены. Я еще тогда подумала, что надо бы обязательно запомнить этот миг до самых незначительных мелочей. Потому что такого больше не повторится. И мысль такая еще была: в конце должно быть также. Умереть нужно тогда, когда вновь достигнешь этого состояния. Вот такая вот детская наивная мечта. Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая. Не спорю. А теперь, если вы не против, я перейду к другому своему воспоминанию из своей биографии, тому, о котором мне хотелось бы забыть, но я обязана помнить…

*** Обычное мнение о безумии обманчиво: человек теряет вовсе не логику; он теряет все, кроме логики. Гилберт Честертон

Ангелина. Когда она вошла в класс я поняла, что пропала. Дыхание сбилось, в глазах потемнело, в животе приятно потянуло. Она была такой холодной, холеной и гордой. В темных очках, деловом черном костюме и шелковых перчатках. Как Миранда Пристли из «Дьявол носит Prada». Нет, лучше. Снежная королева. Белая кожа с тонкими голубоватыми венками на шее и висках, серебристо-платиновые волосы, убранные в аккуратный пучок, худощавая фигура, длинные ноги, обутые в идеально чистые туфли на платформе и тончайшей шпильке. Невольно я ощутила жгучую зависть. Не уж то и вправду носит «Prada»? Потом взгляд перешел на лицо. Оно тоже было крайне аккуратным и аристократическим: точеные скулы, светло-розовые губы, не тонкие, но брезгливо поджатые, презрительно изогнутые темно-серые брови. Глаз видно не было. И тут она заговорила. Этот низкий глубокий шелестящий тембр окончательно покорил меня, он словно бы резонировал в моем позвоночнике, распространяя болезненные импульсы удовольствия в низ живота. Я облизнула вмиг пересохшие губы и плотнее сомкнула колени. Сосредоточившись на собственных ощущениях, я упустила момент, когда новенькая села. По счастливой случайности, она заняла место слева от меня. Я тут же постаралась вступить с ней в диалог и, несмотря на явную застенчивость девушки, я сумела выяснить пару фактов, в частности уточнить ее имя – Ламия. Такое необычное, загадочное и… подходящее. Я нервничала, когда находилась с ней рядом, более того, она внушала мне непреодолимый трепет и уважение. Я боялась выдать свое возбуждение и спугнуть ее. И все же я попыталась продолжить разговор: - Кстати, а сколько тебе лет? Ты выглядишь младше нас. Альбиноска усмехнулась и заправила за ухо выбившуюся прядь. Кому-то она могла показаться надменной, но лично меня каждое ее движение потихоньку сводило с ума. - Да, ты права. Мне четырнадцать лет. А тебе, как я полагаю, шестнадцать? – холодный шелестящий шепот заставил меня содрогнуться и сжать бедра от невыносимого желания. Это было очень странное чувство: так желать кого-то и не получать. Такого случая на моей памяти еще не было. Обычно, если меня, как сейчас, сковывало моя жажда, я просто шла в туалет с кем-либо из одноклассников и утоляла ее. В крайнем случае, действовала сама, в том же самом туалете. Боюсь, что в этот раз придется пойти по второму пути. Я обвела взглядом своих одноклассников. Многие любили меня и почитали, но интересно, были ли у них схожие чувства, если бы они знали о моей ориентации? Очень сомневаюсь. - Верно. А ты будешь жить в общежитии? – господи, умоляю, пускай ее поселят рядом со мной! Моя соседка с этого года училась в другой школе и койка пустовала. Но мои ожидания не оправдались. - Я буду жить в отдельной комнате, насколько я понимаю, в корпусе номер тринадцать, - лицо говорившей было абсолютно безэмоциональным, но мне оно казалось совершенным ликом ангела: столь же отчужденным и возвышенным. Но ее слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. - В тринадцатом? Да там же только избранные живут – те, кто… ну я даже не знаю! Те, кто выслужились перед школой, как идеальные старосты, ну или просто мега-отличники! Мы с ребятами даже думали, что чтобы там жить надо душу продать – ну ведь типа число тринадцать – проклятое, - возбужденно заголосила я, перекрыв удивлением свою нервозность, - еще никогда новичков там не селили! Ламия скромно усмехнулась и скрестила руки на груди, откинувшись на стуле назад. - Надо же, какие вы тут суеверные… А в ответ на твой невысказанный вопрос скажу: щедрое пожертвование моего дяди в копилку Академии и мои участия в олимпиадах выдали мне карт-бланш, - и девушка таинственно поправив очки, отвернулась к окну. Это было все, конечно, очень мило. Вопрос только один – что такое «карт-бланш»?

*** Что такое разум? Безумие всех. Что такое безумие? Разум одного. Карл Бёрне

Прозвенела противная трель звонка, и мои будущие одноклассники вскочили с мест и сломя голову унеслись в коридор, едва успев бросить на прощание учителю немыслимо дурацкое «Покедова!». Я думаю, даже не стоить упоминать то, что меня это поразило и вывело из себя. Подозрительно зачесались костяшки рук, и я поняла, что сегодня вечером я опять разобью их в кровь. Я тоже уже собралась уйти, но требовательный оклик Адриана Викторовича заставил меня остановиться. Я подошла к его столу и педагог заговорил: - Ламия… ты не могла бы дать мне список оценок из прошлой школы? – голос был предельно вежлив и беспристрастен. Я хмыкнула. Неужели и из этого горячившегося мальчишки может получиться нечто стоящее? - Конечно, держите, - я протянула ему список и застыла в неподвижной позе. Я хорошо помнила уроки, привитые дядей. Пока взрослые не закончили работать, ты ни вздохом, ни случайным взглядом не должен выдавать своего присутствия и тем самым отвлекать человека от работы. Пока тебе четко не скажут, что ты свободен, ты не имеешь права двинуться с места. Я уважала эти законы и считала их весьма приемлемыми и этически верными. Но Адриан явно не понимал этого и удивленно воззрился на меня. - Что ты застыла, как истукан? Я не английская королева, при мне можно и садиться. Тащи сюда стул, садись, поговорим. Не то, что я была особенно против, я считала, что слово учителя – закон, но я решительно отказывалась понимать о чем, кроме сугубо деловых вопросов, мы можем разговаривать. Но, возможно, это просто стандартный метод подхода к новым ученикам. Возможно. - Да, Ламия, у тебя действительно впечатляющие результаты, - задумчиво протянул мужчина, делая какие-то пометки в журнале, - пожалуй, будет честно, если я скажу, что в жизни не видел подобного человека. - Я польщена, - сухо ответила я, но Адриан внезапно положил ручку и страдальчески вздохнул. - Что-то не так, Адриан Викторович? - Ну, неужели я тебе настолько отвратителен, что ты должна цедить слова сквозь зубы и презрительно усмехаться на каждое сказанное мною слово? – мужчина резко привстал и навис надо мной, я увидела, как шартрезовые глаза злобно щурятся и темнеют до малахитово-изумрудных. Мое сердце испуганно дрогнуло, но я пересилила слабовольное желание отодвинуться подальше. - Я просто считаю, что вы несколько молоды. Возможно, это предрассудок и стереотип, и вы окажетесь просто гениальным преподавателем. Я еще не могу судить не предвзято… но вы должны простить меня за некую долю скептицизма, - четко оттарабанила я и застыла, глядя поверх очков на застывшее буквально в десяти сантиметрах лицо Адриана. По мере произнесения моего монолога я видела, как выражение его глаз меняется, становясь все мягче и оттого прекрасней. Дыхание сбилось. Столь близкое присутствие мужчины, аромат его парфюма, вкупе с шампунем для волос охмеляли, работая совершенным афродизиаком для моих чертовых гормонов. - Сними очки, - мягко попросил педагог, чуть-чуть улыбаясь краем рта, - я не могу разговаривать с человеком, не видя его глаз. Пожалуйста, - быстро добавил он, увидев в моем лице категоричный отказ. Я заколебалась. Ну и что такого в паре минут без защитных стекол? Класс был достаточно малоосвещен, да и за такой короткий срок со мной ничего не могло случиться. - Ну ладно, - сдалась я и, убрав очки, тут же прищурилась от брызнувшей в глаза яркости окружающего мира. А у Адриана глаза даже еще ярче, чем я думала. Просто магический, нереальный, кошачий цвет. Если бы я не видела его глаза так близко, то поклялась бы, что это линзы. Пока я ошалело моргала, как сова, проснувшаяся днем, учитель по-милому улыбнулся, и видимая иллюзия запретности и потаенной страсти исчезла, оставив место обычной дружеской обстановке, какая и должна быть между учителем и ученицей. - У тебя очень красивые глаза, но я вижу, что тебе не комфортно без очков, - как только фраза была произнесена, я быстро надела стекла обратно и пулей вылетела из кабинета, крикнув что-то вроде «До свидания» на прощание. Я летела по коридору с такой скоростью, что не заметила, как врезалась в чье-то мягкое тело. Тело ухнуло и упало на пол. - Ой, простите, пожалуйста! Мне так неловко, - смущенно проговорила я, помогая подняться рыжей кудрявой девчушке, которую сбила с ног. Та попыталась улыбнуться и прощебетала: - Да ничего страшного! Забей! Меня зовут Василиса, я учусь в твоем классе. Ты Ламия, верно?- девушка говорила очень быстро и очень звонко, еще больше усиливая свое сходство с певчей птичкой. - Верно, - медленно протянула я, разглядывая Василису, - а ты куда идешь, если не секрет? - А! К Адриану - я сумку в классе забыла! Но ладно! Еще пообщаемся! – и рыжеволосая быстро упорхнула в сторону кабинета. Я подняла бровь. Я точно помнила, что не видела в классе сумок. Что же забыла там эта фальшиво веселая нервничающая девушка? Это следовало узнать. А сейчас я, поправив очки, быстро поспешила к своему новому дому – корпусу номер тринадцать.