Jus primae noctis

Может возникнуть спор, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись. Говорят что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх. Никколо Макиавелли.

Она любила темноту и, в отличие от многих, даже взрослых, людей, наслаждалась ею. Она садилась в кресло, предварительно закрыв все двери и окна, брала бокал с вином и расслабляла вечно напряженный разум. В темноте и тишине гораздо острее становились ощущения: чувствовался легкий аромат корицы, добавленной в напиток, восхитительная гладкость бокала и приятная прохлада кожаного кресла... Подобная сенсорная депривация помогала Ламии собраться с мыслями и хотя бы частично скинуть груз повседневных забот. Но в этот раз мысли девочки были слишком мрачными, чтобы просто отмахнуться от них. Психиатр был мертв – под конец он знал слишком много, да и надоел альбиносу своими постоянными мольбами о сыне. Она решила обойтись без лишней театральности и попросту подмешала яд в кофе профессора. Смерть его была быстрой и более чем естественной: ни один судмедэксперт не придерется к столь банальному диагнозу – внезапный инфаркт миокарды на фоне переживаний по поводу исчезновения сына. Да и его личная anamnesis morbi более чем устраивала девушку: проблемы с сердцем доктор имел с молодости. Тишину нарушил звон цепей, и Ламия вздрогнула, словно очнувшись от сна. К слову о пропавшем сыне. Девочка включила приглушенный свет и посмотрела в угол комнаты. Паренек, прикованный к потолку и висящий на руках, откинул голову назад и глухо застонал. Ламия допила вино, ощутив на языке сладкую горечь, и взяла в руки ритуальный кинжал. Девочка очень любила данное орудие и невольно залюбовалась им – все-таки это было великолепное оружие. На рукояти и гарде были вырезаны латинские и древнегреческие письмена, а в навершии блестел крупный красный бриллиант. Лезвие тоже было испещрено странными, но приятными сердцу Лэм, символами, становившимися видимыми лишь тогда, когда кинжал покроется какой-либо субстанцией – девушка же предпочитала кровь. Человек знающий распознал бы в этом оружии невиданную ценность, невежа позарился бы на камень, не зная, что один клинок стоит их десятка. Безупречное творение. Юноша вновь застонал и задергал головой, взгляд его стал сфокусированным. Ламия же с интересом оглядывала худощавое тело паренька, равнодушно отмечая, что он весьма хорошенький, если не сказать, смазливый. Бледная полупрозрачная голубоватая кожа с просвечивающими венками была покрыта светлыми веснушками. Худая фигура была почти девичьей с красиво выступающими ключицами, ребрами и тазовыми косточками. Его лицо тоже было женственным: большие светло-голубые глаза с длинными медными ресницами, маленький аккуратный нос с небольшой и почти незаметной горбинкой, пухлые розовые изящно изогнутые губы и тонкие рыжие брови. Прическа намекала на причастность юноши к какой-то субкультуре: рваные пряди с красным мелированием подчеркивали практически нереальный лисий оттенок волос паренька. Но самым прекрасным в рыжем были раны, нанесенные кинжалом. Красивые, ровные и смертоносные, от них по телу паренька сбегали темно-бордовые полузасохшие струйки. Под висящим юношей уже накопилась целая лужа. «Хорошо, хоть персидский ковер убрала, дядя бы меня пристрелил», - параллельно отметила девочка, глубоко вдыхая наполненный кровью воздух. - Как тебя зовут? – холодный шелестящий шепот заставил рыжего резко распахнуть полуприкрытые глаза и испуганно воззриться на девочку. Он уже знал, что с ним будет за неотвеченный вопрос. - Рома, - тихо пробормотал паренек, не отводя глаз от лезвия. - Зачем я тебе? - Зачем? – Ламия задумчиво провела пальцем по одной из кровавых дорожек. - Лишь для развлечения. Впрочем, как и ты. Разве не за этим ты пришел в «Эрос»? Кинжал медленно скользнул по груди Романа, рассекая нежную кожу. Мальчишка всхлипнул, и слезы потекли из уголков зажмуренных глаз, однако, несмотря на это, он зло бросил сквозь зубы: - Я пришел туда за наслаждениями, а не за страшной девкой с манией величия. И вообще, я гей. - Но ты же вроде мазохист, - альбинос все также неторопливо разрезала кожу в области груди и живота, - почему же тебе не нравится боль? - Кому она понравится при участии тебя? – юноша презрительно сплюнул. - Ты себя хоть в зеркале видела? Мутант хренов, - от каждого слова в душе девочки что-то надрывалось, а в груди начинал закипать гнев, - белобрысая, рожа перекошенная, ноги – спички кривые, пальцы скрюченные, да еще и в шрамах вся! – распалялся парень, позабыв про боль. - А знаешь, кто ты? Всего лишь. Злая. Мерзкая. Самодовольная. Су… - договорить он не успел, ибо Ламия в ярости воткнула кинжал ему в бедро, и Рома захлебнулся собственным диким воплем. Парень потерял сознание почти сразу же и повис в кандалах, как тряпичная кукла. - А ты всего лишь шмат мяса, умеющий тявкать, - содрогаясь от ледяной ярости, прошипела альбинос, вглядываясь в расслабленное красивое лицо. – Помни: ты моя кукла и, не дай тебе Бог, мне надоест играть в тебя. ***

И всё-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна — женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать — таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина,- подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью её укрощают. Никколо Макиавелли.

Яра скучала. Шел урок физики, и учитель втирал им что-то про термодинамику, откровенно наслаждаясь тупостью своих учеников. Венцеслав Исаакович, обиженный природой и родителями не только за свое имя, но и за внешность, был препротивнейшим человеком и просто ужасным преподавателем. Маленький, толстый, со сверкающей лысиной, носящий очки в роговой оправе и драный твидовый пиджачок он был похож на неудачную помесь пекинеса с человеком. А уж его характер был известен всей Академии: самовлюбленный, самонадеянный, высокомерный, пакостный и злопамятный учителишка стал проклятием всех учеников. Для Яры же уроки физики превратились в сущий ад. Больше всего Венцеслав Исаакович ненавидел три вещи: неформальность во внешнем виде, распущенность и все женское племя в целом. Именно поэтому Соломонова была красной тряпкой для физика и постоянно подвергалась его беспричинным нападкам. - Ярослава! – почти суфлерским шепотом позвал ее Иван – сосед по диагонали. Ерофеев был самым богатым в этой чертовой школе и считался основным поставщиком дури. Ссориться с ним или игнорировать было небезопасно – сам бы скоро остался на мели и без травки. Поэтому Яра томно облизнула губы и кивнула парню. Ваня хитро улыбнулся. - Слушай, сегодня у меня настоящая кислота прибывает. Высший класс. Будешь? Соломонова радостно встрепенулась, сбрасывая, навеянные физикой сонные оковы. - Еще спрашиваешь? Я в доле, как всегда, - фыркнула брюнетка, и Ерофеев понимающе хмыкнул. Об «увлечениях» Яры он знал. Еле досидев до конца урока, Ярослава попыталась незаметно смыться в первых рядах, но была схвачена за руку Венцеславом Исааковичем и насильно втянута обратно в класс. - Гражданка Соломонова! О чем вы говорили с Ерофеевым? – строго прогнусавил физик и вытер цветастой тряпочкой вспотевший лоб. - Не ваше дело, - огрызнулась брюнетка, но тут же вскрикнула от боли: пухлые короткие пальцы мужчины, украшенные безвкусными перстнями, резко сжали ее локоть. - Не будь такой колючей, Ярослава. А не то вдруг я где-нибудь обмолвлюсь о твоих незаконных увлечениях? – мстительно забормотал Венцеслав Исаакович, пожирая свинячьими глазками юное тело девушки. - А я тогда расскажу всем, что вы кончаете от того, что вас ремнем по жопе лупят. Вы разве забыли о наших встречах? – разъяренно бросила брюнетка, вырвала руку и выскочила в коридор. Ее всю трясло. - Гребанная, мать его, в рот, сука! – заорала Яра и гневно пнула стену. Боль несколько охладила ее пыл и потом Ярослава шла куда медленнее, раздумывая как бы всего с одной самокруткой дотерпеть до вечера. А уж тогда, на вечеринке, она забьет себя ЛСД под отвязку – только бы забыть о чертовом учителе. ***

Людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое — не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести. Никколо Макиавелли.

Я сидела на заднем сидении автомобиля и злилась, упрямо надув губы и сложив руки на коленях. Наверное, я выглядела еще младше, чем была, но я была настолько раздражена, что забывала даже о манерах. Мало того, что посреди ночи ко мне с бешеными глазами ворвался трепливый попугайчик по имени Василиса и мы, изображая из себя ниндзя-неудачников, выбирались за пределы школы, что, кстати, является прямым нарушением правил. Мало того, что в машине, ждущей нас у ворот, оказался донельзя довольный Адриан, который с первых секунд взбесил меня до невозможности своими снисходительными взглядами, так еще и эти голубки сразу набросились друг на друга, да так, что меня чуть не вырвало. Пришлось деликатно покашлять. Намек был понят. Минут так через пять. - Куда мы едем? – глухо спросила я, хмуро рассматривая быстро сменяющийся пейзаж за окном. Впервые за все время поездки до меня дошло, что меня увозят глубоко в лес два малознакомых мне человека. Это позабавило меня, но ничуть не испугало. Я слишком много видела в этой жизни, слишком много. - В безопасное место, где мы сможем поговорить, не опасаясь чужих ушей, - напряженно ответил Адриан, быстро глянув в зеркало заднего вида на меня. Если что-то и могло выбесить меня еще больше, так только эта фраза, так самоуверенно и нагло произнесенная «Мистером Няшкой». - В ваше любовное гнездышко, что ли? Занятно, весьма, - меланхолично, скрывая свои эмоции, хихикнула я и, согнув ноги в коленях, легла на сиденье полностью. Ни мужчина, ни Вася ничего мне не ответили. Я и не требовала ответа. Душевный эскапизм достиг пика. В стекле отражались кроны сосен, елей и лиственниц, кружа неведомые разуму хороводы. Такой красивый, необычный калейдоскоп зеленых оттенков: виридиан, аспарагус, нефритовый, малахитовый, цитрус, яблоко Грэни… Вспоминая все новые названия, я все больше успокаивалась, чувствуя, что напряжение меня отпускает. В свою прежнюю школу, специальную, для богатых и умных детей достойных родителей, я проходила недолго, предпочитала обучение на дому, но они сумели твердо вбить в меня знания по культурологии, истории искусств и некоторых аспектов художественного мастерства. В частности, такие изумительные, плавно перекатывающиеся на языке и ласкающие слух названия цветов и оттенков. Машина резко дернулась, вырывая меня из мира грез, и я, открыв дверь машины, сначала замерла, а потом расхохоталась, увидев вывеску. - Мотель «Веселая Лошадка»? А ничего более патетического и романтичного вы, Адриан Викторович, видимо, придумать не смогли? Учитель зло скрипнул зубами, и на его щеках заиграли желваки. Я притворно испуганным жестом вскинула руки: - Ладно, боюсь-боюсь. Вы же меня закопаете в этом захолустье. - А ты совсем другая, - задумчиво протянула Василиса, разглядывая меня, как диковинный экспонат, - днем ты такая холодная, недоступная, отчужденная, а сейчас… - Живая? – услужливо подсказала я. - Иронично-саркастичная? - Раздражающая, - не преминув шанс, вставил шпильку Адриан, - заносчивая. - Смотрите, Адриан Викторович, не захваливайте меня так, такие комплименты просто лишают меня разума, - ледяным, яростным и в то же время заигрывающим тоном громко прошептала я. - Со мною без разума лучше не иметь дела. А то вам и до полигамии недалеко. А от полигамии до убийства из ревности путь короткий. И да, к слову говоря, - я повернулась к оцепеневшей Лиссе, - то, что вы не видите меня живой, лишь ваши проблемы. Я играю только по своим правилам - и ни по чьим другим. - Означает ли твой ответ то, что договориться с тобой насчет нас невозможно? – сухо поинтересовался педагог, притягивая к себе замершую Василису. Я с усмешкой глядела на них и презирала. Жалки те люди, кто подвластен цунами окситоцина. - Лишь договориться о капитуляции, - ледяным тоном произнесла я, отчетливо осознавая собственное превосходство над ними. - Игра слишком интересна, чтобы просто отступить. Le jeu a commencé, mes chers*. *С французского – «Игра началась, мои дорогие»