Последний повелитель

Что ж, мы должны отдать ему должное, Он ускользал от нас так долго; Движение его руки, облако дыма — И его уже нет.       We Are Scientists — The Trickster До суда оставалось не больше тридцати минут, когда в дверь тихо постучались. Не удостоив пришедшего ответом, я поджала подведенные ярко-красным карандашом губы. Новый образ никак не сочетался с моим представлением о женщине Асгарда, но Бера напомнила мне, что я не асинья. Теперь асгардка — да, но не асинья. Я была не обязана вписываться в общие рамки. Служанка также напомнила мне о том, кому я принадлежу. Плохое слово. Оно не нравилось мне, но для других я именно принадлежала. Локи не служат — Локи принадлежат. Я была растеряна и вновь напугана. Слова Форсети так и не вылетели из моей головы. Ни про яд, ни про детей трикстера, ни про его слабость я забыть не смогла. Слабого и уязвимого, его можно было так легко убить, как простого человека. Да он и был человеком. Был слабее меня. Я ведь убивала людей, многих людей. Что мне мешало убить и очеловеченного бога? Но что-то все-таки мешало. Нежелание? Все тот же страх? Какая-то приязнь? Но разве можно испытывать что-то, кроме ненависти и отвращения, к такому существу? К существу, которое уничтожило целый мир и не единожды пыталось тебя задушить? Попахивало стокгольмским синдромом. Я усмехнулась. Нет, тут другое. Я добровольно пошла на это, Локи ни к чему не принуждал. Ему не обязательно принуждать — он может заставить человека самому захотеть служить ему. И не так уж плохо он обращался со мной. Конечно, поначалу он был груб — он, в общем-то, всегда был груб со мной, — но потом мы ужились вместе. Мы дважды уживались вместе в разных местах. Я научилась у Локи выживать, научилась у него ненависти. Научилась у него силе. Локи был хорошим учителем. Он пропускал теорию, переходя сразу к практике. Он не рассказывал — он показывал. Я научилась у него скрываться за маской, научилась немного, но читать окружающих по их действиям. И вдруг осознала, что мне не хотелось, чтобы он сильно страдал. Кто-то сказал бы, что он заслуживает страданий, но я так не думала. Он лишь делал то, что считал правильным. Если наказывать за это каждого, то наказать придется весь Иггдрасиль. Пожалуй, я была готова защищать его всеми силами. Я ведь поклялась. И убить его тоже поклялась. Нельзя было давать вторую клятву. И первую тоже, если на то пошло. Мне стало понятно, почему трикстер не дает клятв: потому что не уверен, что сдержит их. Слишком велико их значение, чтобы бросаться ими, как сделала я. Глупая девчонка. Чему я так и не научилась у Лофта, так это его уму. Я была не глупа по меркам людей, но до богов с их знаниями мне было далеко. Стук в дверь повторился. Прикусив губу, отчего на зубе остался красноватый мазок помады, я прошла к двери, рывком распахивая ее. Юноша на пороге испуганно замер, вытянувшись в струнку и округлив большие голубые глаза. — Тебя послали проводить меня в зал суда? Ас коротко кивнул, кажется, прикусив язык. Я все твердила про себя: не меня боится, не меня, а Локи, перед которым я маячу бледной тенью. — Тогда жди. Захлопнув дверь у него перед носом, я вернулась к туалетному столику, пальцем стирая помаду с зуба и напоследок осматривая свой наряд и весь образ в целом. Белые волосы заплетены в простую толстую косу, перекинутую через плечо. Красные губы, ярким пятном выделявшиеся на фоне общей бледности кожи; немного румян придавали лицу хоть какую-то жизнь; аккуратно подведенные черным глаза и накрашенные ресницы. С таким макияжем я больше напоминала себе мидгардскую шлюху, чем леди, тем более жрицу. Хотя откуда мне было знать, как красятся жрицы Великих Древних? Довольно простое красное платье в пол без рукавов, оно имело длинную юбку, шлейфом тянущуюся за мной по полу. Открытые плечи, крупный вырез, корсет, туго затянутый под одеждой, отчего дышать было несколько несвободно. Колье с крупным зеленым камнем; такие же камни украшали вышивку на лямках, груди и подолу платья. Я закрыла глаза, крепко держа себя за запястье, прижимая золотой браслет к коже, отчего появлялось несильное жжение. Задержав руку на браслете на несколько минут, я вдохнула, медленно приподнимая глаза. Пора. Покинула комнату, уже по привычке сцепив руки в замочек и держа их на уровне живота. Мы шли быстро: и я, и юный воин стремились поскорее избавиться от компании друг друга, находя ее крайне неприятной. Дворец будто вымер: пустые коридоры, по которым гулял теплый, пусть и осенний, ветер; никто не стоял у дверей покоев; ни одного асгардца не попадалось нам на пути, поскольку все отправились на суд трикстера, а кого не пустили, так просто освободили от работы. Будто это праздник какой-то. Впрочем, для Асгарда это действительно был праздник. Я знала лишь о нескольких «людях», кому суд не приносил радости: Фригг, Бальдр, и что-то подсказывало мне, что Эйр тоже можно отнести в эту группу. Чем ближе мы подходили к залу, тем сильнее у меня пересыхало в горле и потели ладони, а когда мы оказались у самых дверей, идея упасть в обморок не казалась мне такой уж и плохой. Нужно было только помнить, что нельзя показывать страха. Асы, как хищные звери, чуют страх и нападают. Не слишком-то они и отличались от Локи. Широкие дубовые двери с шумом распахнулись, открыв передо мной большой зал, забитый лордами и леди, наполненный шумом голосов. Все обсуждали то, что должно произойти с минуты на минуту. Несколько десятков пар глаз уставились на меня. Кто-то смотрел с неприкрытым отвращением и презрением, а кто-то — с жалостью. Нечего меня было жалеть. Я не заложница Локи, не его рабыня. Я просто сторонница, разделяющая его взгляды на Асгард. В ушах стучала кровь, а звук моих каблуков, казалось, был слышен на весь зал, несмотря на то, что гул не прекратился. Я довольно быстро натолкнулась на компанию знакомых богов. Вар зло поджала губы, удостоив меня лишь беглым взглядом, зато Идун некрепко обняла, с улыбкой клюнув в каждую щеку. — Гуннлед, — во дворце уже многие стали называть меня так; некоторые — потому что я так просила, другие знали обо мне правду, — ты знакома с Видаром? Видар? Тот самый, о котором упоминалось на обеде? С того дня прошел месяц, но мне так и не довелось встретиться с богом мщения и безмолвия. Он предпочитал уединение и тишину, редко появлялся на публике. Чаще всего он пропадал в своих имениях на краю лесов Асгарда, которые все называли Ладвиди, что значило «далекая земля», приезжая лишь на какие-то значимые события, как коронация или суд. Это был высокий юноша с резкими чертами лица, острыми скулами и подбородком; черные волосы вьющимися кольцами спускались на плечи. Ас был одет в черный камзол с белыми кружевными манжетами и высоким белым жабо. Он смотрел на меня с тенью любопытства, чуть сдвинув брови, и молчал. Лишь когда богиня вечной юности напомнила ему, что так вести себя невежливо, он наклонился, прикасаясь теплыми губами к тыльной стороне ладони. Я ответила ему сдержанным кивком, наблюдая, чуть склонив голову вперед. — Не стесняешься? Богиня истины ехидно улыбнулась, поднимая на меня голубые глаза. Я вновь поджала губы, отвечая ей недовольным взглядом. — Чего мне стесняться? Вар фыркнула: — Появляться в таком наряде. — А ты не боишься? Богиня удивленно округлила глаза, явно попавшая врасплох моим вопросом. Конечно, кого и чего ей еще бояться, если Локи был за решеткой? — Чего мне бояться? Я наклонилась вперед — не могла похвастаться высоким ростом, но Вар все-таки была пониже меня, — шепча женщине на ухо: — Великой Древней. Ничего ответить она не успела, поскольку зал наполнил рев труб, возвещавших о прибытии Всеотца. Царь Асгарда неспешно поднялся по ступенькам к трону, развернулся, взметнув полы красного плаща. Несколько секунд он смотрел на замершую перед ним толпу, а затем опустился на свою царскую табуретку. Присутствующие пришли в движение, расходясь по две стороны зала, освобождая свободное место в самом центре, где и должен был пройти Локи. Я оказалась в первом, так сказать, ряду, зажатая между Вали, который на обеде рискнул поссориться с Локи, и Биль, чье предупреждение о скором выборе, который мне предстоит, я еще не забыла. Говор стих в очередной раз. И в этой тишине прозвучал удар Гунгнира о пол. Сердце тревожно замерло, когда двери в конце зала распахнулись. При виде трикстера по залу прокатился шепот. Бог шел прямо, чуть прихрамывая на левую ногу, держа голову гордо поднятой, смотря лишь впереди себя. Звон цепей раздавался по всему залу. Трикстер был закован в ручные и ножные кандалы и ошейник. Черные волосы неаккуратно причесаны дрожащей, казалось, рукой. Сам же принц был одет в широкую рубашку оливкового цвета и обтягивающие черные штаны. Несколько свежих царапин уже красовались на болезненно-бледном лице. Я уже знала, что на этот раз он действительно болен. Стоило присмотреться, как можно было понять, что трикстеру пришлось несладко. Он не только припадал на левую ногу, но и грудь его подымалась слишком часто, дыхание с хрипом вырывалось из приоткрытого рта, а под глазами залегли синяки. Если бы я знала, что его недавно навещала Фригг, которая сумела ненадолго излечить его от болезней, то удивилась бы. Неужели можно за один день стать таким? Больным? Однако глаза принца все еще смотрели с ненавистью, пусть и устало. Он кривил искусанные губы и сжимал кулаки. Звон резко оборвался, когда стражники потянули цепи на себя, заставив бога замереть, чуть пошатнувшись. Шепот стих, когда вперед по кивку Одина вышел Форсети. Он остановился между троном и заключенным, разворачивая свиток, который все это время держал в руках. — Локи Лафейсон, незаконно рожденный сын етуна Лафея и асиньи Лаувейи, приемный сын Одина-Всеотца и Фригг-Всематери, Вы обвиняетесь в уничтожении расы людей и их мира как пригодного для жизни. Вы признаете свои преступления? Локи вскинул голову, зло сверкнув зелеными глазами. Он не боялся, а если и боялся, то виду не давал. Делал то, что умел. Играл. Он ведь трикстер — мастер трюков, игр. — А если и нет, то что? — Он говорил с вызовом, без страха, но мне казалось, что голос его чуть дрожит. — Если я скажу, что я не делал этого, что ты сделаешь, Форсети? Устроишь мне справедливый суд? Ведь так легко вынести приговор без суда и следствия. Кажется, так говорят ваши любимые люди. — Бог правосудия заметно напрягся, а зал вновь наполнился шепотом, который не утих даже тогда, когда Лодур продолжил: — Предположим, что я действительно невиновен. Что станет с Асгардом, когда вдруг найдется истинный виновник сегодняшнего торжества? Что станет с тобой, Форсети, если все вдруг увидят, что ты осудил невиновного? Бог правосудия, ты остаешься на своей должности лишь до тех пор, пока не допустишь ошибку. Тогда смотри на меня, мой негласный брат, — принц шагнул вперед, но был тут же остановлен двумя руками, вцепившимися ему в плечи, — я и есть твоя ошибка, которая погубит всю твою… — Довольно, Локи! — Всеотец оглушительно ударил Гунгниром о пол, заставив вздрогнуть меня и замолчать всех присутствующих. — Не заговаривай нам зубы. — Ты сделал это? — не отступал Форсети, будто от повторного вопроса что-то могло измениться. — Нет. — Ложь! В Локи тут же полетели всякие ругательства. Асы вмиг утратили всю свою аристократичность, воспитанность, став не лучше людей, которые кидаются камнями в тех, кому не верят, кого презирают, в тех, в кого им просто хочется кинуть что-нибудь тяжелое. — Ты лгун, Локи, и место тебе в подземельях! Трикстер резко развернулся, заставив вздрогнуть женщину, стоящую напротив меня. Она попятилась назад. Легко кричать всякие гадости, но лишь до тех пор, пока твой противник не сопротивляется. — Осторожней, женщина… — Ты ничего не можешь сделать нам! — встрял ее муж, заслоняя асинью собой, что вызвало у Локи тихий смех. — Мы знаем, что ты лишен магии и ничего не можешь нам сделать, змей! Тебе не напугать нас, мы не боимся! — Боитесь. Локи был в разы страшнее не тогда, когда кричал, а когда говорил тихо, шепотом, заставляя прислушиваться к себе. Он не был тем злом, которое обрушивается резко, как снег на голову. Он, как яд, просачивался в общество, отравляя его страхом, заставляя трепетать перед ним. Он был смертоносной тенью среди всех этих тел. Передвигался бесшумно, появлялся неожиданно. Шипел, но не кусался. Выжидал момента, когда можно нанести удар. Его целью никогда не была Земля — его целью был Асгард, а Мидгард лишь средство для устрашения, показной номер, демонстрация силы. И пусть он говорил, что не делал этого, принц знал, что ему никто не верил. Он и не хотел, чтобы ему верили. — Я все еще вижу всех вас насквозь. От вас разит страхом, иначе зачем тут столько стражи? И почему у всех, даже у женщин, за пазухой спрятан нож, если не для защиты? — Локи! — Всеотец, которому надоело представление приемного сына, поднялся с трона. — Мы пришли сюда не для того, чтобы убедиться в твоей наблюдательности и длинном языке. Мы пришли сюда наказать тебя, что мы и сделаем. Один кивнул Форсети, позволяя тому продолжить: — Властью, данной мне Одином-Всеотцом, я, Форсети, бог правосудия, выношу справедливый приговор. Звенящая тишина. Я не сводила глаз с замершего Локи, когда почти все неотрывно следили за Форсети. Поэтому лишь немногие сумели заметить его дрожащие губы, испуганный взгляд широко раскрытых глаз, нервно сжатые кулаки. Но это не был взгляд человека, который с замиранием сердца ждет приговора. Это был взгляд человека, который уже знает свой приговор, просто боится его услышать. Ведь стоит услышать его, как всякие надежды на то, что это неправда, разобьются. — Суд вынес решение наложить на Локи Лафейсона исцеляющие чары, а самого его подвесить за цепи на третьем уровне. Над его головой будет находиться змей, которого, как известно, сам он и создал. Ермунганд, чей смертельный яд будет капать на тело заключенного, а чары не дадут ему умереть. Таково слово правосудия. Локи резко дернулся и попятился, услышав имя своего сына, что вызвало у некоторых смех. Сердце замерло. Смертельный яд. Яд Ермунганда. Вот что имел в виду Форсети. Его не хотят убить, его хотят обречь на вечные муки. Я опустила глаза, пытаясь свыкнуться с этой мыслью, но она не давалась мне. Слишком это неправильно, слишком жестоко. Сжимая и разжимая кулаки, я сдерживала себя от того, чтобы не развернутся и не убежать. Очень хотелось убежать, найти способ помочь Локи, как-то избавить его от страданий. Но я также могла просто развернуться и уйти, бросить его, оставить в клетке навечно. Он будет мучиться. Разве не этого я хотела, когда клялась убить его за уничтожение Земли? Именно этого я и хотела. Это и был тот выбор, о котором говорила Биль. «От твоего решения будет зависеть как жизнь Локи, так и Асгарда и многих его жителях». «Ты на стороне мести, жажды власти и тьмы с Локи или на стороне справедливости, добра и света с нами?..» Если помогу Локи, то на Асгард обрушится его гнев, миры увязнут в войне. Асгард увязнет в войне, в ходе которой погибнут столь многие, среди которых будут невиновные, дети, старики. Оставлю там — в конце концов умрет всего один. А был ли у меня выбор вообще? Я очнулась лишь тогда, когда Локи выводили из зала, чтобы привести приговор в исполнение. Подняла глаза. Трикстер, разворачиваясь, задержался на мне взглядом. В его глазах больше не было страха или боли, не было злости или ненависти, было что-то другое. Если бы это был кто-то другой, то я бы назвала это надеждой, но это был Локи. Он разучился надеяться. Вцепившись пальцами в ткань платья, я приподняла длинную юбку, спешно уходя следом за теми немногими богами, кому было дозволено отправиться вслед за трикстером.

***

Хель с рыком скинула со стола бумаги, после переворачивая и сам стол — последнее, что еще не было разрушено, перевернуто или сожжено в ее кабинете. — Запереть моего отца! И с кем! С братом! — Царица развернулась, взметнув шлейф черного платья на воздух. — Я вырежу их жалкие, черные, завистливые сердечки, — женщина сжала костлявые пальцы в кулак — стекла в окнах задрожали, — и скормлю Фенриру! — Треснув, стекла вылетели вместе с рамами, а холодный ветер незамедлительно поднял перепачканные в чернилах важные бумаги с пола. — Это все Один и Форсети. Форсети всегда завидовал силе моего отца. Немилость Локи внушает страха больше, чем его правосудие. Слово правосудия! — Владычица Хельхейма сплюнула на пол, принявшись маячить из угла в угол, громко стуча каблуками по полу. — Да в моих приговорах больше правосудия, чем в его. Он палач и не больше. — Царица развернулась, разводя длинные руки в стороны. — Нет желания прокомментировать? — Ты мертвая. К мертвым не прислушиваются. Существо наклонило голову в сторону, с явным недоумением рассматривая говорившего духа. Хель ожидала услышать все, что угодно, но только не это. — Я не мертвая. Живая. — В голосе повелительницы мертвых послышались неуверенные нотки, а взгляд стал стеклянным. — Не строй иллюзии, дорогая. Мы обе знаем, что мертвыми править может лишь мертвый, иначе в Хельхейм тебя бы не пропустили. Иногда, чтобы спасти, нужно убить. — Это все? — Хель довольно быстро пришла в себя. Вздернув единственную бровь, женщина покривила губами на той половине лица, где мышцы позволяли ей это сделать. — Твоего сына только что обрекли на вечные муки, а ты меня жизни вздумать учила? — Я верю в Локи. Царица развернулась, рывком откидывая челку, прикрывавшую обожженную сторону лица. Обратившись на короткое мгновение в клубок сероватого дыма, существо вновь возникло перед женщиной, чуть толкнув ее грудью назад. — Не смей сомневаться в моей верности Локи или вере в него. Асинья чуть склонила голову в понимающем поклоне, но стоило владычице мертвых отвернуться, как она выпрямилась, поджимая губы. Это была совершенно другая женщина. Не та, которую Локи встретил в Етунхейме, когда приходил за кольцом. Тогда была любящая мать, наконец встретившая ребенка, ради которого ей пришлось отдать свою жизнь. Теперь же это была властная женщина, способная вести за собой армию. То ли Хельхейм так меняет души, ожесточая их, то ли Лаувейя имеет несколько обликов, подобно Локи. Плавным движением руки владычица мертвых вернула стол в изначальное положение, уже руками поднимая валявшийся рядом стул, присаживаясь на него. Опустив локти на столешницу, она переплела пальцы, опуская на скрещенные большие пальцы голову. — Он дал мне время. Время собрать армию. Одного не понимаю: зачем нужно было ради этого прыгать в клетку? Почему вообще доверять мне столь важное дело? Он мог просто сбежать, а не покорно принимать свою судьбу. Да и Ермунганду теперь достанется… — У Локи на то свои причины. Лаувейя бесшумно прошла от центра комнаты к сидящей за столом Хель, опуская бледную руку мертвой царице на плечо. Каждый раз, смотря на женщину, которая, если подумать, была еще глупой девчонкой, она вспоминала о выборе, который пришлось сделать Локи для того, чтобы спасти ее. Если это можно было назвать спасением. Он старается забыть об этом, и, кажется, порой ему это удается, но навечно запереть такое за каким-то барьером нельзя. Наль, может, и была заперта в течение нескольких тысячелетий в Етунхейме, ожидая Локи, но следить за сыном все же имела возможность, не упуская ни дня из его жизни. Наблюдала за каждой его болью, ошибкой, принимая каждое его решение. Смотрела, как он улыбался Фригг, а потом вспомнила улыбку, которую он подарил ей. Нет, царица Асгарда была для него матерью, но никак не Лаувейя — любовница Лафея. — Причина. — Что? — У него была одна Причина. — Хель спрятала лицо в ладони. — Одна назойливая, бестолковая и бесполезная Причина, от которой он никак не может избавиться. — Она нравится тебе. — Конечно, — владычица Хельхейма усмехнулась, двумя руками откидывая золотые волосы назад, — у Причины есть свои любопытные стороны, которые мне хочется исследовать. — Она откинулась на спинку стула, поигрывая с невесть откуда взявшимся пером. — Она ничего не знает и узнать не должна. Отец не потерпит этого. Лаувейя коротко улыбнулась, поднимая с пола последний целый стул и присаживаясь на него. — В нашу первую и последнюю встречу Локи дал мне обещание, что найдет девушку, которую полюбит. Царица запрокинула голову назад, громко рассмеявшись. — Обещания Локи и гроша ломаного не стоят. — Ошибаешься, слово свое он держать умеет. — Локи лжет Фригг, лжет мне, лжет Причине — всем. — Женщина пощекотала пером уголок губы на обожженной половине лица. — Он лжет даже себе. Было бы куда проще, перестань он лгать хотя бы себе, прятать все это за дурацкими барьерами, не смея признать очевидного. — Ты заблуждаешься, дорогая. — Наль наклонилась вперед, мягко касаясь бледных рук своей повелительницы, заглядывая в глаза. — То, что пережил Локи, нельзя принять. С этим нельзя жить, это нельзя полюбить, нельзя обратить в сильную сторону. То, как его ломали, ставили на ноги и вновь ломали, нельзя забыть, можно лишь спрятать внутри себя. Локи не хочет думать об этом, поэтому запирает и учится не обращать внимания на свои воспоминания. Ты видела, что бывает, когда ломаешь этот барьер. Он не научился справляться со всеми этими эмоциями. Он сходит с ума, он боится. Локи научился лишь отфильтровывать больное, ненужное от необходимого. Пытается уничтожить в себе всю боль и всю любовь, оставляя лишь ненависть и питающую ее обиду. — Лаувейя погладила внучку по щеке, чувствуя под пальцами холодную етунскую кожу. — Все видят в нем лишь вселенское зло, я же вижу мальчика, которому сделали больно. Все видят в нем завоевателя, ты видишь бога, который берет то, что хочет. Все видят в нем убийцу — мы видим человека, который глушит свою боль чужой. Локи не плохой и не хороший; он не запутался, но и не знает прямой дороги; он любит и ненавидит. Если он позволит своим чувствам взять верх, перестанет их прятать, то он и Локи-то перестанет быть. Его боль и его стремление убежать от нее — вот что делает его тем, кто он есть. В одном ты права, Хель. — Наль отстранилась, потирая пальцами переносицу, что-то задумчиво пробормотала, прежде чем вернуться к разговору. — Локи пора принять то, что он принял однажды. Это может принести ему лишь больше боли, а может сделать чуточку счастливее – это не от нас, к сожалению, зависит. Асинья поднялась, подходя к окну. Хельхейм тонул в легком тумане, полумраке и могильном запахе. Где-то под башней суетились духи. От мертвых тварей ничего не скрыть. Они, несомненно, уже знали о суде и приговоре. Ближайшие несколько дней будут ходить разговоры об одном только Локи. Иногда, конечно, будут шептаться и о Хель, но не всякий решится на такое, учитывая то, что царица всегда наблюдает за своими подданными. — Не могу сказать, что будет, но знаю, что мы будем делать сейчас. — Она развернулась, одаряя внучку хитрой улыбкой. — Ты отправишься в Муспельхейм и заставишь Сурта преподнести армию его огненных тварей тебе на блюдечке.

***

Никогда не думала, что где-то может быть столь же холодно, как в Етунхейме. Либо я преувеличивала, либо в Асгарде действительно не знавали про обогреватель. Изо рта белыми клубочками вырывался пар; я, не переставая, терла свои руки, чтобы хоть как-то согреться. Бесполезные попытки. Зал суда покинуло немного присутствовавших на суде. Я, Фригг, Один, Форсети, Вар да Бальдр с Лив. Сам виновник торжества вышагивал в компании двух стражников впереди всех, громко звеня цепями. Этот брякающий звук неимоверно раздражал, учитывая то, что это был единственный звук, наполнявший туннель. Даже шаги здесь были совсем тихие, неслышные. Шли мы достаточно долго: сначала покинули зал суда, миновали почти весь дворец, затем долгий-долгий спуск по лестнице и столь же длинный туннель. Впереди забрезжил свет, который позволил мне понять, что мы приближаемся к цели. Два факела были единственным источником света. Процессия остановилась. Один из стражников толкнул трикстера к стене, прижав его, будто он что-то был способен сделать. Они просто хотели его унизить, знали, что он ничего не сможет сделать против двух воинов, пяти богов и двух девушек, обладающих магией, одна из которых была знакома с искусством боя. Да и пятеро богов тоже были хороши в бою. Одна только я и умела, что баловаться с простенькой магией. Локи зло зашипел, ударившись щекой о каменную стену, дернул плечами и затих, сжав зубы. Ас быстро справился с замком. Толкнув железную дверь, он снял со стены один факел и прошел в комнату. За ним потянулись все остальные, включая бога, ведомого вторым стражником. Я помедлила, оставшись одна в слабо освещенном коридоре. Почему-то стало страшно заходить внутрь. Незнание испугало. Сглотнув, я все же приблизилась к камере, уготовленной трикстеру, не заходя в нее. Остановившись у самого входа, я вцепилась пальцами в край стены, бегло оглядывая новое место проживая Лодура. Это была небольшая квадратная комната с голыми каменными стенами. С потолка свисала пара недлинных цепей с колечками кандалов на концах. Железная сетка была закреплена прямо над тем местом, где и нужно было висеть Локи. Для Ермунганда, очевидно. Стражники стремительно расковали Локи, выведя его в центр комнаты. Из-за столпившихся впереди меня богов трудно было что-то разглядеть, но когда звон цепей затих, Бальдр с Лив отошли в сторону, переходя поближе к царице. Я на мгновение задержала взгляд на верховной богине, которую младший сын приобнял за плечи, а затем перевела взгляд на трикстера. Мне пришлось крепче вцепиться в камень, чтобы устоять на ногах. Зрелище было не из самых приятных, хотя мне всякое доводилось видеть. Я привыкла считать Локи сильным, едва ли не непобедимым богом, поэтому неудивительно, что картина несколько потрясла меня. Локи болтался на цепях в нескольких сантиметрах от пола, не имея возможности даже кончиками пальцев коснуться пола. Охранники стянули с него рубашку, обнажая впалый от голода живот, проступавшие по той же причина ребра; на боках отчетливо проступали багровые синяки. — Хочешь что-нибудь сказать, Локи? Форсети торжествовал. О, как он торжествовал. Им удалось поймать трикстера, который столько лет ловко от них ускользал, а богу правосудия еще и приговор дали вынести, чего он не смог сделать во время предыдущего суда. И теперь все знали, что Лофту сбежать не удастся. Уйдет он только тогда, когда они захотят, если вообще уйдет. Растянув губы в усмешке, принц поднял голову, кидая косой взгляд на говорившего бога, а затем переводя его на меня. Я пошатнулась, все же отводя взгляд. Но спустя несколько секунд мне все же пришлось вновь посмотреть ему в глаза. Зеленые, они все так же ярко горели, будто он не провел в темнице долгий месяц, будто ему не вынесли приговор, который был обязан пошатнуть его. Я узнала этот взгляд и почему-то улыбнулась. Он так же смотрел в нашу первую встречу. Зло, с ненавистью, но уверенно. Локи, он всегда был убежден в правоте своих действий. Он во всем всегда был уверен, но только не в себе. Боюсь, он до самого конца так и не смог разобраться в себе. — За мной пойдут другие. Он не угрожал, не предупреждал. Локи просто констатировал факт: в своей войне он не одинок. — Вы все действительно верите, что такие белые и пушистые? У Асгарда много врагов, а все ваши враги – мои союзники. Мы придем, Всеотец, грянем тогда, когда никто не ждет. Ты же знаешь, что это война, и она только начинается. Ты объявил ее в тот самый день, когда захотел забрать меня. Тебе стоило казнить меня еще в прошлый раз. Я не остановлюсь, Один, пока все, кого ты любишь, не умрут, а мир, который ты построил, не рухнет. Он не сводил с меня пристального взгляда, наблюдая за моей реакцией. Мне казалось, что он слышит быстрое биение моего сердца; ловит белый пар, часто вырывающийся из приоткрытого рта; ощущает волнение и слабый страх. Страх за него? Кто знает, может, я действительно боялась за него. Один сделал короткий кивок, и в стене открылось круглое отверстие, через которое в помещение вогнали змея. Ермунганд оказался меньше, чем я представляла. Я замерла, подняв голову, завороженно наблюдая за змеем, который с шипением сворачивался в кольцо, как железо впиваются в грубую кожу, прижимая того к потолку без шанса на лишнее движение. Ермунганд замер, склонив голову, приоткрыв пасть с парой острых ядовитых зубов, загнутых вперед, вопреки тому, что у змей эти зубы должны быть загнуты назад. Я не могла оторвать взгляд от зеленовато-желтой кожи сына Локи. Он шипел, дергал хвостом, пытался шевелиться, но сетка лишь сильнее резала кожу, оставляя длинные, неглубокие, рваные ранки, сочащиеся кровью. Локи, оторвав взгляд от меня, запрокинул голову, теперь смотря на сына, и, кажется, улыбался. Как-то ободряющее, как родители смотрят на детей, как бы говоря, что все будет хорошо. Этот взгляд заставил сердце сжаться; на глазах чуть навернулись слезы. Локи ведь такой же, как и все присутствующие, просто он рискнул пойти против системы, не захотел делать вид, будто все хорошо. Он ведь тоже любит своих детей, готов на многое для них. Любит так же, как любит Один Тора и Бальдра, как Фригг любит всех троих сыновей. Они его семья. Наверное, Локи просто хотел вернуть то, что у него отобрали. Хотел построить мир, который не был бы основан на лжи. Было странно думать о том, что бог обмана хочет построить честный мир. Для этого ему самому нужно было бы стать честным, а Лофт со своими секретами никогда не расставался, копил их внутри себя, хранил как что-то сокровенное. Разве мог такой бог построить мир безо лжи? Принц опустил голову, подставляя Ермунганду шею, лопатки да всю спину в целом. Змей вновь зашипел; на концах зубов стал собираться яд. Я развернулась, прижимаясь спиной к стене, до боли прикусывая губу. Мне не хотелось смотреть на это. Тело вдруг забила мелкая дрожь. До ушей донесся звон цепей, который я попыталась заглушить, закрыв уши руками. Знакомый звон, который несколько раз являлся мне во снах. Мне уже было известно, что последует за ним. Но даже сквозь закрытые уши до меня донесся крик боли, наполнивший глухие коридоры, эхом поднимающийся наверх.