Последний повелитель

Не знала, что же это будет, Но я знала, что не понимаю Того, что, по-твоему, Ты разглядел во мне.       MS MR — Hurricane Вокруг темнота и тишина. Они абсолютны и непроницаемые, словно отдельный мир, состоящий лишь из черных цветов и немых звуков. В темноте тонут собственные пальцы, даже если ты держишь их у самых глаз, всякий звук растворяется — а появляется ли вообще? — стоит ему сорваться с губ. Это похоже на нескончаемое падение, как в каком-то фильме, когда ты падаешь и летишь бесконечно долго, ожидая удара с землей, но его все нет и нет. Это похоже на падение среди звезд, но без звезд. Похоже на падение в Бездну, где ты совершенно одинок и твой собеседник — ты сам. Я ловлю темноту пальцами. Запах в ней какой-то спертый, но сквозь эту духоту, смесь чего-то пряного и горького прорывается маленькая нить мятного запаха, который напоминает о зиме. Зиме, что длиною вечность, холодной, морозной, холоднее, чем на каком-либо полюсе, будь-то на Земле или другой планете, у которой есть полюс. У мятного запаха холодные пальцы и такие же холодные губы, у нее ядовитый, шипящий шепот, а глаза ее кажутся черными, непроглядными, как самая глубокая и темная яма. Это слепой взгляд: он смотрит, но не видит. Перед мятным взглядом опускаются все прочие. Он смотрит на всех вокруг, он смотрит на то, что хочет смотреть, но не видит и не желает видеть, что нужно. Тьма, казалось, поглощает полностью. Ей не хочется противиться или бояться, но лишь пока рядом маячит мятный аромат. И кажется, что этот запах рядом с самого детства, что куда бы ты ни пошла, он всегда рядом: то маячит на горизонте, то вдруг подберется невероятно близко, что начинаешь задыхаться. В щеку упирается что-то острое, а после всякого движения оно неприятно скребет кожу. Руки нащупывают грубый камень, а дышать становится куда легче, вот только и здесь рядом был этот до невозможности тошнотворно-приятный морозно-мятный аромат. Только в этот раз вокруг меня его было намного больше. Я закашлялась, упираясь руками в пол, поверхность которого царапала кожу до мелких ссадин, едва кровоточащих. Мне казалось, что царапала. Тьму разрезает непонятно откуда берущийся рыжеватый свет факелов, привыкший ко мраку взгляд поначалу слепнет от него, но вскоре я уже могу различить очертание факелов, стен и едва виднеющегося высокого потолка. Отчего-то я сразу узнала в помещении комнаты Асгарда, хотя так глубоко в подвалы я еще не забредала. Это не было похоже на темницу, но и на богатые королевские покои — тоже. Просто огромная квадратная комната, эхо в которой еще долго гуляет. Вокруг нет ничего, кроме стен и колонн. Сначала я приподнялась, некоторое время сидела на коленях, оглядываясь, а затем поднялась. Ноги заныли, будто после многочасового бега. Пошатываюсь, набредаю на стену и, перебирая руками, двигаюсь в темноту, разбегающуюся передо мной от света очередного тусклого факела. Мятный запах усиливается, и тишину, прежде нарушавшуюся лишь моими несмелыми усталыми шагами, разрывает такой же тихий смех. От него сердце совершает резкий напуганный удар, но в груди теплеет. Смех этот еще долго звучит в голове нежным, родным маятником среди равнодушных голосов и наигранных смешков. Я несмело замираю и хмурюсь, узнавая этот смех. Он незнаком мне, но в то же время появляется ощущение, что где-то я его уже слышала, как мотив колыбели, которую мать поет в раннем детстве, напев которой сразу же узнаешь, где бы ты ни был. Как что-то лишь тебе принадлежащее. Нельзя, чтоб мать пела колыбель другому ребенку, иначе начинаешь ревновать; нельзя, чтоб смех этот принадлежал кому-то другому. Чистый, звонкий, радостный, искренний — его отголоски дольше всякого прочего эха гуляют по комнате, а мрачные стены никак не хотят поглощать этот свет. Я сделала очередной шаг и наконец нашла силы отлипнуть от стены. Ноги вернули былую твердь, и пол теперь чувствовался особо четко, а не уплывал после каждого неловкого шага. Я брела на этот смех, то прерывающийся, то вновь взрывающийся, подобно фейерверкам в рождественскую ночь, а в перерывах слышно тихое бормотание, слов которого на таком расстоянии разобрать невозможно. Подхожу слишком близко и тут запинаюсь, падая на пол. Руки встречаются с камнем как раз за мгновение до того, как я бы обзавелась парой хороший царапин на щеке. Замираю, сердце принимает эстафету и начинает биться ускореннее. Дыхание должно тревожить пыль на полу, но оно не тревожит. Мое падение не привлекло ничьего внимания и, казалось, вообще не звучало в моментами наступающей тишине. Я подняла глаза наверх, носом едва не упираясь в чей-то бок, на котором отчетливо виден зеленый по краям пояс, туго стягивающий по-детски хрупкую фигурку, прижимая к худому телу рубашку. Я поднялась на чуть дрожащих в локтях руках, перемещая взгляд еще выше; кончик носа едва ли не упирается в худое плечо, на котором еле заметно в полутьме зеленеет ткань плаща. В душе что-то трепещет, обмирает, а затем вздрагивает, когда взгляд упирается в смольные волосы, идеально уложенные на уже знакомый манер. Я дышала принцу прямо в щеку, а тот вовсе не замечал ни моего присутствия, ни дыхания на своей бледной щеке и чуть выступающей скуле. Тело само разворачивается, продвигается вперед, и вот я уже полулежу на полу, вытянув шею. Принц не замечает меня, его взор устремлен на что-то за моей спиной, но сил обернуться попросту не нахожу, завороженная его глазами. Это не знакомая мне зеленая темнота, затягивающая подобно омуту, пробирающая до костей своими холодностью, надменностью и ненавистью, — это яркость весенней листвы, завораживающая своими искренностью, добротой, какой-то доверчивостью. Эти глаза не колются, от одного их взгляда не хочется проваливаться сквозь землю, они лишь дарят тепло и заботу. И кажется, что эти глаза знакомы очень-очень давно. Это не тот взгляд маленького Локи, который мне был знаком, нет, этот Локи еще меньше. Он еще не успел осознать темноту своей души, а многие чувства ему неизвестны и непонятны. Всего лишь ребенок, зачем-то спустившийся в подземелья Асгарда. Меня не волнуют его причины, мне лишь хочется сидеть и вечно тонуть в больших детских глазах еще совсем маленького принца, забывая о том, каким чудовищем он станет через сотни лет. Ему неведомо то зло, которое он сотворит, ему неведомо о том, сколько людей будет желать ему смерти. Но он не замечает меня, будто меня здесь совсем нет. Пальцы сами потянулись к бледному лицу, но мальчик двигается первым, протягивая руку вперед. Он ничего не говорит, лишь улыбка трогает тонкие губы. Рука мягко касается груди — сердце замирает, какая-то невидимая струнка натягивается — она проходит насквозь, будто меня вовсе нет, — что-то беззвучно рвется, опрокидывая меня на пол. Воздуха не хватает, он вдруг становится вновь тяжелым, что даже мята не спасает; я лишь лежу подле царских ног, пытаясь вернуть дыхание в норму. Слышу еле слышный шепот над головой: принц что-то тихо напевает на языке, который я столько раз слышала в Асгарде, но никогда не могла понять. Старое наречие Золотого города, оставшееся лишь в старых учебниках да полузабытых песнях. Я никогда не слышала пение принца. Его голос льется, нежно струится, ласкает слух. Буквы сплетаются в слова, слова красиво сочетаются друг с другом, сливаясь в нечто единое и нерушимое. И мир сужается лишь до одного этого голоса, глаза застилает непроглядная тьма, а в этой тьме лишь этот голос, лишь эта мелодия. Я неосознанно начинаю подпевать, садясь и прижимая ноги к себе. Порой не попадаю в строчки, сбиваюсь — асгардский язык был пока для меня слишком сложен и непонятен, — однако было в этой песне что-то знакомое, что-то родное, из далекого-далекого детства. Возможно, мать пела мне ее, когда я еще была слишком мала, чтоб запомнить это. Песня обрывается на половине, завершаясь тихим шепотом. Я сижу, вслушиваясь в тягучую тишину, которую лишь спустя несколько минут разрезает голос: — Сегодня отец позволил нам сесть на коней без помощи. — Рука над моей головой чуть дернулась, будто что-то пошатнула. — Тор смог забраться лишь с четвертой попытки, видите ли, лошадь не желала стоять ровно и сбрасывала его. — Тихий смех заполнил как помещение, так и мою душу, закинув внутрь удочку с маленьким огоньком света на самом конце крючка. — У меня получилось с первого раза. У меня хороший конь, знаешь. Матушка подарила мне его, чтоб я мог поехать с отцом на охоту в следующие выходные. Я много занимаюсь. Мама говорит, что мой талант не должен быть заброшен. «У тебя талант, Локи, когда-нибудь Асгард будет гордиться своим принцем», — вот что она говорит. — Его плечи, еще минуту назад расправленные в несколько горделивой позе, вновь со вздохом опустились. — Но мне никак не удается совладать с мечом. Тор умеет им орудовать. Отцу больше нравится, когда он демонстрирует ему какой-нибудь новый прием. Наверное, он не одобряет то, что я занялся колдовством. Они могучие воины, а я лишь колдун. — Он пожал плечами, вновь опуская голову. За все минуты мне в голову просто не приходила мысль о том, что говорит он далеко не со мной, а его собеседник так и оставался невидим для меня. Я приподнялась, собирая обернуться, когда помещение прорезало громовое: — Локи? — Тор? — Мальчик подскочил на своей скамье, взяв высокое «То», едва не сорвавшееся на писк, а «р» выдохнув, в конце сойдя на «х», неотличимое от степенного выдоха. — Не хочешь объясниться? Тор выступает из темноты высокой, слаженной фигурой. Он на несколько сотен старше Локи, однако кажется более неуклюжим и большим. Локи съеживается перед братом, но, стоит тому сделать шаг вперед, выпрямляется, поднимаясь на ноги. — Объяснить что? Его голос дрожит — Локи пока даже не задумывался о том, чтоб учиться скрывать свои чувства и эмоции, у него пока все на ладони протянутой руки — возьми и рассмотри, все прочтешь. Я пользуюсь моментом, не вслушиваясь в разговор братьев, невидимым призраком скользнула за спину Локи. Сначала вытянутые вперед руки находят что-то деревянное, а затем взгляд цепляется за светлую ткань, висящую тонким шелком в воздухе. Обхожу свою находку и встаю так, чтоб не загораживать — хотя как я могла загораживать, будучи лишь еще несбывшимся будущим? — свет факела. Тусклая полоска ложится на детское личико, обрамленное короткими волосами. Сероватыми, как небо в дождливый день. Протягиваю руку вперед, и, к удивлению, пальцы касаются чуть теплой кожи, однако ребенок от прикосновения не просыпается. В ушах вновь звучит пение. И в этот самый миг в голову ударила мысль, бившаяся там уже давно, но теперь же она обрела нужную силу, дабы я могла обратить на нее внимание: он знал. С самого начала знал. С самого детства. Знал. Меня. Это его песнь, не материнская, это его мятный запах, это его холод. Не холод Етунхейма, что запомнило мое тело, это его холод, лишь набирающий силу вместе с тем, как набирал силу сам Локи. Знал. Меня. С детства. Мысль бьется о стены сознания и вырывается на поверхность. Я резко выдыхаю и отшатываюсь назад, как от шипящей и плюющейся горячим маслом сковороды, будто пальцы только что коснулись огня. Мне удается удержать себя в руках. Поначалу сорвавшееся дыхание быстро восстанавливается. Ничего не рушится, наоборот — все строится, становится на свои места. Вот что было не так. Вот что именно он скрывал. Вот что пыталось вырваться наружу с того самого дня нашего «знакомства», теперь уже в кавычках. Оно вырывалось и наконец вырвалось. Локи начал вести себя несколько по-другому. Странные взгляды, оборванные фразы, он будто только осознавал, что я не тот ребенок, которого он знал. А знал ли он меня по-настоящему? И как он вообще попал в такие подземелья своего дворца? Зачем приходил сюда? Вместе с одним ответом приходит множество вопросов, как и прежде. — Кто это? — Никто. Голоса принцев возвращают меня к прошедшей реальности, позволяя сконцентрироваться на их разговоре, их образах, чтоб не задавать себе вновь и вновь одни и те же вопросы, за несколько минут успевшие надоесть и засесть в середине глотки. — Кто это, брат? Тор делает акцент на последнем слове, как бы говоря: «Я твой брат, а значит, что ты должен мне все рассказывать». Но в ответе Локи не слышится такой уверенности, он не хочет делиться своей находкой ни с кем. Но вряд ли я была для этого маленького трикстера находкой, скорее другом. Другом? Разве так выглядит дружба? Возможно, для Локи — да. У него всегда были свои извращенные или попросту спутанные, странные понятия о дружбе, семье и прочем. — Покажи. Требует старший принц, на что младший лишь вновь упорно качает головой, отступая назад, уже обходя скамейку и спиной прижимаясь к кроватке, руки разведя в стороны, всем своим видом показывая, что уступать и делиться он не собирается. Я обхожу, вставая рядом с Тором, и в этот момент замечаю, что взгляд Лофта изменился и как-то недобро потемнел. Принц смотрел с решительностью, пальчики подрагивали в незнании, что им делать: сжиматься в кулаки или же нет. Уговоры продолжаются еще какое-то время, и Лофт наконец сдается, устало опуская голову. — Хорошо. Но ты должен пообещать мне, что никому не скажешь. Мама и папа не знают, что я прихожу сюда. — Тор отмахивается от него, кивая головой, я почти уверена, что он не услышал приемного — пока для него родного — брата, но тот стоит на своем: — Пообещай! Юный громовержец останавливается, хмуря светлые брови, и кивает, на этот раз серьезно. — Хорошо. Я обещаю. — А уже в следующее мгновение нетерпеливо добавляет: — Ну же, покажи! Я чувствовала себя новым экспонатом в музее, но это вызывало лишь улыбку. Такие мальчишки могли вызывать лишь ее. — Кто это? Тор, уже успевший отпихнуть Локи в сторону, склонился над маленькой мной, крепко сжав край кроватки. — Я зову ее Гуннлед, так вот тут написано. — Мальчик пальчиками выводит вырезанное на дереве имя. Выходит, он и имя мое с самого начала звал, однако всегда звал именно Анной. Анной. Почему никогда не раскрывал тайну? Еще одна его игра? Или он попросту забыл меня? Не узнал? Или же не хотел? Да, он определенно что-то затеял, он всегда что-то затевал. Ему всегда были необходимы игры, тайны. Вскрик и глухой удар об пол заставляют меня вздрогнуть и машинально податься вперед. Руки ловят пустоту, хотя по плану моего тела должны были поймать тяжело рухнувшего на пол Тора. — Ты не станешь брать ее, не тогда, когда я рядом, ясно? Сидя на полу, смотрю на принца снизу вверх. Он будто вырос. Маленький мальчик? Нет, он уже тогда не был маленьким. Разве у маленьких детей бывает такой взгляд? — Я обещал ей, что защищу ее, понимаешь? — Его злость быстро утихает. — А ты такой неловкий и ни разу не брал детей на руки. Не сердись, брат, — делает удар на последнем слове, как бы говоря: «Ты мой брат, ты должен понять». — Она совсем одна в этой темноте, а я ее единственный друг. Если я не смогу ее защитить, то какой друг из меня? И эти несколько фраз напоминают мне одну простую истину: он Бог. Всегда был им и всегда останется. Он не глупый смертный мальчишка, он Бог, который взрослеет раньше всякого земного ребенка, который умнее всякого земного ребенка. И этот Бог принадлежал мне. Именно в тот миг стена, на которой было черным по белому выведено «ты принадлежишь ему», вдруг дает трещину. Не я привязалась к нему, он — ко мне. Так было в далеком прошлом, вдруг ставшим для меня реальностью. Но было ли то прошлое настоящим? Между тем Локи и Локи, что был заперт в подземельях, огромная бездонная пропасть в тысячелетия. И я была именно той до невозможности хлипкой веревкой, протянувшейся от одного края к другому, а затем к третьему: от прошлого к настоящему и от настоящего к будущему. Но было ли это так для самого принца? Помнил ли он? Узнал ли? Тьма резко сотрясается, а затем взрывается утренним светом, больно слепящим уже привыкшие к мраку глаза. Свет этот прошедший, но ощущается так, будто я действительно стою посередине ярко освещенной комнаты. Все еще на полу, только теперь под пальцами не грубый камень, а мягкий ковер. Поначалу ослепшие от света глаза вырывают очертания предметов. Поднимаясь, пальцами нахожу поверхность стола и пытаюсь облокотиться, но лишь пролетаю сквозь, чудом удерживая равновесие. Слева от меня слышится шуршание легкой ткани, и я резко разворачиваюсь, сталкиваясь взглядом с проницательными зелеными глазами. Он будто видит меня, сквозь время, сквозь пространство. Видит. Безошибочно смотрит прямо на меня, чуть сощурившись. Нет в глазах больше яркой зелени, они потускнели, потемнели и налились невысказанными гневливыми речами, ненавистью, скрытой силой. Я разрываю зрительный невидимый контакт, отводя глаза и опуская веки. Будто чувствую эту мощь, текущую в его венах, злость, терновыми шипами оплетающую сердце, и что-то неуловимое. Неуловимое пахнет горько, как боль, нежно, как любовь, и мятно, как сам Локи. Дверь за спиной оглушительно хлопает, и Локи, словно заранее знавший о том, что к нему будут гости, уже стоит спиной ко мне, устремив потемневший взор на Золотой город, лежащий у его окон. — Прочь. Не желаю ни видеть тебя, ни слышать. Голос его полон обиды, разливается если не ненавистью, то точно не любовью. Он не скрывает того, что ему больно. Медленно обхожу Лофта, не обращая внимания на застывшего у дверей Тора. Губы чародея дрожат, а глаза чуть блестят от влаги. Разворачиваюсь и смотрю в ту же сторону, что и принц. Каким-то чудом сразу нахожу высокую фигуру в темном плаще, она пробирается сквозь толпу горожан, приближаясь к Радужному мосту. Непонимающе смотрю на Лодура: его глаза уже сухи, но дрожащая нижняя губа закусана. Принц тянет почти прозрачную тонкую полоску кожи зубами, а на этом же месте тут же выступает несколько смазанных крошечных капелек крови. — Убирайся. Он непреклонен. В душу закрадывается смутное понимание происходящего. Кто та бегущая фигура, если не Фригг? Кого она прижимала к себе, если не меня? Но Тор не менее упрям, чем его родной-приемный брат. Он сжимает кулаки, хмурится, но молчит, делает шаг вперед. Тогда Локи делает то, что умеет делать, — переходит в наступление, нападает, пока враг расслабился после своей атаки. Их война началась давно или же я стала свидетелем ее начала? — Полторы тысячи лет. Полторы тысячи лет назад ты пообещал мне сохранить мою маленькую тайну. Полторы тысячи лет ты молчал. — Маг резко разворачивается, волнуя полы длинного одеяния, серебрящегося на свету. — Полторы тысячи лет, — повторяет он, будто предыдущих разов было недостаточно. — Таков твой срок молчания, великий Тор? Тебя хватило только на полторы тысячи лет? Полторы тысячи лет я не просил у тебя ничего, кроме одного: храни чужой секрет. В комнате зависает напряжение, воздух тяжелеет, и, кажется, солнца тускнеют. Момент, когда свет еще заносчивого Тора впервые сталкивается с уже поглотившей Лофта темнотой. — Скажи мне, брат, — и это «брат» звучит не так, как в прошлом. Оно выплюнуто, а перед этим тщательно прожевано. Это слово заменяет множество других: «Я верил тебе, а ты предал», — это твоя месть за твой проигрыш? Так могучий Тор принимает свое поражение? Ты просто не мог смириться с тем, что проиграл мне, верно? Впервые за полторы тысячи. — Он угрожающе придвигается вперед. — Громовержец, первый принц, будущий царь, великий воин, мастер молота, а проиграл дешевому трюкачу, фокуснику, магу и — он скалится, — младшему брату. Это позор для тебя, верно? — Я не хотел. Всего три слова, но они действуют на Локи, как спичка на бензин. — Не хотел! Чего ты не хотел, Тор? Не хотел лишать меня единственного друга? Луча света? Смысла? Все, чего я просил, было лишь молчание. Молчать! Держать язык за зубами! — У тебя есть друзья. Зачем она тебе? Тор действительно не понимает всего того, что это значит для младшего брата. Меня эта серьезность пугает. Я заглядываю в потемневшие зеленые глаза и никак не могу понять. Передо мной раскрывались события, которыми было ровно столько лет, сколько мне. Двадцать шесть. Неужели двадцать шесть лет назад Лофт все еще дорожил тем ребенком, найденным им во мраке Асгарда? Но как такое возможно? Что может значить для взрослого бога существо, о котором ему известно лишь одно имя? Как можно привязаться к тому, на кого можешь лишь просто смотреть? Кто не ответит на вопросы и не улыбнется на улыбку? — Друзья, — он презрительно фыркает, — это твои друзья, мой же друг только что покинул Асгард. И куда же? Мидгард. Они выбрали Мидгард с его слабыми людьми, низким существованием, с его бедностью, слепотой и глухотой. Отвратительный Мидгард, в котором железные чудища перерыли едва ли не каждый лес, где реки высушивают, а зверей убивают ради забавы. Они не благодарят природу за этот дар, они просто берут. Уроды. Она не должна расти среди них, иначе вырастет такой же пустой, как они. — Я не понимаю... — А я и не надеялся, что ты поймешь. Ты когда-нибудь защищал кого-нибудь? — Да. — Нет! — Принц взмахивает рукой, прерывая брата. — Защищал кого-нибудь не потому, что «я-принц-и-я-должен-защищать», а потому, что действительно хотел? Ставил когда-нибудь перед собой цель: не дать в обиду какого-нибудь конкретного человека? Незнакомого. Было такое, Тор? — Громовержец молчит, сжав кулаки и опустив голову. — Так я и думал. Ты слишком узколоб, и душонка у тебя маленькая. Все, что тебя интересует, я могу пересчитать по пальцам одной руки: драки, эль и женщины. Асгард падет с таким царем. Тор усмехнулся. Похоже, он еще не понял, что трикстер говорил вполне серьезно. Локи казался мне совершенно другим. Не было в нем этой надменности, этой гордыни, взгляда свысока. Он казался мне простым принцем, разве что ненавидящим свое семейство, но простым, не стремящимся завоевывать что-либо или убивать кого-нибудь. Простой принц, которому просто сделали больно. Несмотря на то, что в сложившейся ситуации все было более-менее понятно, я не понимала практически ничего. Как он мог привязаться ко мне? Я была никем. Мне казалось, что Локи давным-давно утратил всякую возможность любить и привязываться, но вот он, стоял прямо передо мной. И сказать, что это бог не привязан к прошлой мне, было невозможно. Он пронес эту привязанность через полторы тысячи лет. Сохранил ли еще на двадцать шесть? — Почему я никогда не замечал, какой ты змей? — Громовержец усмехнулся. Была ли это жалкая попытка разрядить напряженную ситуацию, или бог действительно не воспринимал слова трикстера всерьез — я не знала. Лофт угрожающе подался вперед, вкладывая во взгляд все, что мог: ненависть, боль, жажду мести, обиду. — Потому что, чтоб увидеть этого змея, тебе нужно его разозлить. — А ты зол? — Ты и представить не можешь как. Локи резко выпрямился, как он любил, и развернулся. Я, все это время не сводившая с него напряженного взгляда, наконец смогла облегченно выдохнуть, пошатнувшись. Он по-прежнему приковывал к себе взгляды, от него так же хотелось убежать. И эти чувства боролись внутри меня: желание смотреть вечность и желание убежать так далеко, как ноги только смогут унести. — Что ты будешь делать дальше? Бог приблизился к Лофту, встал рядом с ним, облокотившись о перила, снизу вверх смотря на трикстера. — Верну то, что у меня украли. — Отец не даст тебе разрешения отца на посещение Мидгарда. — Ты так уверен, что мне нужно чье-то разрешение? Я, может, как ты считаешь, и дешевый трюкач, но я сильный дешевый трюкач. Ты не представляешь, сколькими способами можно попасть в Мидгард, не используя при этом Биврест. — И ты просто заберешь ее? — Нет, я же не похититель маленьких девочек. Я подожду, когда она вырастет. Я посмотрю, как она вырастет. И посмотрю на ее силу. — Силу? — Не забивай голову, Тор. Это тебя больше не касается, ты сделал все, что смог. Он уже тогда решил меня использовать. Он уже подозревал, что у меня есть что-то, что может понадобиться ему. Может, он не знал, что я Великая Древняя, но он точно знал, что просто так беззащитного ребенка запирать не будут. Это было как удар в живот. Я отшатнулась. Пусть не с самого начала, но я была игрушкой. Пусть не с самого начала, но я была каким-то еще неизвестным мне способом достижения его целей. Пусть не с самого начала, но ему была нужна лишь сила внутри меня. О какой дружбе может идти речь? Как можно твердить о чем-то большем, чем дружба, если этот бог не умеет ни дружить, ни любить? Как можно говорить о том, что он верен кому-то, если самого себя он предал? Обещал защищать, а потом пытается убить. Говорил о привязанности, а потом в лицо плюет, что я лишь вещь для него. Тор качает головой, разворачивается, но после двух шагов останавливается. — Локи, все ведь хорошо? — Он не понимает, что давно уже перестало быть «хорошо». Он не знает, что уже никогда не будет «хорошо». — Братья? Трикстер разворачивается на его слова, лучезарно улыбается и склоняет голову. — Братья. Конечно, братья, дорогой Тор, разве может быть иначе? Вчера, сегодня. Локи не договаривает и не хочет договаривать. Вчера, сегодня, но завтра они уже могут перестать быть братьями. Лофт это знает: завтра ему может захотеться убить его, перестать быть ему братом. Не знает лишь того, что действительно может оказаться не братом. Тор улыбается и с этой улыбкой покидает покои трикстера, не замечая, как за его спиной скалится младший брат. — Я верну то, что у меня украли, брат, но не думай, что я остановлюсь на этом. Я еще многого могу тебя лишить. И Локи не шутит, больше нет. В его жизни давно прошло время для шуток, теперь оставалось лишь действовать серьезно. Этот трикстер не желал мириться со своим положением, этот трикстер уже решил свою судьбу, судьбу Тора и мою, этот трикстер больше не тот маленький мальчик. Он больше не был мне другом, каким назывался. Он сам себя лишил права называться другом. Ему даже плевать, потому что это Локи. А что у Локи не первом месте? Трон, он сам и сила. Больше ему ничего и никого не надо. Этот Локи одинок, но, так или иначе, он верил, что его одиночество могла бы скрасить я, как-то искаженно и извращенно, но могла. Из воспоминаний меня выкидывает резко и больно. Успеваю глотнуть как можно больше воздуха, а затем вдохнуть не получается вообще: живот скручивает так, будто его хотят вырвать из меня; сердце с бешеной скоростью бьется о ребра, что мне начал казаться их хруст; перед глазами все плывет. Мне как-то удалось сесть на колени, обхватив живот двумя руками, лбом уткнувшись в холодную землю. Хотелось закричать, но вместо крика выходил жалкий хрип. Так, будто разрывает на сотни кусков. Так, что хочется самой разорвать себя на сотни кусков, лишь бы избавиться от проклятой боли. Так, что появляется желания продать все, что ты любишь, и всех, лишь бы избавили от этой боли. Перед глазами мелькают отрывки недавних видений, прежде чем боль начинает медленно отступать. Это казалось вечностью. Вечность казалась ничем по сравнению с тем, как долго все проходит. Сначала отпустило живот, и я смогла упереться руками в землю, потом, когда я была готова упасть в обморок, вернулась способность дышать. Сердце сократило свои удары, что начало казаться, что оно не бьется вовсе. Мне удалось увидеть под собой не все цвета радуги, а лишь один — зеленый. Упав на мягкую траву спиной к Норнам, я со свистом втягивала воздух, изредка закатывая глаза. В тот момент мне казалось, что большей боли никто испытать просто не способен. — Что это было? Прошло несколько минут, прежде чем я смогла задать этот вопрос. Но даже это было несколько проблематично, если учитывать, что во рту было суше, чем в земной пустыне, и наверняка жарче, чем в недрах Муспельхейма. — Принц Локи не любит, когда вторгаются в его воспоминания. Голос старшей Норны был спокоен, холоден, будто такое происходит каждый день. Хотя кто знает, чьи тут Один воспоминания просматривать любит. — Мне Локи за это благодарить? Он в темнице, как такое возможно? — Он сильнейший маг, и ему не понравилось, когда Мунин показал тебе его прошлое. Он очень ревностно относится к тому, что принадлежит ему. — Спасибо, поняла. — Он вполне способен поставить на свои воспоминания защиту, и даже мы не можем ему это запретить. Он имеет на это такое же право, какое имеет мы показывать его или чьи-либо воспоминания. Полностью сокрыть их у него не хватит сил, ибо здесь он противостоит самому времени, нам, а не асам, но результат его трудов ты можешь почувствовать. Я зло покосилась на Норну. Горло неприятно жгло, и было такое чувство, будто я несколько дней ни капли воды во рту не держала. Неизвестно, что ждало впереди, но сдаваться я не собиралась. Норны пустили меня к своему источнику, и я намеревалась получить из этого выгоду, какую только возможно. Чем больше пользы от этого похода, тем лучше. — У Вас есть что-то еще для меня? — Урд чуть нахмурилась. — Будет так же больно? От одной мысли о том, что это может повториться, меня начинало выворачивать, а холодный пот струился по спине. — Кто знает. Зависит от того, что ты увидишь. — Позволь мне, сестра. Верданди склонила голову перед Прошлым, присаживаясь рядом со мной. У Настоящего были пронзительные глаза, глубина которых не знала предела. По ним, казалось, можно было прочитать все, что творилось в мире: это холодные метели в Етунхейме, отчего глаза иногда казались белыми, будто слепыми; это непотухающее никогда пламя Муспельхейма — и очи ее на свету вспыхивали огнем; это зелень лесов Альвхейма; это чернота Бездны. У Настоящего были холодные руки, пальцы которых мягко, будто любя, переплелись с моими, несколько трясущимися. В настоящем была боль, разрывающая каждую мышцу, прожигающая кожу; был крик, рвущий голосовые связки; было шипение и звон цепей. И совсем немного мяты, что почти заглушалась запахом крови.