Последний повелитель

Где сейчас мое сердце? В ловушке, в глубине глаз незнакомца. О, как я хочу вернуться К наивной вере во все.       Evanescence - Field of Innocence. Покои Форсети кардинально отличались от покоев Локи, какими я их запомнила. У трикстера все было заставлено книгами, склянками, завалено свитками и прочей шелухой, необходимой магу. В его комнате создавалось двоякое впечатление, будто тут не убирались тысячелетиями, но в то же время - что все лежало на своих местах, что это и есть идеальный порядок. Комнаты же бога правосудия были довольно пусты. Как и у Лофта, кровать находилась в других покоях. В конце центральной комнаты напротив широкого окна стоял длинный, во всю стену, стол, на котором лежало несколько свитков, пара книг и стояли весы. Те самые весы, о которых он говорил мне на том злополучном обеде. Они находились в идеальном равновесии, и казалось, что ничто не может его нарушить. Золотые, они блестели в свете солнца, беспрепятственно проникавшего в окно. Несколько полупустых книжных полок и пара стульев, на стенах портреты каких-то асов и дорогой ковер, устилавший весь пол. Больше ничего в комнате не было. Пусто и как-то бедно для одного из самых могущественных богов. — Вам не нравится Ваше имя? Официальный тон Форсети вмиг развеял некие теплоту и уют, которые дарил его домашний вид. Так говорят с пленниками на допросе. Неужели он пригласил меня для того, чтобы выпытывать информацию о тех годах моей жизни, что я провела на Земле? Вспоминать это совсем не хотелось. Уж лучше бы этот чертов браслет скрыл эти воспоминания. А еще лучше бы я никогда не узнавала, что он скрывает воспоминания. Лучше бы я продолжала верить, что он поддерживает во мне жизнь. Так было бы лучше, так было бы правильнее. Но Локи, маленький Локи умел говорить правду, он хотел говорить ее, понимая, что взрослый он достаточно лжет мне. Принц не мог не раскрыть свой же собственный обман. Порой мне хотелось, чтобы мальчишка был таким же лживым, как и тот мужчина, каким он стал. Открыв мне правду, мальчик исчез. Если бы он приходил, то все было бы гораздо проще. Он знает ответы, не может не знать. Его не существует, не может существовать. Воспоминание, прошлое, принявшее материальную оболочку. Но прошлое есть прошлое, воспоминания есть воспоминания, они не могут иметь форму или запах, их нельзя обнять. Они не более чем образы, напоминающие нам о том, что было. Именно это позволяло юному трикстеру быть одновременно везде, но в то же время нигде. Впрочем, я сомневалась, что он сможет ответить на мои вопросы. Им нельзя. Локи, Элис – да всем им, если есть и другие такие, — нельзя говорить о чем-то, о чем живым нельзя знать. У этих сущностей своя политика, свои негласные законы. — Почему ты так решил? Форсети выдвинул стул из-за стола, призывая меня сесть. Подобрав полы платья, я присела, в задумчивости потирая золотой браслет. И все же мне хотелось знать, что за ним. Что бы там ни было, мне необходимы были эти знания. Никто не должен терять то, что произошло. У Всеотца, несмотря на то, что он Верховный Бог, не было права отбирать у меня это. — Вы хотите, чтобы Вас называли другим именем. Я коротко усмехнулась, поворачивая голову и смотря на мужчину снизу вверх. Противоположность Локи. Не полная, но у них куда больше различий, чем общих черт. Волосы золотые, не так четко выделяющиеся скулы, губы чуть припухлые, кожа без бледности, придающей ей мраморный вид. Ничего, что было бы у трикстера, не было, а потому было немного обидно. Подсознание, казалось, против моего желания искало в каждом мужчине трикстера, задаваясь одним вопросом: «Где он?» — В моей жизни предостаточно лжи, Форсети. Бог понимающе кивнул, что заставило меня сжать кулаки. Ничего он не понимает. И не может. Не дано ему. Он бог правосудия, ему нельзя лгать. Нельзя лгать суду. Никому нельзя, кроме Локи. Ему можно лгать всем, ему нужно лгать всем, потому что без своих иллюзий и лжи Лофт уже не Лофт. Ложь делает его живым. Он лжет, потому что больно, потому что он только так умеет выживать. Ложь показывает, что есть у трикстера душа, которую задели, а потому жаждет отомстить, а безо лжи и месть уже не такая интересная вещь. А еще он лжет, потому что чувствует себя сильнее от того факта, что кто-то повелся, что поверил. Ему нравится причинять боль. А что причиняет боль лучше, чем ложь? Лодуру нужна чужая боль, потому что так он глушит свою. — Пусть хотя бы имя будет правдой. — А как насчет Вашей природы? Форсети сел за стол напротив меня, положив руки на столешницу, переплетя пальцы. Внимательный тяжелый взгляд из-под густых светлых бровей, плотно сжатые губы и то, как бог перебирал пальцами, то расцепляя их, то вновь сцепляя, говорили о его озабоченности и тревоге. Когда долго общаешься с Локи, волей-неволей следишь за собой, чтобы прочие не заметили твоих чувств на твоем лице, не уловили их в движениях тела, и учишься читать других людей по их действиям. — Что не так с моей природой? Форсети поджал губы еще сильнее. Локи так делает, это ему принадлежит это действие. Он любит поджимать свои тонкие, холодные и бледные губы. У бога правосудия не получалось так, как получалось у трикстера. У него все было по-другому. И улыбка была какой-то угловатой, губы изгибались не так мягко и плавно, как это делал Лофт. Принц все делал мягко, плавно. Даже со своего места он вскакивал мягко, просто никто не замечал этого. Если снять это на камеру, а затем в замедленном действии посмотреть, то, я уверена, можно было бы заметить, что на самом деле он поднимается постепенно, плавно, как прыжок огромной дикой кошки. Грациозный, опасный, завораживающий. — Асгардцы начнут замечать, что Вы не стареете, как должно Вам, поскольку они верят, что Вы человек, как и леди Джейн. И волосы, и магия… и преданность Локи. — Моя преданность Локи как-то относится к тому, что я Великая Древняя? — Относится, миледи. Форсети говорил со мной учтиво, как воспитывали, но я не слышала в его словах ни уважения, ни понимания, ни чего-либо другого. Только холодность и немое осуждение. Он насмехался надо мной, и я видела, что бог ни на секунду не ставит меня вровень с прочими дамами, с кем разговаривает столь же вежливо. Удивительно, как быстро может меняться отношение к человеку, когда люди узнают, с кем он водится. Я улыбнулась асу уголками губ, чуть прищурившись; пальцы под столом нервно теребили ткань платья, но я не позволила волнению отобразиться на моем лице. — Это расизм, Форсети. Не суди меня по моей расе. Бог облизал губы, чуть покачав головой. — Я сужу Вас по Вашим клятвам, Гуннлед. И тому, кому Вы их даете. — Я нахмурилась, прекращая теребить ткань платья, на этот раз сжимая ее в кулак. Почему все должно сводиться к этому? Они просто зациклены на Локи и всех, кто с ним связан. Просто боятся, оно понятно. — И то, что Вы клянетесь в верности такому существам, как Локи, не делает Вас хорошим человеком. — Вообще-то изначально я просто пообещала помочь, уже потом это каким-то образом переросло в клятву. Я даже не до конца поняла, в какой именно момент это произошло. — Если бы Вы могли отказаться… — Довольно! Я подскочила, ударяя ладонями по столешнице с такой силой, что по дереву пошли трещинки. Сжав кулаки, не замечая той силы, что на короткое мгновение вспыхнула во мне и тут же погасла, я шумно сглотнула. Прикрыв глаза и глубоко вдохнув, постаралась вернуть себе спокойствие, что мне удалось сравнительно быстро. Выпрямилась, проводя ладонями по юбке, поднимая глаза на Форсети, резко замолчавшего во время моего выпада. — Довольно напоминать мне о том, кто я, что я и с кем я. Тогда я начала понимать Локи лучше, чем понимала до этого. Его тоже судили по тому, что он был етуном, был сыном Лафея. Даже Один, воспитавший его, не смог избавиться от этого отвращения лишь потому, что Локи был Лафейсоном. Будь он Одинсоном, то Всеотец относился бы к нему по-другому, даже соверши он эти чудовищные поступки. — Если ты позвал меня, чтобы попытаться заставить меня отказаться от моих же слов, то мне здесь делать больше нечего. Я поднялась со стула, развернулась и прошла почти через всю комнату, прежде чем Форсети остановил меня, тихо окликнув. Ухмыльнувшись, плавно развернулась, чуть наклонив голову вбок. Со временем неосознанно начинаешь перенимать жесты тех, с кем проводишь достаточно много времени. Но мы с Локи не виделись почти месяц. Дело было в чем-то более сложном, наверное. В чем-то, чего я сама пока не могла понять. Что ж, Лофт не только умел путать людей по отношению к нему, он умел путать человека по отношению к самому себе. Форсети протянул мне свиток, натянув на лицо каменную маску. Медленно развернув его, я пробежалась глазами по исписанному аккуратным почерком пергаменту. Облизав сухие губы, протянула документ обратно. Содержимое не говорило мне ни о чем, кроме как о том, что и так должно было случиться. Я ждала этого дня достаточно долго, чтобы не удивляться тому, что он наступит совсем скоро. — Ты понимаешь, что это я узнала бы и без тебя? Форсети убрал свиток на полку, после разворачиваясь ко мне и коротко кивая. Тогда для чего этот разговор? Стоило вытаскивать меня из моих покоев, где было вполне хорошо, уютно и, главное, спокойно. Для того, чтобы опять ткнуть меня носом в то, что мне и так известно? Что я помогаю Локи, что встала на скользкую дорожку, во тьму — как только это ни называли. В одном они были правы, а я отказалась прислушиваться: отпустить надо было трикстера. Бросить его, найти что-то более важное, чем он и его месть Асгарду. Если бы я поступила так, то все сложилось бы куда более радужно. — Хотел, чтобы ты узнала от меня. — Что в тебе такого особенного, что ты решил, что мне будет лучше узнать дату суда от тебя, а не от своей служанки? — Я усмехнулась, скрещивая руки на груди. — Ну, я могу дать тебе подсказку касательно приговора. Я медленно вытянулась, шире открывая глаза. Значит, он уже решил судьбу трикстера. Но с какой стати нужно было открывать мне это? Дать мне последний шанс облегчить участь бога? А в конце над моими жалкими попытками разобраться в здешних законах и приговорах, которые возможны, лишь посмеялся бы. — Зачем тебе это делать? Бог опустил голову, чуть нахмурившись. Создавалось впечатление, что ему нужно просто придумать ответ. Такой, который смог бы правдоподобно скрыть правду. Или он раздумывал, стоил ли говорить мне правду вообще. Я привыкла, что Локи отвечает, не задумываясь, ибо ходы у него просчитаны наперед. Он говорит сразу, ибо заранее знает, что нужно сказать. Я привыкла, что он читает всех по одним только глазам и жестам, зная, что человек сделает в следующий миг и решает, что предпринять после его хода. Когда кто-то задумывался, это становилось подозрительным. — В глубине души Вы хороший человек… Гуннлед. И именно этот «хороший человек» заслуживает знать хотя бы долю правды. — Я обязательно передам ему, когда он проснется. Форсети грустно улыбнулся. Я улыбнулась в ответ, опуская глаза. Я никогда не считала, что «хороший человек» внутри меня умер, уснул, забился в самый дальний уголок. Что бы я ни делала, всегда продолжала верить, что это именно он толкает меня на поступки. Какие бы ошибки ни совершала, всегда считала, что делают это во благо. И называла себя хорошим человеком. Но ведь и Локи так делал. Он тоже верил в то, что его поступки единственно верные. Только вот он не называл себя хорошим. Он знает,л что являлся подонком, предателем — кем только он ни являлся. Трикстер этого не отрицал, в отличие от меня. Етун умел принимать свою темную сторону, он любил ее, наслаждался ей, потому что именно она принесла то, что он заслужил, чего добился столькими отобранными жизнями. Зато Локи не может принять то, что есть в нем еще что-то хорошее. Он слабостью это считает. Но я так и не смогла подружиться с тем, что поселилось во мне, — с этим мраком. Он лишь распространялся, как и у трикстера, но, в отличие от Лофта, я ненавидела себя за это. У меня было много причин ненавидеть себя. Ненавидеть за то, что так и не смогла до конца принять себя настоящую; что позволяла бороться тьме и свету внутри меня. Но в конечном счете осталась лишь ненависть за свои чувства. За то, что они принесли. — Яд. — Яд? Мне пришлось переспросить, чтобы убедиться в том, что мне не показалось. Но бог действительно сказал это слово, говоря им одновременно все и сразу ничего. Яд. — Вы отравить его решили? Локи? — Я рассмеялась, пожалуй, громче, чем мне следовало бы смеяться. — Удачи. — Он не представляет угрозу. — Я замолкла. — Локи Лафейсон лишен магии, лишен своей энергии, его выжали до последней капли. Он человек. И вот здесь, — Форсети постучал пальцем по виску, — он тоже стал слабее. — Хочешь сказать, что он стал еще безумнее, чем был? Куда же еще безумнее? — Хочу сказать, что он стал поддаваться людским мыслям. И да, наверное, становится еще более ненормальным. — Как грубо, но мужчина, казалось, вошел в раж, описывая все слабости того, кто доставил им столько проблем. — Стражники говорят, что он стал разговаривать сам с собой. А еще Локи в душе стал человечнее. Он уже не такой непревзойденный лгун, каким был. Любой человек, в какого ни ткни пальцем, будет лгать в тысячи раз хуже, чем бог обмана. Но теперь… Теперь я не уверен, что у Локи хватит сил, чтобы так хорошо скрывать свои чувства и эмоции. Он становится более неуравновешенными. — Я слышу в твоем голосе радость? Радуешься за его душевную боль? — Только ли душевную? — Форсети провел пальцами по своим губам. Только ли душевную? Что они еще с ним сделали? – На этот раз ему не предоставили удобную темницу. Его кинули на второй, более нижний ярус для заключенных. Туда попадают лишь те, кому удалось каким-то образом избежать смертной казни или заключения на верхнем ярусе. Или они попросту сбежали. Конечно. Туда помещались те, кого сильнее боялись. Локи стал сильнее, чем был, Всеотец попросту не был уверен в том, что его старая клетка выдержит эту силу. Но можно было бы отнять магию, тогда у него не было бы шанса сбежать. Значит, Один просто хотел его страданий? – Там цепи, Гуннлед. Вы понимаете? Цепи, ошейники, пропитанные магией. И очень злые охранники. Они не просто хотели его унизить. Они пытались сломить его волю, уничтожить властного Локи, оставив лишь телесную оболочку, из которой пинками и магией высосали все, что делало его великим трикстером, ночным кошмаром не только детей. – Решили сначала помучить, а потом и вовсе на тот свет отправить? Хотят, чтобы страдал перед смертью? Чтобы не боролся за свою жизнь? Чтобы ему было все равно? Получилось ли у них добиться своего? Что ж, мне нужно было лишь подождать еще два дня, чтобы узнать это. – Не тот яд, о котором хочется сразу подумать. Другой. Нам не нужна его смерть. – Вам нужные его страдания. Ясно. – Я глубоко вздохнула. – Вы пожалеете. Весь Асгард пожалеет, что бы вы там ни задумали. Локи так просто не простит вам этого. – Он ничего не сможет сделать. Он беспомощнее, чем младенец. Лишь затишье перед бурей. Я была уверена, что трикстер сумеет найти выход из этой ситуации, вернет себе магию и разрушит весь Асгард к чертям. Глупо недооценивать Локи, даже если он лишен магии. Неужели во дворце это так и не усвоили? Трикстер затеял эту игру – значит, ему ее и заканчивать. Не Всеотцу, который возомнил, что сумеет усмирить Лодура, и не Форсети, который считает себя вершиной правосудия. А Лофту. Это просто часть его хитрого плана. Я верила, что прямо в зале суда принц вырвется на свободу. Наверное, это очень наивно. Но хоть во что-то же мне нужно было верить. – Ты сказал, что Локи не представляет опасности. Но ты ошибаешься, Форсети. Локи всегда представляет опасность. Лишь после его смерти Асгард может вдохнуть свободно. Возможно. Не стоит забывать о детях Локи. Особенно о Хель. Ее-то вы усмирить не сможете. Бог многозначительно улыбнулся: – Будьте уверены, миледи, мы помним о его детях…

***

Пленник вздрогнул, резко выныривая из очередного кошмара. Раньше их было легче контролировать, раньше были силы усмирять, но теперь все ужасы, накопившиеся в душе бога, рвались наружу, во сны, не встречая никакой преграды на своем пути. Цепи и ошейник тут же сработали, как ремни безопасности в автомобиле при резком торможении. Железо врезалось в разодранные едва ли не до мяса запястья и шею. С громким стоном боли, закусив губу, чтобы не закричать, принц прижался голой спиной к камню, ища хоть какое-то избавление от жара. От каждого, даже слабого, движения конечности отзывались резкой болью, кружилась голова и мутнело сознание, периодически вовсе покидая своего хозяина. Но Локи был бы не Локи, если бы попросил о помощи, так необходимой ему. Они ведь только и ждут, что он признает себя слабым. Возможно, попроси он, ему и оказали бы помощь, но это было бы самой унизительной вещью из тех, что он делал. В Бездне трикстер много чего унизительного делал, но только не просил о помощи. С самого детства принц не умел принимать помощь, хоть и просил порой помочь, потому что в основном сам оказывал ее. Он был самостоятельнее своих братьев. В детстве мальчик считал, что попросту не заслуживает помощи за свои плохие чувства, как зависть, к примеру, а со временем он стал считать, что стоит выше других, а потому окружающие не достойны помогать ему. Но, будучи столь слабым и сознанием, етун все же признавал, что есть люди, чья поддержка ему необходима. Признавал, что есть люди, которые ему дороги. Есть люди, которых он любит и потерю которых не переживет, не в одиночку. Люди, с которыми хочется быть рядом, обнимать и не отпускать. После он станет ненавидеть эти мысли и тех, кто заставил его так погано себя чувствовать, но пока у него не было сил даже на то, чтобы вспомнить собственное имя. От неспешного поворота голову в сторону перед глазами помутилось, а горло сдавил рвотный позыв. Сквозь мутную пленку трикстер уловил движение у входа в камеру. Неужто опять? Стражники приходили все реже, но все-таки приходили, задавая все те же нелепые вопросы. «Ты разрушил Мидгард?» «Кто тебе помогал разрушать Мидгард?» «С помощью чего ты разрушил Мидгард?» Большинство из них мужчина попросту пропускал мимо своих ушей, то проваливаясь в небытие, то попросту не обращая на них внимания. Он научился не замечать своих сторожевых псов, если они, конечно, не избивали его, что случалось уже не так часто, как прежде. Им нравилось смотреть на такого слабого Локи, который не в силах даже подняться, молчаливо терпящего все удары. Порой боль становилась невыносимой, выдергивала принца с грани сна и реальности, возвращала ему воспоминания о Бездне, пробуждая в душе былую ненависть и жажду мести. Все было бы куда проще, будь его тело так же сильно, как прежде. Гость толкнул решетчатую дверь - та со скрипом отворилась. Скрежещущий звук резанул по ушам, отозвавшись резкой болью в голове, заставившей закусить и без того искусанные в кровь губы. Силуэт незнакомца торопливо приближался к нему. По шуршанию юбки, которое доносилось до него лишь слабыми отголосками реальности, принц определил, что пришла женщина. Локи и сам не знал, кого надеялся увидеть. Он лишь подался вперед, отчего путы вновь врезались в кожу. На этот раз самообладания етуна не хватило, чтобы помолчать. Он вскрикнул, выдавая себя. На глазах выступили слезы, но трикстер ввиду своего упорства продолжал тянуться к незнакомке, которая принесла с собой сладкий, еле ощущаемый аромат и какую-то надежду на помощь и теплоту. Это надеялся не нынешний Локи, а умерший в его душе мальчик, который еще умел надеяться, который жил мыслями о том, что все будет хорошо. Нет, нынешний Локи больше жил в настоящем, во снах возвращаясь в прошлое, а в моменты одиночества отправляясь в будущее, вновь просчитывая свои будущие ходы, иногда позволяя себе подумать о том, как будет править. Немного мечтал. Но он, конечно же, не называл это не мечтами, а неизбежным будущим. Когда гость оказался совсем близко, принц, уже не обращая на скопившиеся от боли слезы в глазах внимания, рывком подался вперед. За мгновение до того, как его вновь поглотит боль, он успел вдохнуть этот знакомый аромат. Его отшвырнуло назад. Выгнувшись дугой от удара спиной в стену, Локи громче вскрикнул, больше сходя на протяжный крик. Каждая косточка ныла, по телу лился пот, из глаз по раскрасневшимся щекам текли такие редкие слезы. Мысленно трикстер стремился сорвать с себя и кожу, как расправился ранее с рубашкой, лишь бы добыть себе немного прохлады. Внезапно всякая боль исчезла, уступив небывалому спокойствию. Грудь больше ничего не сдавливало, все мышцы разом облегченно вздохнули. Локи почувствовал, как жар стремительно спадает, возвращая ему ту температуру, какой положено быть у людей. Разум проясняется. И даже противные мысли о какой-то помощи, о какой-то женщине исчезают, оставляя лишь спокойствие, которое не хотелось покидать вовеки. Зажмурившись, принц прильнул щекой к теплой ладони, а в следующий миг резко распахнул глаза, осознав всю свою отвратительность, ничтожность и низость. Скривив губы в отвращенной гримасе, он дернулся в сторону, стремясь отодвинуться от незнакомки. Оковы, к удивлению, не попытались остановить его, а запястья и шея были залечены. Несколько секунд тяжелого дыхания и дикого взгляда окончились тем, что етун все же признал свою приемную мать в незваной гостье. Еще какое-то время он кривился, проклиная себя за такую глупость и слабость, но потом все же успокоился. Осознавая, что рядом с Фригг кандалы не станут причинять ему боль, он вальяжно развалился, насколько позволяла ситуация. Царица был по обыкновению прекрасна, хоть и оделась в темные одежки. Скинув свои дорогие платья, облачившись в простую одежду, какую при дворе не носили даже служанки, она накинула сверху черный плащ, до поры скрывавший золотые локоны, заплетенные в простую прическу. Несколько минут маги неотрывно смотрели друг на друга, пока Локи не соизволил улыбнуться, как улыбался лишь царице, коротко кивая, как бы давая ей свое разрешение на дальнейшие действия, говоря, что не будет противиться. И Фригг прильнула к приемному сыну, крепко обнимая и целуя его в щеку. Принца хватило лишь на то, чтобы сдержанно сжать еще плечи, но спустя секунду все же не выдержал и обнял мать, насколько позволяли цепи, утыкаясь носом в плечо. Никто не видел, поэтому он мог сделать то, что не позволял делать с другими женщинами. Он позволил себе на миг взять чувствам верх, быть любящим, быть любимым, быть мягким. И на мгновение, всего на мгновение очеловеченное сознание ответило, что он вполне счастлив, просто обнимая женщину, ставшую ему матерью. Конечно, будь он Локи со своей мощью, он не позволил бы себе этого. Но его уподобили человеку, а люди слабы и поддаются своим чувствам. – Зачем ты пришла? Даже голос вернулся к нему, еще недавно сорванный криками. Все тот же змеиный голос - шипящий, тихий, с хрипотцой. Этого у него отнять было нельзя. Фригг отстранилась, и Лодур, сжав зубы, тоже разжал свои руки, хотя хотелось продлить этот момент. Но своим вопросом он уже поставил точку, оборвав тишину, показав, что готов говорить, что довольно нежностей. Царица поправила локон. Она выглядела как никогда встревоженной, неуверенной. Трикстер даже засомневался: а его ли мать сидит перед ним? Но это была Фригг. Немногие маги могли перевоплотиться в настолько правдоподобную копию, что копировался не только облик, но и запах, дарованный телу с рождения. Принц сомневался, что у кого-то еще может хватить такой мощи. Только у самой Фригг, Эйр и Одина. Но зачем Фригг перевоплощаться в Фригг? Глупо. Эйр тоже не стала бы притворяться, а Один попросту не захочет спускаться в такую дыру. Была еще Хель, которую он лично научил искусству правдоподобного перевоплощения, но она не рискнула бы придти сюда, подставив и себя, и, что важнее, своего отца. Значит, это была настоящая она, и запах был настоящий. Значит, случилось что-то плохое. В последний раз он видел ее такой в момент его казни. Поначалу она была сильной, но потом, узнав о его смерти, не сдержалась. Лишь в тот день етун впервые увидел свою мать плачущей. Она была сильной женщиной, когда-то он даже верил, что она просто не способна плакать. Но вот она вновь рядом с ним, и в глазах все то же отчаянье, только нет слез. – Полагаю, тебе стали известны подробности моего приговора. Он решил начать разговор первым. Фригг, подняв голову, нахмурилась, но кивнула. Принц, не желая тянуть, повернул головой, легким движением отбрасывая спутанные волосы назад, открывая матери ухо. Женщина, не боясь запачкаться о пол, перемазанный разбавленной водой, что продолжала течь со стен, кровью, подалась вперед. Всего пара слов заставила сердце принца забиться быстрее, будто вновь одолела его лихорадка. Несколько секунд он попросту не мог поверить в возможность такого наказания. Ушло чуть больше времени, чем прежде, для того чтобы Локи совладал с собой. Но полностью обуздать чувства, рвущиеся из глубин души, было невозможно. – Его яд смертелен! – выплюнул первое, что пришло на ум, заключенный, крепко сжимая кулаки. – Нет, если на тебя наложат чары, которые будут излечивать тебя каждый раз… Фригг оборвалась. Ей было больно говорить подобные слова в лицо своему ребенку, пусть и рожденному другой женщиной. И, несмотря на то, что мужчина будет жить, мысли о том, что ему придется испытать, делали царице больно. И эта боль умножалась потерей старшего сына. – …каждый раз, как я буду находиться на грани смерти.