Последний повелитель

Послушай, сынок, Мама расскажет тебе, Как трудно взрослеть. Жизнь пробьётся туда, Где не светит свет, сынок, Будь мужчиной.       Puscifer - Momma Sed Автобус дернулся, издал пыхтящий звук и тронулся с места. Прижавшись лбом к холодному окну, я безо всякого интереса рассматривала капли, медленно стекающие по стеклу с той, другой, стороны. Автотрасса Maine State Route 6, конечная остановка – городок Вансборо. Старенький автобус, которому давно уже пора было отправиться на покой, медленно нес меня по мокрой от дождя дороге. Вытащив из уха наушник, я прислушалась к разговору двух женщин, сидящих передо мной. В автобусе было холодно, мне приходилось потеплее кутаться в тоненькую куртку. По непонятным причинами я не стала заходить в свою квартиру, чтобы взять более теплые вещи, поэтому приходилось довольствоваться тем, что было на квартире у Джейн. Вновь окинула скучающим взглядом полупустой автобус, а после вернулась к своим мыслям, запуская руку в портфель и судорожно сжимая рукоятку ножа. Я совершенно не представляла, что делать дальше, но была твердо уверена, что поступаю правильно. Может, поспешно; может, необдуманно; может, зря; но определенно правильно. Локи поступил так же. Он был уверен в том, что делает. Он был уверен в том, что поступает правильно, что люди должны поплатиться за то, что годами, тысячелетиями делали с ним. И я не должна сомневаться. Мы ведь с ним похожи, кажется. Отвернулась к окну, заткнув уши. Даже сквозь многочисленные капли дождя мне удавалось рассмотреть деревья, дорогу и небольшие домики вдалеке. Подняв глаза, сощурилась, стараясь рассмотреть то, что скрывается за облаками, но тщетно. Небо будто оплакивало кого-то и плакало от своего знания того, что будет. Закрыв глаза, я живо представила в голове горящие деревья; потоки воды, сносящие все на своем пути; землю, открывающую свои недра; ветра, которые были настолько сильны, что поднимали в воздух целые небоскребы. И паника, повсюду паника. Все казалось таким живым, таким реальным, что меня прошиб холодный пот от страха того, что это, возможно, ждет нас в будущем. Но откуда мне знать то, что произойдет? Я не обладала никакими способностями к предсказыванию будущего, это за гранью моих сил. Поэтому не придала своим фантазиям особого внимания. Поднесла руку к стеклу, прижимая к нему лишь указательный палец. Одна капля, стремительно бежавшая вниз, замерла, а после незаметно для других побежала вверх, пока не скрылась из поля моего зрения.

***

Етунхейм – холодный край. Етунхейм – одинокий край. Етунхейм – заброшенный край. Етунхейм – едва не разрушенный край. Етунхейм – край, где выживают лишь сильнейшие. Если младенец слаб, то он умрет еще при рождении. Морозы Етунхейма не жалеют даже устойчивых к ним етунов. Снега Етунхейма заметут и своего, и чужого, они никого не пожалеют. Етунхейм – край етунов, которые по определению ничего не чувствуют, но это не так. Этому краю плевать на то, что чувствуют живущие здесь или заблудшие сюда. Ему плевать на жизни, потому что однажды тот, кто был его ребенком, едва не уничтожил его. И Етунхейм ожесточился. Поговаривают, свет и мощь Радужного Моста добрались до самого сердца мира, больно ударив по нему. Теперь тут всегда метут метели, теперь тут морозы убивают етунов, теперь тут мужья находят своих жен замерзшими во сне, а жены – своих детей, превратившихся за ночь в куски льда. Етунхейм – край, который уже никогда не примет своего бастарда-правителя потому, что он не принял его, принц отвернулся от своего края и попытался его уничтожить. Резкий порыв ветра трепал полы моего плаща, колючие снежинки били в лицо. Меня не спасало даже етунское обличие. Ноги утопали в снегах, и я впервые пожалел о том, что не имею огромного размера, как чистокровные етуны. Этот мир мало чем изменился после того, что я устроил тут. Те же руины, только больше. На пути мне попадались тела етунов, обломки зданий, но я без сожаления переступал через трупы и заходил в заброшенные дома. Я никогда не был частью этого мира и даже если бы захотел, то уже поздно. Пусть я и бастард, но единственный сын Лафея. Бастард, который не побоялся бы посягнуть на трон Етунхейма, если бы его меньше заботил трон Асгарда. Но ведь изначально он меня и не волновал. Жажда власти – это последствия того, в какого монстра превратили меня Один, его сыночек и весь асгардский двор. Из-за них в моей душе поселился монстр, который ежедневно просится наружу. Я давно принял его, давно свыкся с его существованием и давно понял, что вот он – настоящий я. Уже не боюсь признавать то, что я жесток, груб, что я убийца и поработитель. Я давно принял себя, ведь никто больше не хочет принимать меня. Эти мысли заставляли меня двигаться все быстрее и быстрее, пробираться сквозь развалины, сквозь тела, сугробы. Даже метель меня уже не так беспокоила. Я в сотый раз проклял Хеймдалля, когда пришлось перепрыгивать через трещину в земле. Какими только окольными путями я ни пробирался сюда, лишь бы этот вездесущий страж не заметил меня. Мое тело, истощавшее от недостатка магии, еще не до конца приняло ее обратно, поэтому поставить сокрытие от Стража было довольно проблематично, но здесь… Етунхейм дал мне сил, будто по-прежнему чувствовал свое родство со мной. У каждого мира есть ядро. И говорят, что каждое ядро – это сердце, которое представляет дворец, удовлетворяющее потребности этого края. Моя старая нянька рассказывала, что сердце-дворец Етунхейма представляет множество огромных башен, которые вырастают из ниоткуда и там же скрывают свои вершины. И в каждом сердце–дворце живет душа края, которая дает ему силы, которая помогает выйти на свет новым представителям той или иной расы, даже не присутствуя при этом. Эта душа живет и в каждом, кто населяет этот мир. Нянька говорила, что когда мир зарождался, когда по его поверхности начинали ходить самые первые представители расы, то душа стала воздухом для этого мира. Но частичка этой души опустилась вниз, в ядро, где материализовалась в отдельного человека, который является истинным властителем края. Никто точно не знает, как они выглядят, но у каждого мира есть представление об этом. Раньше эти властители были такими же, как и их потомки, но постепенно те, кто жили сверху, изменились, стали жестче или мягче. Так или иначе, они уже не походили на того, кто живет в глубинах их планеты. Из поколения в поколения в Етунхейме передается история о том, что душа мира – это хрупкая женщина с белыми, как снег, волосами. Она ходит в длинном платье, и шлейф его оставляет снег. Голос ее мягок, как некогда и снега. Руки легки и при каждом их движении на поверхности Етунхейма поднимают ветра. Етуны верят, что эту историю рассказал последний, кто видел ее, душу. Но правда это или нет – я не знаю. Одно знаю точно, что я не хотел бы встретиться с ней. Впереди забрезжил слабый свет, я ускорил шаг. С каждым моим рывком вперед храм становился все виднее. Кто зажигает факела в такой глуши? Вскоре я оказался у дверей большого храма, подернутого коркой льда, которую самый жаркий огонь из недр Муспельхейма не способен был бы растопить. Я знал, почему это место стало храмом. Хель поведала мне. Тут я родился, и тут она умерла. Дочь говорила, что Лафей любил мою мать, пусть и был вынужден жениться на той, которая принадлежала расе великанов. Но он любил ее и был верен даже после того, как она ушла. Но сейчас он мертв, у Етунхейма другой правитель, если он вообще есть. Некому больше приказывать зажигать тут факела, некому сюда приходить, чтобы почтить память жены и сына. Но неужели остались еще те, кто предан моему отцу, моей матери и… мне? Неужели есть еще те, кто будет готов добровольно опуститься передо мной на колено? Неужели еще существуют настолько преданные существа? Толкнув массивную дверь, я вдохнул запах благовоний. Кто-то явно не просто ошивается у храма, но и внутрь заходит. Кому это нужно? Качнул головой. Это не должно меня интересовать, я пришел сюда за кольцом, я возьму это кольцу и я уйду только с ним. Прятать украшение никто не намеревался, по всей видимости, мой дрожащий отец даже не подумал о том, что его кто-то может попытаться украсть. Слабо улыбнулся, направляясь к стойке, где под тонким слоем льда лежало кольцо Лафея, крупное, явно не на мой палец. В центре кольца находился небольшой шарик, внутри которого перемещалась синяя газообразная субстанция. Такая же, какая была в подземельях Асгарда, в ларце етунов. Старухи поговаривали, что это часть души, опустившийся вниз, самая сильная часть, вырвав которую асгардцы оставили незаживающую рану. Правда это или нет, меня не интересует. Я протянул пальцы ко льду, но на полпути остановился, оглядываясь. И тут я родился? Надо же. До сих пор не могу понять зачем, но я резко развернулся, взмахивая руками. Хочу знать, что скрывает это место. Хочу знать, какую боль оно несет. Хочу знать, как она оставила меня. Оглушительный взрыв неподалеку сотряс дом. Факела падали на пол и тут же тухли, не в силах растопить льды, которыми были покрыты стены и пол. Маленький ребенок оглушительно закричал, слезы бежали по его лицу. Дверь резко распахнулась, и в помещение вбежала высокая худая женщина в длинном синем платье, подолы которого она придерживала, но все равно все время запинаясь. Ее длинные черные волосы спутались, пряди прилипли к мокрому от пота лбу. Были слышны топот и ругать людей, бегущих следом за ней, но асам, впервые пришедшим сюда, никогда не угнаться за той, кто уже множество лет живет среди льдов и снегов Етунхейма. Теплолюбивая Лаувейя давно стала частью этого мира, и етуны приняли ее, как никогда не примут этих чудовищ, асгардцев, завоевателей. Женщина подскочила к своему маленькому сыну. Топот теперь был еще громче. Бывшая асгардка опустилась на колени перед сыном, припадая губами к его холодному лбу. По ее щекам потекли крупные слезы. Дрожащими пальцами обхватила его щечки, отстраняясь, заглядывая сыну в детские глаза, сейчас обращавшие на нее такой умный взгляд. Будто мальчик все понимал. - Будь сильным, мой маленький принц. Будь храбрым, сынок. Будь обманчивым, мой юный обманщик. Ты сильнее всех, Локи. – Она вновь поцеловала его в лоб. И когда в дом уже ворвались люди Одина, она в последний раз заглянула сыну в глаза и прошептала: - Мама любит тебя, папа любит тебя. Я вздрогнул, взмахивая рукой, тем самым развеивая образы меня и матери, старательно прятавшей меня в старые тряпки. На глазах навернулись слезы, которые я быстро стер. Не пристало мне плакать. Вновь потянулся к кольцу, старательно отгоняя образ матери, но перед глазами все время становились ее большие зеленые глаза, наполненные слезами и покрасневшие; ее аристократическое лицо, ее волосы, ее бледная кожа; а в ушах то и дело слышался ее тихий, чуть хриплый голос, вводивший в ступор. Я никогда не знал свою родную мать, но сейчас, увидев ее, сердце больно защемило. Эта женщина была чужой для меня, но я все равно чувствовал, что в моем сердце есть место для нее. Она была моей матерью, но ее никогда не было рядом лишь потому, что она отдала жизнь, защищая меня. Я был ее сыном. Я! Не Тор, Не Бальдр, а я. Она бы никогда не пожертвовала собой ради этого дурака с молотом или моего младшего братца. Она защитила меня. Меня! Пальцы столкнулись с невидимым препятствием. Что? Барьер? Но я не чувствовал присутствия никакой магии. Ударил пальцем по барьеру, и на миг мне показалось, что он шевельнулся, отступив назад. Что еще эти етуны придумали? Занес кулак, но руку резко остановили. Чьи-то пальцы крепко сжали мое запястье. Дернулся, попытавшись высвободить руку, но ничего не произошло. Невидимое мне создание медленно опустило руку, своими длинными пальцами разжало кулак, а я не сопротивлялся. Мне было любопытно, что за невиданную мне магию обуздали дети зимы. Пальцы переплелись с моими, и вскоре я смог их рассмотреть. Женские. Нет, мне кажется. Я просто не до конца развеял свои чары, вот и мерещится всякое. Взмахнул рукой, но пальцы не исчезли. Мне не было страшно, я злился, но в то же время было жутко любопытно, как маленькому ребенку, как Анне. Было довольно волнительно признавать то, что я узнавал эти легкие, приятные прикосновение и улавливал в воздухе запах ванили. Когда я открыл глаза, то встретился с внимательным, полным любви взглядом зеленых глаз. - В детстве я часто переплетала свои пальцы с твоими, вот так. Это было забавно, у тебя были такие маленькие пальчики. – Женщина усмехнулась, введя меня этим в полнейший ступор. – Ты смеялся, и я гладила тебя по голове. Лафей всегда говорил, что нельзя быть с тобой такой доброй и нежной, что ты на половину законный правитель Етунхейма. Но что он знал? Лафей грезил глупыми мечтами о том, что однажды ты сядешь на трон и станешь властителем этого мира. Но я-то всегда знала, что это не так. – Лаувейя с ожесточением сжала мои пальцы, я узнал эту сильную хватку, потому что сам всегда так крепко сжимал чью-либо руку или даже горло. – Я всегда знала, что на трон сядет этот Бюлейст. – С каким ядом она выплюнула это имя. Да, это точно моя мать. – До сих пор мечтаю выдрать глаза той твари, которая звала себя возлюбленной Лафея, его женой, его единственной, матерью наследника трона. Но я-то знаю, что никакой Бюлейст не сравнится с моим мальчиком. Ты был достоин этого трона, Локи. О, как я жалаю, что не смогла дать тебе его. – На ее глазах навернулись слезы. Одна слезинка медленно побежала по щеке, я стер ее неловким движением большого пальца. - Я сам его возьму. – Мать как-то неуверенно улыбнулась. - Ты вырос таким, каким я и хотела. Сильным, смелым. - Она опустила глаза в пол. – Вот только… - Только что? Мне все время казалось, что она нереальна, что мне кажется, но, прикасаясь к теплой коже, я понимал, что она реальна. Вот она, мама, она здесь, стоит передо мной совсем не такая, какой я ее представлял. А представлял ли я ее вообще? Нет, наверное, я никогда не задумывался о том, какой была Лаувейя. Мне никто не рассказывал ее историю и историю Лафея; я не знал ее имени и не знал, как она выглядит. До недавнего времени и знать не хотел, потому что считал, что она бросила меня. Она и отец. Но сейчас, когда все встало на свои места, мой мир пошатнулся. Все это время она была здесь. Все это время я имел возможность прийти сюда и поговорить с ней, узнать все, что мне надо. Но Один… Я сжал кулак. Один никогда не рассказывал мне. Никто никогда не рассказывал мне, кто я есть на самом деле и кто моя мать. Они лишили меня возможности поговорить с ней и за это они поплатятся. Страшно поплатятся. - Только я все еще вижу в тебе того маленького мальчика, сидящего на полу и смотрящего на свою маму большими напуганными, но в то же время умными глазами. Мальчик вырос, но ты все еще смотришь на мир напуганными глазами. – Я отрицательно покачал головой. Да, мальчик вырос, но он больше ничего не боится. Я ничего не боюсь, и, что бы люди ни говорили, меня ничто не напугает. – Ты боишься, что останешься один. Ты говоришь, что одиночество тебе не страшно, но на самом деле ты тянешься к тем, кто не покинет тебя. Я твоя мать, Локи, я… - Мать? – Мать? Ее не было рядом. Ее никогда не было рядом. – Мать? – повторил я, отстраняясь от нее. – А где ты была, мать, когда мне в глаза говорили, что я чертов бастард Лафея? Где ты была? – Лаувейя заметно напряглась, так же отстраняясь от меня. - Не смей так разговаривать со мной, Локи. Я умерла, чтобы ты спасся и смог жить. - Да лучше бы я сдох, чем так жил. Ты умерла, чтобы я прыгал с моста? Ты умерла, чтобы мне говорили, что я все делал зря? Ты умерла, чтобы я убил Лафея? Скажи, для этого ты умерла, мать? Я не успел ничего понять. Женщина с размаху залепила мне пощечину. Пошатнувшись, я сжал зубы, но смолчал, потупив взгляд. Но для чего она умерла? Надеясь, что у ее сына-бастарда будет сладкая жизнь? Да уж, я прямо по уши в карамели. - Не смей так говорить. Не смей. – Она качает головой, и я вижу застывшие в ее глазах слезы. Опускаю веки от неведомой боли, сжавшей сердце. Из-за меня вновь плачет женщина. Странно, но, кроме боли в сердце, я не чувствую ничего. Мне это даже нравится. Нравится видеть, что я хоть кому-то небезразличен. – Спасение тебя – это единственная вещь, которую я в своей жизни сделала правильно. Это единственное, для чего я жила. С самого твоего рождения, Локи, я знала, что все именно так закончится, и мы оба были к этому готовы. Я умерла, чтобы ты вырос и понял, как ты небезразличен окружающим. Чтобы ты знал, что тебя любят. Я спасла тебя, чтобы ты, Хель тебя подери, сделал в этой жизни больше правильных вещей, чем я. Лафей умер, чтобы ты смог доказать тем, кого любил, что ты пойдешь ради них на многое. Мы оба умерли, чтобы ты понял. Сколько еще людей должно умереть, чтобы ты понял, что тебя любят? Я отвернулся, закусив губу. Лафей… Она сказала, что Лафей умер, дабы я доказал. Он знал. Он все знал с самого начала. Я резко развернулся к матери, сжимая кулаки. - Он знал. Он знал, что я его сын. Знал и ничего мне не сказал. Все могло бы быть совсем по-другому. Совсем, только если бы у моего отца развязался язык и он мне все рассказал. Рассказал в тот самый миг, когда я предложил провести пару его людей в подземелья дворца. - Конечно знал. Как отец может не признать свое дитя? Ты тоже сразу узнаешь своего сына, он так похож на тебя. - Ты видела его? Моего сына. Но как? Я… я думал… думал, ты плод моего воображения. Думал, что сплю. – Слова путались и отказывались складываться в цельные предложения. Ладони отчего-то взмокли. Я волновался. Действительно волновался и причину этого не знал. - Локи, я реальнее, чем кажусь. Когда я умерла, Хельхейм не был цельным миром, им никто не управлял, он был никому не нужен. Духи бродили там, где хотели. А я хотела остаться здесь, в этом мире, поближе к тебе и Лафею. Но когда к власти пришла твоя дочь, большинство блуждающих оказались под ее началом, в ее мире. Все, но не я. Хель не обладает способностью к прорицанию, но она, как и ты, глядит далеко вперед. Она знала, что однажды что-то заведет тебя сюда. Она считала, что ты должен будешь встретиться со мной и поэтому позволила остаться в мире живых, Локи, но лишь до тех пор, пока я жду тебя. И вот я дождалась своего мальчика. Меня больше ничего не держит в этом мире. Я увидела тебя, сынок, теперь могу увидеть Лафея и быть рядом с ним столько, сколько пожелаю. Я умерла, сражаясь, как воин, но в Вальхаллу я не пойду. Я не хочу ловить на себе осуждающие взгляды тех, с кем раньше дружила. Я не хочу смотреть им в глаза и видеть только презрение. Я не хочу видеть тех, кто убил меня. Вальхалла не для меня. Там тепло и светло, а уже давно приготовилась к полумраку и прохладе Хельхейма. Мать потянулась вперед, прикладывая руку к моей щеке. Ее движения оказались такими щекочущими и вызвали порцию мурашек. Я позволил себе накрыть ее ладонь своей, сильнее прижимаясь к ней щекой, вдыхая такой чужой и незнакомый аромат, даривший спокойствие. Такое же спокойствие я раньше чувствовал, когда рядом находилась Фригг. - Расскажи мне. Расскажи, кто и как убил тебя. Я хочу знать. – Открыл глаза. Лаувейя смотрела на меня с грустью, а в глазах ее по-прежнему стояли слезы. - Меня возненавидели в Асгарде, когда узнали, что я влюбилась в Лафея. Один и твой отец никогда не были друзьями. Еще будучи юными принцами, они возненавидели друг друга и стали врагами. А тут фрейлина его жены разделила постель с Лафеем, когда он приезжал на переговоры. Это был такой позор, Локи. Но меня это не волновало и не волнует сейчас. Я была влюблена как девчонка, а когда узнала, что у меня родится ребенок, то была так рада. Я сбежала с Лафеем в Етунхейм и стала изменницей. Но я знала, что меня не забыли в Асгарде. Поэтому, когда случилась та битва, мои бывшие друзья первым делом отправились искать предательницу. Они не нашли тебя, Локи, это единственное, за что я им благодарна. Но они нашли меня, а я и не пряталась. Они схватили меня и… Она задрожала, прижимая свободную руку к губам. Я приложил палец к ее подбородку, заставляя посмотреть на меня, и без всякой жалости проговорил: - Договаривай. - Они… Локи, не заставляй. – Но я упорно гнул свое «говори», желая знать все, чтобы потом отомстить. – Они заставили смотреть на то, как убивают тех, кто был моими друзьями. И это самое ужасное, что было в моей жизни, после потери тебя и Лафея. Меня казнили как предательницу. Раньше смертных казней было больше, времена были неспокойнее и с предателями действовали жестоко, чтобы устрашить народ. Это сейчас Один предпочитает запирать их в темницы и редкость, когда их казнят. Тебе должны были отрубить голову, знаю, но раньше в Асгарде считали, что тот, кто предал доверие богов, доверие Всеотца не имеет права быть похороненным. Предателей сжигали заживо и пепел развеивали над Гиннунгагап, чтобы никто не мог оплакать умерших. Это было ужасно, Локи. Лаувейя задрожала еще сильнее, вспоминая свою казнь. Не знаю зачем, но я притянул мать к себе, наклоняясь вперед, – она все равно была ниже меня, хотя выше многих женщин. Я прижал ее к себе, зарывшись с черные, как у меня, волосы, разрешая себе насладиться этим моментом слабости, ведь я знал, что больше никогда ее не увижу. Она уткнулась носом мне в грудь, не осмеливаясь обнять, лишь тихо всхлипывала и вся дрожала. Наль была сильной женщиной, но воспоминание о собственной смертной казни может заставить плакать любого. - Я люблю тебя, мама. - Нет, Локи. – Как нет? Что она такое говорит? – В твоем сердце есть два места для любви. Одно место для Фригг, другое – для твоей избранницы, но там нет места для меня. Ты можешь сколько хочешь говорить себе, что любишь меня, но ты никогда не сможешь полюбить меня так сильно, как полюбил Фригг. Я не была рядом, когда ты делал первые шаги, осваивал магию, шел в бой, влюблялся. Меня не было рядом, а ты не можешь полюбить того, кого совсем не знаешь, нет. Тебе нужно время, которое я не могу тебе дать. Она отстранилась, смотря с улыбкой. И теперь уже она стерла большим пальцем слезу с уже моей щеки. Я плачу? Нет, я не могу себе это позволить. Это слабость, которую нужно исключить, если я хочу быть сильным, как и подобает Всеотцу. - Постарайся найти ту, которую полюбишь так же сильно, как мог полюбить меня. Найди ту, кто будет готова ждать столько, сколько понадобится. Ту, кто будет готова дать тебе столько времени, сколько пожелаешь. Обещаешь, сынок? Я неуверенно кивнул. Не могу позволить себе вновь влюбиться, иначе это сорвет мои планы. Но если это нужно, чтобы ее успокоить, то да, наверное, я готов пообещать. Локи всегда платит свои долги, а долг перед этой женщиной я никогда не сумею уплатить, то пусть хотя бы пообещаю ей то, что все равно не исполню. - Обещаю. - Какой же ты все-таки обманщик, Локи. – Она тихо и весьма мелодично рассмеялась, накрывая мои пальцы своими и сжимая их в кулак. – Я люблю тебя. Помни, что ты сильнее всех. Мама обхватила мое лицо и заставила меня наклониться. Я ощутил прикосновение теплых губ ко лбу и узнал этот легкий поцелуй, как в том раннем детстве. Мать растаяла куда быстрее, чем появилась, оставив после себя лишь запах ванили. А ведь я не спросил, как она могла быть рядом с отцом, если прикосновение етуна для аса губительно и очень болезненно. Когда я разжал кулак, то увидел лежащее на ладони кольцо Лафея, чудом уменьшенное в размере под мой палец. Вот то, что поможет мне. Это кольцо на целый шаг приблизило меня к цели. Трон мать не могла мне дать, но я могу взять его сам. И я возьму его. Тогда мои враги окажутся там, где столетия назад оказалась мать. Они сгорят, на их крики никто не отзовется, потому что царю будет плевать.