Jus primae noctis

Безумию дарована привилегия говорить правду, никого не оскорбляя. Эразм Роттердамский

Вечный полумрак… Мужчине казалось, что еще чуть-чуть пребывания в этой комнате, и он сойдет с ума. Или убьет эту странную девчонку, сидящую перед ним, и рассказывающую такие безумные вещи. Он чувствовал себя ребенком, оставленным наедине с чудовищем, жутко хотелось захныкать и забиться в самый темный угол лишь при одном взгляде на Ламию. Но врач лишь крепче сжал подлокотники кресла и приготовился слушать рассказ. Девочка, напротив, была абсолютно невозмутима. - К худшему событию своей жизни я по праву отношу смерть моих родителей. Тогда я была еще совсем маленькой, и подробности, к счастью, помнятся мне плохо. Однако, забыть о том, как какие-то люди ликвидировали моего отца и мать, я просто не имею права. Память человека устроена весьма любопытным образом. События незначащие в ней не остаются, а яркие запечатлеваются. Но у памяти также есть и свой защитный механизм. Шок, адреналин, боль – все это не записывается, оставляя своего рода черные дыры в нашем сознании. Я уверена, что вы это знаете. Как знаете и то, что эту, так сказать, амнезию на удивление трудно преодолеть. Но я смогла, хотя, признаюсь честно, с большим трудом и не сразу. Я даже вспомнила мельчайшие подробности внешности убийц. Однако, обо всем по порядку. Это был обычный ужин. Отец, вернувшийся с работы позднее, чем обычно, уплетал бутерброд с колбасой, а мать, всегда тщательно следившая за фигурой, пила йогурт. Я же сидела под диваном, представляя себя каким-то монстром, прячущимся в логове, зарывалась в какие-то лежащие там тряпки и грызла крекер. Даже вкус помню. Соленый такой, с приправами. Сейчас я понимаю, что это был последний день моего детства, того момента, когда я действительно была ребенком, играющим в глупые игры и верящим в сказки. Кстати, именно глупая игра меня и спасла. Я как-то упустила момент, когда в комнату ворвались два вооруженных мужчины и, не говоря ни слова, как-то деловито застрелили родителей, сначала мать, а потом и отца. Действовали они спокойно и расчетливо – явно были профессионалами. Я постаралась спрятаться как можно дальше в тряпки и не издавать ни звука. Они не нашли меня, хотя как мне показалось, особенно и не пытались. Так, для вида, прошлись по комнатам и быстро ушли, не особо горюя о том, что не нашли меня. Это явно были именно убийцы, а не грабители - они ничего не взяли из наших вещей, а когда один из бандитов наклонился, чтобы завязать шнурок, я увидела блеснувшие на руке «Patek Philippe». Они явно не страдали отсутствием денег. Даже после того, как они ушли, я долго лежала на холодном полу и тряслась от ужаса и горя, вглядывалась в остекленевшие глаза родителей и рассматривала расползавшуюся по полу темно-вишневую лужу. Потом я вылезла и посмотрела на трупы. Это уже были не мои родители, и от этого мне становилось чуточку легче. Это были какие-то восковые куклы, измазанные темным жидким вареньем. Я рассмеялась от сравнения. Смех перешел в истерику… Так и не смогла вспомнить, что было дальше. Мне рассказывали, что полицию вызвала соседка, зашедшая отдать дрель и увидевшая, что дверь открыта. Рассказывали, что когда меня вытащили оттуда, я даже не плакала и уже не смялась – казалось, что эмоции просто вымерли на моем лице. Меня как-то быстро отправили к дяде – названому брату моего отца, его самому близкому другу, который согласился стать моим опекуном. Помню, что вначале он необъяснимо испугал меня, хотя причин для паники вроде бы не было. Дядюшка мой – Станислав Матвеевич – был и есть достопочтеннейший джентльмен: чуть поседевшие волосы на висках, всегда идеально уложенные и подстриженные; черный деловой костюм для выхода и нечто вроде персидского халата для дома; доброе, спокойное моложавое лицо с вечно уверенной и необъяснимо мудрой улыбкой, красиво оформленный фигурно вырезанной бородкой рот. Всегда платочек, сложенный треугольником, в верхнем левом кармане. Всегда начищенные туфли. Но сначала он вызывал во мне какой-то первобытный ужас. В его изящных манерах я видела лишь фальшь, а вместо приторной улыбки – оскал. Но он стал моим опекуном, а я была всего лишь малолетней сиротой, и, после недолгих консультаций у психолога и инспектора, я поехала в свой новый дом. После посещения особняка, мне показалось, что я перенеслась в параллельное измерение. Старая трехкомнатная квартира родителей теперь виделась мне столь же маленькой, как и собачья конура. Владения дяди были огромны: пара гектаров земли, отведенной под цветущий сад, и гигантский дом, нет, даже правильнее сказать вилла, стилизованная под замок. Дядюшка был крайне добр ко мне, на время я забыла о своей прежней жизни. Так продолжалось два года. ***

Безумие - это свирепый лев, заключенный в черепе каждого. И нечего с ним воевать. Его достаточно обнаружить и приручить. Но с собственным безумием, как с любым мощным источником, есть риск заиграться: иногда разъяренный лев может напасть на того, кто его приручает. Бернард Вербер

При помощи гуляющих по территории Академии учеников я быстро нашла мне нужный тринадцатый корпус и зашла в довольно небольшое, по меркам этого заведения, здание. Довольно темный коридор, картины на стенах и блестящее полированное половое покрытие были приятны глазу и будоражили воспоминания о доме. За стареньким письменным столом, со стандартной настольной лампой, заваленным книгами и газетами, сидела старушка-вахтерша. Типичный божий одуванчик со своими скелетами в шкафу и роялем в кустах. Цепкий пронизывающий насквозь взгляд светло-серых выцветших глаз из-за роговой оправы очков выдавал человека весьма своеобразного и хитрого, себе на уме. Я, как можно доброжелательнее, улыбнулась. - Здравствуйте. Я новенькая – Романова. - Я знаю, - проскрипела старуха, грозно двигая нижней челюстью, - твои вещи, девочка, уже доставлены. Тебе осталось лишь поставить свою роспись. - Подпись, - автоматически поправила я, рассеянно разглядывая заваленный бумагами стол. Вахтерша пробурчала что-то невразумительное и достала потертый желтоватый список жильцов с их подписями. Их всего-то было человек пять-шесть: фамилии трех мальчиков стояли последними, первые же подписи карга закрывала рукой. Намеренно это было или случайно, выяснять я не стала, но на всякий случай отметила. Получив ключ от комнаты, я учтиво попрощалась с вахтершей и пошла в сторону, видневшейся в отдалении, лестницы. Судя по болтающейся бирке, я только что стала счастливой обладательницей комнаты номер одиннадцать на втором этаже. Здесь было весьма уютно, но мрачновато, хотя последнее утверждение я трактовала скорее как положительное, нежели отрицательное. Все было очень опрятно, чисто, но царившая здесь атмосфера уныния и запустения несколько напрягала. Все здесь было каким-то… заброшенным. Грустью пропитались умные лица на портретах, серели безысходностью небеса на пейзажах, казалось, что одиночество пронизывало все пространство помещения. Невольно возникало ощущение, что будто, кроме меня и полоумной старухи, здесь никого нет. Моя будущая обитель оказалась, на удивление, лучше, чем я представляла. Серебристо-белая гамма была приятна глазу, мебель была в прекрасном состоянии, да и размеры самой комнаты был вполне приличными. Конечно, самым великолепным во всей этой ситуации было то, что жить я буду в гордом одиночестве. Уже вечером я, устав от дневных забот (разбора чемоданов и знакомств с местными гениями), решила принять ванну. Пока набиралась вода, я с наслаждением стянула с себя одежду и встала напротив быстро запотевающего зеркала. Худощавое тело с торчащими ребрами, острыми ключицами и угловатыми тазовыми косточками, почти с полным отсутствием груди и тощими бедрами, не вызывало во мне ничего, кроме отвращения. Нет, я не была одной из тех девушек, что видят в себе только недостатки и нарываются на комплименты. Я не отрицала, что плюсы в моей внешности, несомненно, были, я просто видела в отражении правду. Взгляд медленно и изучающе скользнул от голубоватых жилок на ключице к светло-розовым ореолам сосков, прошелся по косой линии пресса к темной впадине пупка и двинулся ниже: к аккуратно выбритому лобку и темным складкам половых губ, к белоснежным тонким голеням и маленьким ступням. Я потянула заколку, стягивающую волосы, вниз и шелковистая серебряная копна локонов рассыпалась по плечам, словно озаряя мое тело невидимыми лучами. Да, я не красива, но то, что внешность необычна – бесспорно. Именно так говорил мне мой дядюшка. И именно он, этот красивый, представительный и обаятельный, молодой джентльмен, оставил на моих бедрах, ягодицах и спине багровые разводы, рубцы и шрамы. ***

Успех часто бывает единственной видимой разницей между гением и безумием. Пьер Буаст

Два обнаженных тела, плотно сплетенных и прижатых друг к другу, лежали на золотистом покрывале двуспальной кровати. Рыжая девушка, прижавшая щекой к плечу мужчины, задумчиво выводила узоры пальцем на его груди. - Адриан… - Да, голубка? – ласково проворковал мужчина, убирая с лица рыжей прядь волос. - А что мы будем делать, - девушка нервно прикусила губу, - если все откроется? Адриан рассмеялся и лишь покрепче прижал к себе девчушку. После занятий любовью он всегда бывал крайне расслаблен и оптимистичен, ему даже не хотелось и думать о чем-то плохом, однако, требовательное мычание сбоку напомнило, что его собеседница ждет ответа. - Не бойся, пташка, никто не узнает. - Ну… а все же? Настойчивость девушки угнетала, и мужчина, недовольно заерзав, пробормотал: - Просто не думай об этом. Вась, может, сменим тему? – последнее предложение была высказано куда громче и радостнее. Василиса горестно вздохнула. Она совершенно запуталась в их отношениях. Абсолютно непонятны были их роли, ведь, порой, Адриан будто забывал, что ребенок здесь она. Однако рыжая беспрекословно прекратила неприятные любовнику рассуждения и через силу улыбнулась. - Хорошо, милый. Как тебе новая ученица? Брюнет громко фыркнул и закатил глаза. - Ламия–то? Та еще стерва. Будь она старухой, я бы предположил, что у нее недотрах. Причем, хронический. А если бы мы не встречались, и она была бы чуть симпатичнее огородного пугала, я бы сам предложил ей свои услуги. - Адриан! – шутливо обиделась Вася и расхохоталась. - Как тебе не стыдно! А мне она понравилась. Весьма красивая, хоть и замкнутая. А еще очень умная. - Эй, детка, а не влюбилась ли ты часом в эту сучку? Если захочешь втроем, то только скажи. Но альбиноску будешь уламывать сама. - Да пошел ты, извращенец! – и между двумя людьми завязался яростный бой подушками.