Последний повелитель

Трудно смириться с тем, Кем я в итоге стал — С раненым ребенком, Прячущимся глубоко внутри меня.       Placebo — Breathe Underwater Я в очередной раз запинаюсь на ровном месте и едва не падаю. Устоять на ногах мне помогают стражники, резко натянув цепи. Мысленно проклинаю их и желаю долгой и мучительной смерти, но молчу, вновь расправляя плечи и поднимая голову, продолжая идти вперед. У меня не было зрителей, поскольку по приказу моей неродной матери меня должно были провести потайными ходами. Я уже представлял себе момент, когда двери передо мной распахнутся и я смогу войти в комнату, где прежде мне не доводилось быть. Мои неродные дед и бабка умерли давно, когда я был еще ребенком, поэтому прощаться с ними мне не позволили. Больше же смертей в этой семье не происходило, пока Тор не возомнил себя великим спасителем Мидгарда и моей души. Глупец. Моя уподобившаяся человеку из-за магии душа не мешала мне заранее смаковать момент, когда я увижу постамент с телом моего глупца-брата. Это был, пожалуй, один из самых прекрасных моментов моей жизни. Я усмехнулся, вновь едва не падая. Ноги, затекшие от сидячего положения, в котором я провел почти месяц, отказывались слушаться, и, если бы, опять же, не Фригг, боюсь, мне пришлось бы учиться заново ходить. Сама царица не высказала желания сопровождать меня, а я и не противился ее решению. Она и так нарушает закон, выпуская меня, самого опасного заключенного Асгарда, из темницы. Да и не хотелось мне, чтобы она видела меня в таком виде. Мне вообще не хотелось, чтобы меня кто-то видел такого. Слабого, мерзкого, очеловеченного. Но я все еще продолжал оставаться быть богом, что бы там ни говорили. Я мыслил, как бог; я поступал, как бог; говорил, как бог. Я все делал, как истинный бог, а не как слабаки, окружающие меня. Никто из них не достоин быть богом. У бога не должно быть сомнений, не должно быть слабостей. Он должен быть жесток и милосерден — даже больше жесток. Истинный бог должен понимать, как именно нужно править людьми. Разве Один знает? Да ничего он не знает. Глупый старик. И дети его такие же глупые. Что Бальдр со своей лживой женушкой, которая страшится показать людям истинное лицо свое, поэтому показывает его лишь своему жениху; что Тор, павший так низко, что влюбился в смертную девку. Я задумался, едва не проскочив мысль о женщине моего покойного брата. Интересно, как там поживает знаменитая Джейн Фостер? Жаль, слухи о здравии возлюбленной — мерзкое слово — громовержца не доходили до той дыры, в какую меня кинули. Я лишь надеялся, что она страдает. Помнится, покойный получил от меня обещание, что я навещу его женщину. Пожалуй, мне стоило сделать это. Интересно, каковы смертные на вкус? Не сказать, что я мечтал провести ночь с кем-то столь мерзким и маленьким, как человек, но мысли о соитии с женщиной — да с любой, хоть с первой попавшейся публичной девкой, — отвлекали меня от чего-то еще более отвратительного. Если раньше «что-то» дарило мне надежду на счастье, повод радоваться, то с каждым столетием начинало меня пугать и отталкивать. И в такие моменты, как моменты в темнице, уклоняться от размышлений о «чем-то» было все сложнее. Стоит признать, что я был настолько слаб, настолько страшился этого, что не всегда мог даже назвать это тем словом, каким принято называть. Оно было слишком противным. Еще бог должен отвечать за свои слова, а назвав его, я бы сам себе признал, что это так, а этого я позволить не мог. Впрочем, я всегда мог отказаться от них, я ведь бог лжи, но изменило бы это что-то?.. Резко качнул головой, прерывая мысли и напоминая себе, что я выше подобного, что я все еще один из сильнейших богов — если не самый сильный — в пантеоне, и не могу позволить себе пасть столь же низко, как пали мои названные братья. Мои новые друзья остановили меня перед широкими дубовыми дверьми. Медленно втянул воздух, и мне почудилось, что из-под двери тянет какими-то могильными запахами. Что ж, моя Хель никогда не могла похвастаться ароматом роз. — Девочки, не оставите меня наедине с братом? Мне хочется скорбеть в одиночестве. Коротко усмехнулся, чуть разворачиваясь лицом к одному из стражников, за что тут же получил удар кулаком по носу. Отлетел назад, прямиком в руки второму. Цепи противно брякнули, кандалы тянули руки к полу, а из носа медленно струйкой по губам бежала кровь. Голова откинулась назад, когда второй стражник дернул за волосы. Шмыгнул носом и тут же почувствовал привкус крови во рту. Жалкие червяки. Пусть играются, пока могут. Придет мое время веселиться. — Заткнись, змей. Не удержал очередной смешок. Змей. Нет, я куда меньший змей, чем тот, с кем им придется столкнуться. Покривил испачканные кровью губы и плюнул в лицо стоящему напротив асу. Низко, но лучше так, чем вообще никак. — Ты еще не видел змея, подстилка царская. Я тут же получаю по груди. Мое слабое человеческое тело согнулось пополам, а в легких сразу же начинает не хватать кислорода. Я закашлялся. До ушей дошел звук, с каким обычно отпирают замки, а в следующее мгновение мной распахивают тяжелые двери, толкая на них. Ничто больше не держало меня рядом со стражниками, цепи и кандалы сняты. Я влетел в зал и упал, не выдержав удара с дверьми, проехал на боку по отполированному полу и остановился в нескольких метрах от дверей. За спиной смех, а затем двери с грохотом закрылись. Я остался один. Относительно один. Сжимаю зубы, прогоняя боль. В Бездне я смог привыкнуть к боли, повернуть ее в лучшую для меня сторону, ничего не мешало сделать мне и в тот раз точно так же. Ноги скользили по полу, поэтому подняться мне удалось далеко не с первой попытки; перед глазами чуть размывались предметы. Кажется, я ударился головой об пол при падении. Пошатнувшись, все же удерживаю равновесие. Вытерев кровь ладонью, нетвердой походкой направился к невысокому постаменту в самом центре комнаты. Никогда прежде мне не доводилось видеть брата настолько спокойным. Он всегда был живым, неутомимым, потому видеть его таким расслабленным было непривычно. Наверное, после смерти все боги такие спокойные. Он бледнее обычного. Почти все его тело было скрыто под красным покрывалом, лишь плечи и все, что выше, выставлено на показ. На лице красовались многочисленные кровоподтеки и царапины. Мне не удалось сдержать довольной улыбки. Хорошая работа, ничего не скажешь. Всегда знал, что етуны не особо аккуратны. Мне хотелось прикоснуться к нему, представить его боль. Как жаль, что у меня не было времени лицезреть его смерть. Рука чуть дрожала, поэтому мне пришлось перехватить ее за запястье другой рукой, прерывая дрожь. Пальцами почувствовал холодную мягкую щеку. — Ты страдал, брат? Он молчит. Еще несколько мгновений я смотрел на него, не отнимая руку, а затем громко рассмеялся, делая разворот на пятках. Широко развел руки, срываясь на еще более безумный крик. Так ведь люди делают, когда внутри накопляется слишком много эмоций? Они кричат или смеются, чтобы выплеснуть все это. Так они делают, когда становится слишком больно? Я не понимаю людей, никогда не понимал. Я ненавижу людей, но был вынужден быть человеком. Слабым, а я ненавижу слабость. Достаточно я был слабым. Я был слаб в Бездне, когда позволил себе поставить меня на колени. Когда позволял ставить меня на колени раз за разом, когда позволял предаваться мыслям, которые причиняли еще большую боль. Мысли всегда причиняли мне больше боли, чем физические страдания. Чтобы избавиться от нее, скинуть хоть часть этого с плеч, нужен тот, с кем можно поговорить. У меня такого никогда не было. Разве мог я вывалить на Фригг всю свою боль? Всю мерзость? Нет, только не на светлую, любящую Фригг. Расскажи я ей, отнял бы у нее возможность видеть во мне ребенка. Простого ребенка, как Тор, как Бальдр. Беззаботного, светлого, непорочного. Но она ведь и так знала. С самого начала знала, что я другой, что во мне больше от отца, чем от матери. Она знала, что во мне больше вопросов, чем ответов. Знала, что я повзрослел раньше прочих, что у меня свои взгляды на мир, на царство, на жизнь. И все это она принимала, все это любила. Но я все равно не мог позволить себе открыться. Никогда не мог и никому. Только совсем редко, отправляясь туда, где меня никто не мог найти, я позволял себе выговориться тому, кто никому не расскажет. А как люди сходят с ума? Можно ли сойти с ума от одной мысли? Да, наверное, так и бывает. Мое слабое человеческое сознание, вытаскивавшее все самое больное, спрятанное туда, где никто не достал бы, наружу… Оно просто не могло смириться с тем, что будет. Оно пугалось этого, приходило в ужас, заставляло сердце биться быстрее, а ладони потеть. Оно делало меня уязвимым. Оно пробуждало давно забытые чувства, какие-то становились сильнее, какие-то утихали. Но мне было страшно. Страшно так, как не было страшно прежде. Если бы я был человеком, то помолился бы. Но я и есть бог! Всегда им был. Я не молюсь другим, но и другие не молятся мне. Страшнее было то, что боялся-то я не за себя. За него. Мне не была страшна боль, которую мне уготовили. Я привык к боли, он — нет. Он чище меня, хоть и озлоблен не хуже моего. Резко оборвав смех, я глубоко вдохнул, тяжело дыша. Силы резко оставили меня. Я пошатнулся, успевая добежать до постамента, вцепляясь в него дрожащими пальцами, чтобы не упасть. Голова кружилась, ноги стали ватными. Мне пришлось сползти на пол, до боли сжимая зубы и кулаки. Я прижался спиной к мрамору, из которого и было сотворено ложе для мертвого брата, сквозь тонкую рубашку чувствуя его холод. Чары Фригг начали слабеть, потому ко мне вернулось чувство голода, безумная слабость и вновь поднимался жар. Я закрыл глаза, откидывая голову назад, упираясь затылком в твердую поверхность. Я все-таки сделал это. Я отправил своего дражайшего брата в Вальхаллу, где ему давно подобало быть. Глупый мальчишка внутри меня, разбуженный тем, что меня уподобили человеку, жалел старшего брата. Кто знает, может, я тоже мог бы его пожалеть, если бы хотел того. Если бы мог. Бездна высасывает все хорошее до последней капли, а ее жуткие обитатели заканчивают ее работу. Как Танос. Я разучился жалеть. Мне было выгодно думать, что я разучился. Мне много чего было выгодно. — Я надеюсь, ты слышишь меня, брат. Я знаю, что слышишь. Ты всегда слышал меня, но не всегда слушал. Забавно, правда? В детстве ты так стремился быть впереди всех, а теперь отошел на самое последнее место. Ведь так бывает с теми, кто умер. Они становятся не так важны, как те, что продолжают жить. Выходит, я важнее тебя. Всегда был важнее. — Я усмехнулся, пытаясь пригладить завивающиеся волосы, но они никак не желали аккуратно лежать, вновь рассыпаясь по плечам. — Я никак не возьму в толк, почему ты позволил любви к какой-то смертной изменить тебя? Что в ней такого важного, что ты готов был бросить все ради нее? Это же бессмысленное чувство. Оно не приносит ничего, кроме боли. Поверь, я знаю. Я знаю… Воспоминания никогда не давались мне с легкостью. Я всегда помнил боль, которую мне причинили, которую мне приходилось причинять самому себе. Казалось, мне было под силу в точности передать все свои мысли в тот или иной момент. Поэтому мне нужна была моя магия, нужна была сила. Я должен был быть богом, полноценным, настоящим. Богом на деле - не на словах. Это помогало мне забыться, помогало отдаться другим делам, другим заботам, другим мыслям. Забрав у меня это, Один лишил меня защиты, позволив всем воспоминаниям, всем запертым эмоциям вырваться наружу. Позволил мне быть похожим на мальчишку, которым я был. Унизительно, мерзко. — А помнишь... Я прервался, широко раскрыв глаза и сжимая кулаки, впиваясь отросшими ногтями в кожу, оставляя на ладони красные полумесяцы, которые чудом не начинали кровоточить. Сорвавшись с места, я навис над телом брата, впиваясь в края постамента. Острый камень резал ладони, но боль скрылась под вновь накрывшими меня с головой ненавистью и обидой. Непониманием. — Помнишь, как я поделился с тобой тем, чем ни с кем никогда не делился? Помнишь, как я рассказал тебе о том, что полюбил? — Руки задрожали то ли от злобы, то ли от чего-то другого, чего я понимать не хотел. — А ты предал меня. Ты позволил забрать у меня это. Ты сам лишил меня этого. Вспоминал ли ты об этом? Вспоминал ли о том, что предал младшего брата, который по глупости решил, что сможет довериться тебе? — Я закусил губу, когда почувствовал злые слезы, скопившиеся в глазах. Непрошеные слезы, которые делали меня еще более отвратительным. — Я мщу и за это тоже. Весь Асгард поплатится за это. Я втопчу этот мирок в грязь, я заставлю каждого признать меня истинным владыкой Асгарда, я установлю свои законы. Это будет новый Асгард, Тор. Мой Асгард. А потом я уничтожу и этот Асгард. Я лишу его того, что мог подарить ты, что может подарить Бальдр... что мог бы подарить я, если бы желал. — Если бы мог. — Наследника. Я буду последним, кто станет править этим миром, Тор. Как жаль, что ты не увидишь золотой город, который медленно погрязнет в войне, когда сосед пойдет на соседа, а брат на брата, лишь бы получить такой желанный и пустующий трон. Потому что стоит мне получить Гунгнир в руки, как ты отправишься в Нифльхейм. Тебе понравится там, надеюсь. Туман, темнота... Честно, даже я не знаю, что именно там находится, а когда узнаю, когда порабощу и его, то сделаю так, чтобы там было в сотни раз хуже. Все ради тебя, брат. — Я наклонился еще ниже, теперь почти шепча ему на ухо. — Я знаю, сейчас ты слышишь каждое мое слово. Так вот, надеюсь, главным твоим кошмаром в Нифльхейме буду я, потому что меня стоит бояться. Ты знаешь это, брат. Думаю, ты знал это с той самой ночи, когда пошел к Одину и доложил о том, к кому я хожу по ночам. Резко отстранился, выпрямляясь и сразу же делая несколько шагов от тела. Наверное, я научился так тихо ходить у своей приемной матери. Она тоже передвигалась тихо. Ей снова удалось подкрасться ко мне. Многое ли она слышала? Я шарахнулся в сторону, когда в голову ударила мысль о том, что она слышала абсолютно все. Царица неспешно направлялась ко мне, тихо шурша юбками платья; я же медленно отступал назад, пока не врезался спиной в постамент. Я вжался в камень, пальцами цепляясь за края. Перед глазами заплясали цветные огоньки, все сплелось в один бешеный хоровод. В голове разом зазвучали сотни, тысячи голосов. И все говорили о разном, кричали, ругались, что-то обсуждали. И их так много. Слишком много для одного меня. Слишком много. Всегда так было. Хотелось вцепиться пальцами в волосы, закричать, лишь бы заглушить голоса. Заставить их заткнуться. Но разве это возможно? Разве я когда-то мог утихомирить собственные воспоминания? Моей магии никогда не хватало на это. Как бы сильно я ни старался, как бы силен ни был, они всегда рядом, всегда в моих кошмарах. Эти крики, этот свет, эти боль и унижения… Сквозь пелену я услышал знакомый голос, но не смог различить, чей он. Это ее? Но я никогда не слышал ее голос до падения — нас разлучили гораздо раньше. Фригг? Мама? Я цепляюсь за эту мысль, позволяя мягкому, спокойному голосу вытянуть из болезненных воспоминаний. Несколько минут сижу, пытаясь прийти в себя, цепляясь дрожащими пальцами за рукав царицы, носом уткнувшись в ее плечо. Я не понимал, что выгляжу таким слабым и сломленным. Мне просто было нужно это — немного спокойствия, которое всегда дарили материнские объятья. Она гладила меня по голове, иногда останавливалась на самой макушке, зарывалась пальцами в мои спутанные волосы, массируя кожу. Где-то в глубине души понимал, что все это не я. Это не мое тело, не мои мысли. Это все уроды, которым меня уподобили. И галлюцинации. Конечно, галлюцинации, вызванные лихорадкой, которая стремительно возвращалась. Но рядом с Фригг мне становилось плевать на это. Не хотелось о чем-либо думать, волноваться, бояться, злиться или ненавидеть. Хотелось просто сидеть, вдыхая с детства родной аромат, слышать, как царица тихо шепчет мне на асгардском незатейливую песенку, которой в детстве успокаивала меня. Это не мне нужно было - это было нужно глупому слабому мальчишке внутри меня. Было нужно дать ему то, что он хочет, чтобы заткнуть еще на какое-то время. Глупый мальчишка, который никак не поймет, что ему не нужна любовь, потому что она приносит столько страданий. Глупец так и не усвоил прошлые уроки. Мне нужна власть, месть. Они тоже приносят боль, но более сладкую, потому что знаешь, что в самом конце тебя ждет трон. Я отстранился, понимая, что чем дольше я нахожусь в нежных объятьях приемной матери, тем большую власть одерживают над моим сознанием очеловеченная половина и глупый мальчишка, давно убитый Бездной. — Не надо. Заранее прервал царицу, намеревавшуюся что-то сказать. Подскочил с места, как-то слишком быстро выходя на балкон. Я сощурился от непривычно яркого света здешних светил, которые только-только всходили над Асгардом. Я так давно не видел света. Подставив раскрасневшееся лицо их лучам, я прислушивался к дыханию царицы Асгарда, что стояла рядом со мной. — Что ты видел? Она снова пыталась помочь. Думала, что мне станет легче, если выговорюсь, но я был достаточно слаб, поэтому не могу позволить себе еще и бесполезную исповедь. То, что произошло в Бездне, мое и только мое. Я никогда ни с кем не делился этим. — Важно не то, что я видел и что пережил, а то, чему меня это научило. — И чему же? Ненависти, и мести, и силе. Это показало мне настоящего меня. Научило не отталкивать то, что я столетиями хранил внутри себя. Показало, что любовь и доброта — вот главная слабость. Доказало мне, что любви со счастливым концом не бывает, а о доброе сердце всегда вытирают ноги. — Всему, что я знаю сейчас. Теплая рука неспешно накрыла мою, лежащую на перилах, чуть сжала. Я вздрогнул, но не одернул. Все еще смотря на восход, щуря глаза, я медленно приходил в себя. Это не навсегда. Я сам это выбрал, сам захотел. Я сам выбрал этот путь, поэтому должен ему следовать. — Позволь мне помочь, Локи. — Верни мне мою магию. — Ты знаешь, что не могу. Конечно. Конечно, она не может. Фригг, может, и была одним из сильнейших магов и царицей, но такое сотворить ей было не под силу. Один не позволит. Он может прощать своей жене то, что она выпускает на свободу трикстера, что ходит к нему в темницу, но он не может позволить ей вернуть такому опасному врагу, как я, всю его силу. — Тогда о какой помощи может идти речь? — Я выдернул свою руку из-под ее, разворачиваясь. — Это вот здесь, — я демонстративно постучал пальцем по виску, — в моей голове. Как ты поможешь мне справиться с воспоминаниями? Своей магией? Я не позволю тебе копаться в моей голове. — Я зарылся пальцами в волосы, ногтями впиваясь в кожу. — Разве ты не понимаешь? У меня была магия, чтобы сдерживать их. Я столько времени потратил на то, чтобы суметь выстроить барьер, отделить прошлое от настоящего. Но я все равно не мог спокойно спать. Ночью они прорывались сквозь мою защиту. — Я сомкнул глаза как можно сильней. — Я не помню, когда спокойно спал после Бездны, после всего этого. — Но я помнил. Помнил ту ночь, когда сумел поспать без кошмаров, но это было так давно, что стало похоже на сладкий сон. — Один забрал у меня магию, он лишил меня защиты. Понимаешь, Фригг? Ты понимаешь? — Не заметил, в какой именно момент повысил голос, заставив владычицу Асгарда вздрогнуть. — Я уязвим для всего, что только можно! Посмотри на меня! Я же человек… А ты знаешь их, людей? Слабые, они поддаются своим эмоциям, чувствам, желаниям… — Я же не могу себе этого позволить. Нельзя. Слишком рискованно. Слишком многое поставлено на карту. Мои желания способны были сорвать все те планы, которые я так долго разрабатывал. Я подался вперед, мягко беря руки женщины, едва прикасаясь губами к каждому запястью по отдельности, а затем крепче сжимая худые пальцы. — Я не хочу причинить тебе боль. Никогда не хотел, моя царица. Но клянусь, когда я верну свою магию, когда меня перестанут терзать чувства, недостойные меня, когда покинут мысль, которых быть не должно, когда запру свои кошмары туда, где им и положено быть, я сделаю так, что Один испытает страдания более сильные, чем те, на которые он обрек меня. Я обреку на страдания всех в этом мирке. Но я не хочу твоих страданий. Прошу, езжай к Норнам. Это единственное место, где будет безопасно. — Подумай хорошенько, Локи. – Фригг освободила свою руку, прикладывая ее к щеке, большим пальцем стирая видимую лишь ей слезу под моим глазом. - У меня было достаточно времени на мысли. Один, Форсети – все они пожалеют о том дне, когда решили, что могут наказать меня за то, чего я не делал, натравив на меня моего же сына.