Последний повелитель

Когда тени останутся в свете дня, Он вернется на крыльях тьмы, чтобы отомстить. Он лишится благодари Божией До конца своих дней.       Within Temptation - A Demon's Fate Вода неспешно бежала по неровным каменным стенам, почти неслышно капая на пол, где собиралась в лужицы. Свет не проникал сквозь отверстия в потолке – можно было лишь догадываться, на какой глубине находится пещера. Вода все собиралась и собиралась на полу, поэтому вскоре пленник оказался сидящим в луже. Откуда эта вода только берется? Мокрые штаны неприятно липли к телу, а крепко сковывающие цепи не давали возможности передвинуться на более сухое место. Тяжелое железо натерло запястья, лодыжки и шею, тянуло конечности к земле, отчего появлялось острое желание лечь. Но он не позволит им такого веселья. Если стоять не может, то хотя бы посидит. Он не станет ложиться на грязный и мокрый пол, как побитая собака. Им не сломать его. Они могут заковывать в его кандалы, надевать ошейник и намордник, могут сталкивать с Бивреста и швырять куклой о пол, могут изгонять в Мидгард и лишать сил, но им никогда больше не сломить его. Он, сломавшись единожды, не сломается боле. Локи откинул голову назад, чувствуя, как сжимается на горле зачарованный ошейник, перекрывая доступ к кислороду. Неслышно захрипев, принц подтянулся, звякнув цепями, садясь в более удобное положение и замирая. Губы потрескались настолько сильно, что начали кровоточить; во рту уже несколько дней не было ни единой росинки, а конечности периодически сводило от холода. Сын Лафея давно не ощущал себя настолько беспомощным и ничтожным. Сей факт своей слабости злил его, приводил в ярость, делал его ненависть только сильнее. Как бы он хотел вырваться из этой темницы, но не мог. Не в этот раз. В этот раз у него забрали все: магию, высушив его до последней капли; а зачарованные кем-то старые цепи, хранившиеся в Асгарде еще со времен маленького прадеда Одина, сдерживали его етунскую сущность, не позволяя ни сменить ипостась, ни тем более создать что-то изо льда. Изо рта постоянно вырывались клубы белого пара, с чем трикстер прежде не сталкивался. Они сделали его человеком. Слабым, ничтожным, отвратительным человеком. На этот раз он был им на все сто процентов. На этот раз ему не сбежать от серьезного наказания. Но трикстер не боялся. Он ничего не боится, кроме… Нет, принц тряхнул головой, они ничего не посмеют сделать. Ничего. Здесь все будет хорошо. Здесь всегда все было хорошо. Здесь больше двух тысяч лет все хорошо. Ему нужно это наказание. Ему нужна эта боль, эта ненависть, эта жажда убивать. Ему нужны эти чувства, чтобы заглушить другие. Они делают его сильнее. Каждая причиненная ему боль заставляет сильней желать мести, заставляет идти на более тяжкие преступления, заставляет сильнее упиваться своей победой. И он упивался. Он вспоминал лицо Тора, раз за разом прокручивая его вопрос у себя в голову. «Почему, Локи?» Потому что он верил ему, потому что любил, потому что защищал и раз за разом прикрывал. Потому что был готов уступить трон. Потому что как бы сильно ни завидовал, он не посмел бы причинить сильный вред брату. Потому что действительно считал его братом. Но Тор отвернулся от него. Он решил, что имеет право указывать ему, Локи, на его место, как какой-то грязной шавке. А теперь его нет. Больше нет. Тор мертв. С его смертью сразу множество проблем отошли на задний план или исчезли вовсе. Единственные, кто стоял на пути бога к трону, – Бальдр и Один. Бог весны, несомненно, в данном случае шел перед ним как законный сын. Но с младшим братом всегда справиться легче, чем со старшим. Один – проблема номер два. Серьезная проблема. Убить его нельзя хотя бы потому, что Фригг не перенесет этого, а Локи не хотел делать больно ей. Нужно прогнать его с трона. Нужно узурпировать престол. Что сделается, если к отцеубийце, братоубийце, тирану, бастарду, предателю добавится и клеймо узурпатора? И не обидно вовсе. И клетка. Конечно, клетка в череде проблем идет впереди всех. Снова пес цепной, снова унижен, снова проведен через весь город под конвоем, снова ловил на себе презрительные и ненавидящие взгляды. Лучше страх, презрение и ненависть, чем жалость. Лофту не нужна жалость, сочувствие. Он не страдает, чтобы его жалеть. Когда ему была необходима поддержка, когда хотелось кого-то крепко обнять и кому-то выговорить… Это давно ушло. Теперь Лодуру было необходимо подчинение, страх – даже ужас. Уважение тоже можно, но кому оно нужно, когда тебя боятся? Если человек трепещет перед тобой, если ты заставляешь его невольно сгибать колени, то и уважение не нужно, потому что он будет распинаться перед тобой так, как уважающий ни за что бы не распинался. В животе громко заурчало. Локи попытался согнуться, не зная, куда деваться от этого чувства, но ошейник не позволил ему сделать это. Железный обруч стянулся на шее, а цепь, соединяющая его и кольцо в стене, заметно уменьшилась в длине, потянув пленника назад. Трикстер врезался в стену изрезанной спиной, выгибаясь, в попытке избавиться уже от этой боли. Его тюремщики изрядно постарались, чтобы выбить из него хоть слово. Етун не удивился бы, узнав, что такой приказ им отдал сам Один, лишь бы выбить правду из приемного сына. Впрочем, они ничего не добились. Ничего не вышло изо рта принца, ни единого звука, даже стона, не говоря уже о каких-то фразах. Принц отрывал рот лишь для того, чтобы глотнуть воздуха, когда его в очередной раз пинали, да выплюнуть кровь на начищенный ботинок избивавшего его аса. Даже сидя в кромешной темноте в одиночестве, Локи не позволял себе издать стон, хотя это с каждым разом давалось ему все с большим трудом. Его ослабшая человеческая оболочка выдерживала в тысячи раз меньше, чем оболочка бога. Ей нужно было больше еды, больше сна, нужно было тепло. Здесь этого не было. Здесь ничего не было, что было в его прошлой камере. Только голые серые стены, мокрый пол и вода. Везде вода. Принц пытался представить, что будет дальше, но в голове постепенно образовывалась каша и уже вскоре он не мог думать ни о чем, кроме как о троне, мести и своей победе. Эти мысли всегда были с ним, куда бы он ни пошел и где бы ни очутился. Как и другая, назойливо вертящаяся в голове вот уже сотни лет, но она была омерзительная принцу. Он ненавидел эту мысль, он всеми силами пытался избавиться от нее, но, сколько бы етун ни прогонял ее, она всегда возвращалась. Жуткая мысль, жуткие воспоминания, делающие его слабым и уязвимым. Подобному нет места в его жизни. Но то ли мысль были слишком слаба, то ли ненависть имела столь сильный контроль над ним, что в такие минуты, как в темнице, он забывал о ней, будучи слишком поглощен размышлениями о мести. Локи знал, что выберется отсюда. Через день, год или тысячу лет, но он покинет стены своей темницы. Даже смертной казни он сумеет избежать. Всегда мог. Он столько раз «умирал» и столько раз оказывался близок к смерти, но он ведь трикстер, он даже костлявую сможет обмануть. Да и Хель не торопится его забирать. И не заберет, пока он не попросит. В нескольких метрах от него раздались тихие, едва слышные, шаги. Локи не нужно было поворачиваться, чтобы узнать их обладателя. Свои шаги он узнает везде. Тихие, будто он вовсе не ступает по земле, а парит над нею. Не то что шаги Тора, который своим «я тихонько» может целое крыло во дворце разбудить. Мальчишка не приходил уже давно. У него теперь свои дела есть, как бы это смешно ни звучало, учитывая то, чем являлся юный Локи. И Анну он не посещал. Лодур всегда чувствовал изменения в своем молодом двойнике. Мальчик любил Древнюю, она была ему второй матерью, хотя и знала его очень мало. И эту глупую любовь порой чувствовал трикстер. Детскую, наивную, доверчивую любовь. Она была ему омерзительна. Не нужна принцу эта любовь; она была чужой, хоть и принадлежала мини-Локи. У него свои чувства к этой женщине, свои причины испытывать их. Взрослые, никакой наивности и доверчивости. И сложные. До безобразия сложные. У Локи никогда не бывало все легко. Он не мог. Не умел. Трикстер напрягся. Что-то было не так. В воздухе зависло какое-то напряжение, ненависть, отвращение, направленные на него. Он чувствовал это, знал, что источник находится рядом, но не чувствовал в этом источнике себя. Это был не он. Кто-то другой, прячущийся в тенях, наблюдающий, смеющийся над ним. Кто-то если не сильный, то имеющий сильного друга. Впрочем, темница никем не защищалась внутри, только снаружи куча охранников и заклинаний, но не здесь. Попытаешься сбежать – убьют, но вот войти ничто не мешало. Да и кто захочет входить в клетку к разъяренному псу? Дикий зверь и на цепи диким будет, только еще более злым, потому что свободу у него отняли. А дикий зверь больше всего ценит свою свободу. Так думал трикстер. Так он жил – борясь за свою свободу, за право быть равным, за право быть выше других. За право быть царем. Гость замер в нескольких шагах от вытянутых ног среднего принца, так и не выйдя из тени. У Лодура отобрали его силу, его сущность, то, что делало его уникальным, непохожим на других, но они не могли забрать его душу. А душа у Локи была. Грязная, темная, пугающая – хотелось верить, что где-то очень глубоко в душе, еще светлая. Локи не хотел верить. Анна хотела. Но это была душа. Лживая душа лживого бога, который давно научился распознавать ложь, есть у него божественная сила или нет ее. Он слушал, запоминал, изучал. Следил за интонациями, глазами, движениями. Локи научился определять настроение человека по его шагам, его дыханию, его сердцебиению. И уж свои шаги он узнал бы точно. Он точно узнал бы себя. Но это был не он. Кто-то другой, притворяющийся им, наивно верящий, что сможет провести бога коварства. - Что дальше? Что с тобой будет? И голос не его. Голос выдает того, кто трусливо прячется под маской совсем юного бога. Локи так никогда не говорил, когда был маленьким. Он говорил тихо, немного неуверенно, или молчал вовсе. Это чтоб не узнали, что у него на уме на самом деле. Чтоб было время научиться управлять собой, чтоб ни мать, ни отец не видели эту зависть, это обиду, смешанные с любовью к братьям. Чтоб не зарычать от бессилия, чтоб не сорваться, чтоб не показать свою боль. Юный Локи, хоть и звался юным, таким не был. Повзрослел раньше старшего брата. Он понимал: с ним что-то не так. Отчего-то отец смотрит косо; отчего-то мать волнуется сильнее, чем за старшего или младшего сына; отчего-то другие дети зовут его играть в последнюю очередь; отчего-то увлекается он магией, а не боевыми искусствами. И трикстеру хотелось сорвать эту маску с чужого лица. Он не видел своих больших зеленый глаз, смотрящих неуверенно – боясь причинить боль близким, - с зачатками темноты на самой их глубине, но он знал, что именно так смотрел. Знал, что сейчас на него смотрит трус. Это его лицо. Его! И пусть он ненавидел того слабого мальчишку, он был им. У этого мальчишки были свои заботы, свои страхи, свои проблемы, которые принц перенес через все. Что-то потерялось в процессе взросления, а что-то стало лишь сильнее. Обида, злость, ненависть. И что-то еще, о чем Лодур не желал думать. Это было его тело, его глаза и его голос, в котором никогда в детстве не чувствовались такие металлические нотки, ненависть. Мальчишкой Локи усвоил два урока: не смотри в глаза, если не можешь скрыть свою душу в них, и не позволяй эмоциям говорить за тебя, не позволяй голосу дрогнуть или повысится. Как оказалось, он так и не усвоил эти два урока. Не в идеале. Порой душа прорывалась сквозь глаза, и они переставали быть безжизненными, стеклянными; порой эмоции говорили его языком, и голос дрожал, срывался. - Я выживу. Всегда выживал. Голос не срывается, а глаз не видно за челкой, что спадает на них. Нет больше сил на это. Он выжат. Потеряв счет дням, Локи не знал, сколько он провел в темнице. Голод и холод, нещадно нападающие на его ничтожное, омерзительное, смехотворное человеческое тело, не оставили никаких сил. Но бог держится. Всегда держался. Он удерживался от самых сильных своих желаний, что ему стоит усидеть на месте, а не сорваться, не выцарапать наглецу глаза? Нет. Слишком мягко, слишком добро, слишком… не больно. Мало страданий. Локи заставит страдать каждого в этом дворце. Проберется в глубины души, вытащит их страхи наружу, перемешает все, запрет ничтожное существо в клетке с его же страхами. Как же они не поймут, что он сильнее их всех? Как же они не поймут, что не сломать им дух, настолько жадный до своей силы, до власти, настолько озлобленный, настолько ненавидящий окружающих? Настолько стремящийся к свободе. - А если нет? Локи заинтересованно поднял голову, недобро сощурившись. Неизвестный явно не был настроен на дружелюбную беседу. Трикстер чувствовал, что его пытаются вывести из себя. Его безумно злил тот факт, что он сидит на цепи, а его тюрьма – проходной двор. Так ходят на зверей в зоопарк смотреть. Да и у них там больше свободы, чем у него. - Что ты будешь делать, если тебя оставят в этой темнице на века? Но ты столько не проживешь, не думаю. Или сразу убьют, чтоб не мучился. Гуманно, быстро, без лишних прелюдий. Ты ведь так хотел? Чтобы никто не видел смерть великого Локи? – Юный Локи горько усмехнулся, делая несколько шагов в сторону. Принц проследил подернутым гневной пленкой взглядом за ним, скрывающимся в темноте существом. – Ты цепной пес теперь. Снова стал игрушкой Одина. – Лофт чуть сжал кулаки, но с места не сдвинулся. Знал, что не сможет, и не хотел показать себя еще более ничтожным. – Злодеям не положен счастливый конец. На то вы и злодеи. Счастья достоин Тор, Бальдр, но не ты. – Мальчишка прошелся от глубин пещеры обратно к етуну. – Локи, а ты ждал счастливый конец? Хотел быть счастливым? С женой и детьми? На троне? Трикстер чуть подался вперед, крепче сжимая длинные пальцы в кулаки, чувствуя, что ошейник затягивается, мешая свободно дышать. Маленький двойник шагнул вперед, присаживаясь на корточки перед принцем. Из темноты вынырнуло худое лицо, обрамленное черными волосами. Большие зеленые глаза смотрели недобро. Маленький Локи никогда так не смотрел. Он смотрел по-доброму, любя, а когда никто не видел – с болью, немного зло. Сложно было говорить с ним о счастье. У Лодура свои понятия о счастье и счастливом конце. Для него счастье – рухнувший к его ногам Асгард и он на золотом троне. Для него счастливый конец – Девять Миров у его ног и безграничная власть. Это смерть всех врагов, это страх, это подчинение. Мощь. Но, конечно, были минуты, когда он мечтал о чем-то другом. О счастье, которое по определению достойно героя. Мечтал ли он о жене? Вряд ли. О детях? Весьма сомнительно. У принца были другие, свои, мечты, подобные скучным «жена и наследники». Мечты, перенесенные им через века. - Ты называешь меня цепным псом, но боишься меня. Ты считаешь, что я слаб, но не решаешься показать свой истинный лик, боясь, что я найду тебя, когда выберусь. Ты прячешься за лицом того, кого ненавидишь. Притворяешься мной и ждешь, что я буду бояться тебя? Но сейчас ты – это я. Я не стану бояться себя. Локи не цепной пес. Псы слишком мелки для него. Он – волк. Дикий, голодный волк, преданный своей стае. Когда волка садишь на цепь, не жди, что он станет ручным. Как бы ты ни старался, сколько бы ни издевался, сколько бы ни пытался сломать, но волка не приручить. Можешь лишь поверить в то, что он стал ручным, но в душе дикий зверь навсегда останется диким. Всякий зверь рвется к свободе. И волк, который не собака. Когда-нибудь он может перегрызть «хозяину» глотку, сорвавшись с цепи, которая, казалось, держала крепко. Локи – хищник, все вокруг – его добыча. И Один ошибается, если думает, что они поменялись ролями. Принц, может, и волк по определению, но на деле-то он сильнее. Если Всеотец наивно верит, что если посадил главаря на цепь, то и все остальные разбегутся кто куда, то этот старик еще глупее, чем казалось богу лжи. Фенрир, Ермунганд, Хель, Слейпнир – вот его стая. Такая же дикая, претворяющаяся прирученной, покорной. Они больше, чем его стая. Они его дети. А как всякий родитель, любящий своих детей, Лофт будет драться до последнего, лишь бы выбить свободу и себе, и им. - Ты знаешь, что нет ничего, что могло бы удержать меня. Если я захочу, я найду тебя, в каком мире ты бы ни спрятался. – Гнев в Локи закипал все сильнее, разгораясь ярче с каждой мыслью о том, что он не может убить червяка, прячущегося за детским лицом. – Ты окажешься на моем месте, и поверь, тебе будет гораздо хуже. – Принц осклабился. Волчья жизнь, волчий взгляд, волчья улыбка. Все в нем волчье. Дикое, непокорное, неприрученное. – Я вырву твое сердце, но перед этим помучаю. Я сдерживаю свои обещания. – Трус под маской в ответ столь же зло сощурился. – Ты проклянешь тот день, когда связался со мной, потому что я знаю, что это все твоих… Договорить бог не успел. Легкая рука с недетской силой отвесила резкую пощечину тыльной стороной ладони. Голова бога мотнулась в сторону; взгляд моментально остекленел. Никто не обращался с ним так со времен его поражения в Мидгарде. Никто не смел нанести ему столь унизительный удар. Не кулаком, не пинком, а ладонью. Пощечина, будто он непослушная девка, отказывающаяся выполнять то, что ей приказали. Еще сильнее принца злил тот факт, что ему было больно. Не так больно, как когда ты падаешь с Радужного моста или тебя швыряют об пол, но боль была. Унизительная, достойная лишь низких существ, как люди. Щеку жгло, из уголка губы тонкой струйкой стекала кровь, вытереть которую не было возможности. Принц медленно слизнул сухим языком кровавую капельку, прежде чем его вновь ударили. Голова дернулась в другую сторону, а рот наполнился кровью из разбитой десны. И Лодур сорвался, как срывается дикий цепной пес, когда к нему приближается чужак. Моментально, резко, не давая возможности ударить снова, унизить сильнее. Он дернулся вперед настолько резко, что опередил цепи, которые должны были потянуть его назад. Рывком подскочив со своего места, не чувствуя боли в затекших ногах и руках, Локи толкнул грудью мальчишку перед собой, опрокинув того на спину. Цепи тянули назад, ошейник душил, кандалы грозились сломать кости, но пес все рвался вперед, желая лишь отомстить обидчику. Загрызть зубами, выгрызть сердце, сломать шею. Показалось еще одно из обличий трикстера, то, что толкнуло его на создание Фенрира. Волк-отец для волка-сына. Дикий, небожеский и нечеловеческий взгляд зеленых глаз; ногти, впивающиеся до крови в кожу ладоней; ноги, шаркающие по полу в попытке приблизиться к врагу хотя бы на миллиметр. Локи не рычал. Он только тяжело, хрипло дышал, оскалившись. Мальчишка перед ним стремительно растворился в воздухе с тихим хлопком. Каждая мышца тела одновременно заныла от боли, разрывающей ее, и трикстер не смог противиться желанию расслабиться. Цепи резко уменьшились в размерах, утягивая етуна к стене. Мужчина ударился затылком о каменную стену и замер, тихо-тихо, едва заметно дыша, безвольно опустив голову на грудь.