Jus primae noctis

Вы можете оставить своё жильё, выгрести и сжечь весь хлам, переехать из трущоб, отречься от собственной матери, купить новую одежду и машину – сменить всё своё окружение. Но что делать мозгу, мечущемуся как мышь в мышеловке? Рэй Брэдбери. "Кукольник".

- Я сочувствую вам, Лэм, - дрожащий голос на секунду стал теплым, - и я искренне рад, что ваш дядя оказался столь любезен, что согласился стать вашим опекуном, - доктор вновь залебезил, чем вызвал почти неощутимое раздражение девочки. - Не стоит говорить мне этих стандартных фраз, милейше прошу. От них за версту тянет ложью, приправленной неумелой лестью, - резко осадила врача альбинос, разминая затекшую спину и хищно щелкнув шеей, вызвав у мужчины чуть ли не суеверный ужас. - Извините… - пролепетал он, но тут же постарался взять себя в руки, зная, насколько девочка ненавидит трусов, - давайте продолжим. Вы как-то говорили, что ваши сексуальные предпочтения из-за вмешательства вашего дяди могли… измениться. Я верно вас понял? - Абсолютно, - сухой тон прозвучал весьма раздраженно, - но вы слегка исковеркали мои высказывания. Я не говорила, что боюсь. Скорее я высказала свое предположение. - Ну так… - врач сделал поощряющее движение рукой, и девушка хмыкнула, закинув ногу на ногу. - Хорошо. Я расскажу. Я думаю, что наклонности у меня были с рождения. Так сказать, заложены в генетическом коде. Я много об этом размышляла. А что, если есть определенный бракованный триплет? А если его можно «починить» и заменить еще в утробе матери? Скольких маньяков, убийц и насильников можно было бы задушить еще на корню! Но это демагогия. Чтобы понять, в чем истоки моего изъяна, я расскажу все с самого начала. Когда дядя стал моим опекуном, первые пару-тройку лет он был очень ласков. Он баловал меня, покупал игрушки, конфеты… ну что там еще делают идеальные родители! Но потом, после случая с нейролингвистическим программированием, он кардинально изменился. Когда дядюшка прознал о моей невольной жертве, он рвал и метал. Тогда он впервые дал мне пощечину и накричал – думаю, не стоит упоминать, в каком я была гневе от такого обращения. Но чувства мне не помогли: ни слезы, ни крики, ни истерики никак не влияли на мое наказание. Порой – лишь усугубляли дело. Теперь дядя самолично взялся за мое воспитание. Строгий этикет, правила поведения и в общем жизни с того момента занимали все мои дни. На малейшее нарушение или ошибку дядюшка назначал мне удары. Он даже особую таблицу составил: неформальное обращение – пощечина, расхлябанный вид – удар плетью, наглое отношение – пять ударов, неповиновение, попытка сбежать, какая-либо еще выходка вроде моих былых игр – двадцать или тридцать ударов, в зависимости от настроения дяди, - голос Ламии был абсолютно безразличным – будто все это происходило не с ней, а с каким-то абстрактным человеком. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Врач нервно заерзал и поправил манжеты. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Мужчина молил Господа, чтобы это побыстрее кончилось. «Боже, пожалуйста, я больше не вынесу… Я повешусь, застрелюсь или выпью яда, но, пожалуйста, молю: прекрати это…» Девочка, даже не обратившая ни малейшего внимания на терзания врача, продолжила: - Лишь один раз я получила «золотую двадцатку». Тогда я думала, что умру, но дядюшка быстро вызвал доверенного ему доктора и меня подлатали. Угроза смерти заставила меня хорошо вызубрить урок. Больше подобных просчетов я не допускала. Так я жила до двенадцати лет двух месяцев и шестнадцати дней. Я выросла, начался менструальный цикл. Я не была испугана или поражена: об этом явлении я знала очень давно, но об этом узнал дядя. Когда все закончилось через несколько дней, он вызвал меня к себе в кабинет. Это была, пожалуй, самая красивая комната в доме – шкура тигра на полу, картины известных живописцев на стенах, везде роскошь и уют… В кабинете, как обычно, сидели его шлюхи: три или четыре, не припомню точно. Одна из них была хорошо знакома мне – постоянная «обслуга» дядюшки, рыжая шалава «Вита», как она себя звала. Все они были полураздеты, но я никак не показала своего раздражения и не позволила своим мыслям отразиться на лице. Это было бы слишком опасно. Я лишь спросила: «Вы звали меня, дядя?» Он усмехнулся и, пригладив волосы, ответил, что я наконец-то научилась хорошим манерам, и подтвердил мои слова. Я поинтересовалась, по какой причине я тут. И дядя ответил: « Ты уже большая девочка, Ламия, и ты стала девушкой, с чем тебя и поздравляю. Настала пора думать о семейной выгоде». Я тихо поблагодарила его, но в это время лихорадочно перебирала варианты. «Что же он имел ввиду?» - думала я. О том, что я унаследую его дело или о политике, или о каких-то его друзьях в Главке? Мое обычно рациональное сознание металось, как львица в клетке. Я рискнула поинтересоваться. «Что вы имеете ввиду, сэр?» - сказала я тогда. Я знала, что дядя любит, когда к нему обращаются именно так, видимо, сказывались годы юности, проведенные в дождливой Англии. Это был великолепный способ смягчить его и дабы не вызвать привыкания и потери эффективности я использовала его крайне редко. Тоже своего рода управление разумом. Дядя мило улыбнулся, и я поежилась, ведь это скорее была не милая ухмылка, а злорадный оскал. «Jus primae noctus. Пришло время. Только помни – претендент должен быть достоин» - я похолодела от этих слов, но одновременно мое сердце забилось в предвкушении. Это было то, чего я так боялась, но и страстно желала. «Дядя» - я помню, мой голос сбился и осип, но я тут же взяла себя в руки, - «Вы сами будете меня обучать»? «Нет – я все же не настолько изверг, насколько ты считаешь. Твоим обучением займутся они» - дядя указал на девушек, - «Знакомься: Кэт, Ирэн, Мари. Виту ты знаешь» У меня словно камень с души упал. Все десять лет я молилась всем известным богам о том, чтобы дядя пощадил меня. Судя по всему, они меня услышали. Вы знаете, что такое «jus primae noctus», а, доктор? Мужчина в ответ лишь покачал головой и Лэм пояснила: - Этот обычай корнями уходит в Средневековье, в Европу. Jus primae noctus – право первой ночи. Изначально, это право феодалов после заключения брака зависимых крестьян провести первую ночь с невестой, лишая ее девственности. Дядя и его семья пронесли этот обычай сквозь века, значительно видоизменив. От лишения девственности, к примеру, там остался лишь призрак. В случае отказа мне прописано пятьдесят плетей и ссылка в детский приют. - Но это дикость! – возмутился доктор, в нем, видимо, взыграла мораль. - Пятьдесят плетей? Но… - Дядя все продумал. Для сравнения: человек теряет сознание после тридцати. - Но… - Дядя все продумал. Приют мне не светит. ***

Безумие и колдовство очень схожи. Кудесник — это художник безумия. Новалис

- Итак, ребята, сегодня мы проходим транспорт в мембранной упаковке. Это очень важная тема, поэтому прошу вас быть внимательными, - Адриан улыбался, как американец, довольный собой и жизнью, он изо всех сил старался не видеть и не чувствовать исходящих от меня флюид скепсиса. По причине крайне плохого зрения, я попросила нашего «классного» классного пересадить меня за первую парту, что он, ерничая и кривляясь, проделал. Это явно не принесло удовольствия ни мне, ни ему, но actum est, ilicet(1) и менять что-либо было поздно. Тем более я действительно обладала умопомрачительно слепыми глазами. Тем временем, Адриан продолжал разглагольствовать. - Поскольку у нас программа несколько другая, чем у других школ, - «тавтология» - мысленно пропела я, - некоторые темы мы будем изучать более углубленно, некоторые – менее. Мы уже мельком затрагивали тему поверхностного аппарата клетки в прошлом году – сейчас проверим, что вы помните, - Адриан, все также широко улыбаясь, отошел от доски и побарабанил пальцами по начерченному рисунку, - что это, ребята? В классе повисло гробовое молчание. Честное слово – было даже слышно мушку, бьющуюся о стекло. Учитель, судя по всему, ожидавший чего-то подобного, просиял еще ярче, когда увидел мою поднятую руку. - Да, Ламия? - На рисунке изображена макропиносома, Адриан Викторович. Я сделала подобный вывод из того, что на рисунке изображена «клатриновая шуба», - заученно оттарабанила я, не глядя на столь раздражающее меня улыбчивое лицо парня. - Все верно, Романова, - и на этом наше общение закончилось. Казалось, что класс в упор не замечает преподавателя – а он и не пытался хоть как-то восстановить дисциплину. Меня это просто выбешивало, но я старалась контролировать себя, хотя с каждой секундой мое терпение истончалось. Адриан задал уже несколько вопросов, но все они повисали в воздухе, в итоге ему приходилось отвечать самому. Преподаватель, судя по его поведению, нисколько не огорченный этим фактом, уже открыл рот, собираясь задать очередной вопрос, но тут я не выдержала. - Интересный способ проведения урока – задавать риторические вопросы. - С чего вы, дорогая Ламия, решили, что мои вопросы – риторические? – беззаботно пропел педагог, но я увидела, как судорожно сжались углы его губ, а пальцы вцепились в легкий свитер. О, наш красавчик зол. Я ощутила азарт и какое-то удовлетворение. - Возможно, я ошибаюсь, если это не так – поправьте меня, но в определении риторического вопроса лежит положение о том, что ответа на него не требуется. Зачем же, в чем же смысл подобных вопросов? – также «мило» улыбаясь, как и краснеющий от гнева Адриан, протянула я. Учитель явно еле сдерживался, чтобы не наорать или не придушить меня на месте. - Дело в том, что никто не знает ответа, - как-то странно прохрипел мужчина, сжимая край свитера. Видимо, представляет, как его пальцы сжимаются на моем горле. Ух-ты, кажется, я нашла слабое место любимчика класса – критика, которая подвергает под сомнение собственное превосходство, прелестно. Не зря, из семи грехов, я считаю гордыню самой большой человеческой слабостью. Весь класс пялился на нас, некоторые – разинув рты, как выброшенные на берег рыбы. Еще бы – такое открытое противодействие! Судя по всему, третий закон Ньютона они тоже не знают. Прекрасно. - Я знаю ответы на все поставленные вами вопросы, - сказала, как отрезала, - я знаю абсолютно все про эндоцитоз и не только! Но вы не обращали на меня внимания. …И тишина. Я сидела словно меж двух огней: холодным недоумением и неприязнью одноклассников и раскаленной добела яростью Адриана – и веселилась. Мне было настолько смешно и хорошо, что хотелось петь. Наверное, какая-то тень усмешки исказила мое лицо, потому что Адриан, резко дернувшись, навис надо мной. - Если ты и выиграла туеву хучу олимпиад, это не дает тебе права дерзить мне и отвечать так, будто делаешь одолжение! – он уже кричал и чем больше мужчина распалялся, тем больше леденела я. И стало так холодно, что иней сковал мои волосы, а на зубах заскрипели снежинки. Всего лишь иллюзорность восприятия. Всего лишь. - А знаете, что дает мне такое право? – тихо прошелестела я в абсолютной тишине. - То, что вы ни разу не учитель. Слышите? Вы – демагог и балагур, и я могу вас понять. Сколько вам лет? Двадцать? Меньше? Больше? Вы – ребенок, которому дали власть! Институт–то вы хотя бы закончили? Вы и сами явно не понимаете ничего из того, что говорите! Вы – ничтожество, - тихим, но не менее яростным тоном заговорила я. Адриан внезапно побледнел и приобрел небольшое сходство с марвеловским Локи: волосы, убранные назад, казались мне почти черными, обсидиановыми; горящие целым калейдоскопом эмоций зеленые глаза, даже ярче, чем обычно; и побледневшая до белого кожа без малейшего изъяна, вроде расширенных пор или недобритой щетины. Пожалуй, именно эта его особенность – по-девичьи гладкие щеки - и придавала ему некой женственности в образе и значительно молодило. Разглядывая его внимательнее, можно было отметить, что он гораздо старше, чем казалось на первый взгляд. Лет двадцать пять-тридцать. Морщинки в углах глаз, жесткая линия губ и какая-то житейская мудрость, усталость в глубине глаз. Это приходит лишь с возрастом. Внезапно, на мою парту грохнулась сумка, и я подпрыгнула от неожиданности, насильно возвращаясь из мира грез в реальность. Передо мной стоял мой портфель, и преподаватель методично скидывал туда мои учебники. Я молчала, душевно ощущая себя виноватой, хотя и не собиралась показывать этого физически. Последняя тетрадь исчезла в недрах сумки. - Пошла прочь. Встретимся у директора. Я все также безмолвно закинула лямку на плечо и вышла. День не задался с самого утра. (1) - Дело закончено, можно расходиться.