Последний повелитель

Под пылающим солнцем Я оглядываюсь по сторонам И представляю себе все это в руинах.       30 Seconds To Mars - Oblivion Он умирал. Каждый день на протяжении недель. Точнее, лишь подходил к смерти, но ему мешали умереть, его останавливали, возвращали к тому, с чего начинал, и все заново. По кругу, бесконечно долго. Он кричал, срывал голос, рычал, сыпал проклятьями, просил змея не останавливаться, боясь, что ему могут навредить. Но он не делал две вещи, которые показали бы, что он сломан и, что страшнее, побежден: не плакал и не молил. Я не знаю, как ему удавалось сдерживать слезы в себе, но единственная жидкость, появлявшаяся на его лице, имела красный оттенок. Кровь. Я хорошо запомнила цвет его крови, запомнила ее запах и, кажется, даже знаю ее вкус, ни разу не попробовав. Она такая же, как у людей, потому что он человек. Все начинается одинаково и заканчивается точно так же. Я приходила ближе к концу. Меня не интересовало начало, было плевать на самую середину — я боялась конца, потому что не знала, будет ли после него другое начало. Я приходила, боялась, и с каждым новым страшным днем страх исчезал. Никогда не думала, что чьи-то муки будут мне помогать. Хотя они больше вредили. Я избавлялась от страха, да, но с каждым утром понимала, что все сильнее увязаю в мыслях о том, что мой конец уже пришел. Не тот, когда умираешь, а тот, когда понимаешь, что не знаешь, что делать дальше. Тупик. И с каждой новой мыслью о том, насколько сильно я погрязла в этой безысходности, с каждым новым ударом о золотую реальность города богов ненависть внутри только раскалялась, подобно остывшим печам, которые медленно-медленно возвращают к жизни. Подобно спящему вулкану и его лаве, неизбежно приближающейся к миру. Вулканы пугают, но не думаю, что я кого-то пугала. Меня не воспринимали серьезно; я была осязаемым призраком, но это было мне на руку. Никто не обращал на меня внимания, когда я бродила по коридорам дворца, никто не замечал, как я прокрадывалась в комнаты Локи, и, конечно, всем было плевать, что я рылась в его документах. Трикстер обладал превосходной памятью, но имел привычку записывать некоторые важные вещи. Не все. Свои тайны, конечно, он хранил у себя в голове. Так, например, он собрал в одну книгу все известные ему яды в Иггдрасиле и за его пределам и, что намного лучше, нанес на карту потайные ходы, по которым можно было попасть в любую часть дворца, вплоть до покоев Одина. Я почти уверена, что он их прятал так, что никто не найдет, но каким-то образом мне всегда удалось находить их среди груды свитков по истории и магических книг. И они никогда не появлялись сразу. Обычно я находила карты, реже — пособии по магии, которая в Асгарде была неизвестна. Я уносила все это в свои палаты и там прятала. Но с каждым днем комната бога приносила все меньше сюрпризов, и уже после двух недель «походов в гости» я перестала появляться в том крыле. Там еще жила магия бога лжи. Его магия бессмертна. Но не Локи. Больше нет. Никто не знал, что я навещаю принца, никто не догадывался, что я стала его спутником в мучениях. И, конечно, никто не спрашивал, где я пропадала часами. Только иногда Бальдр улыбнется на обеде, кинет пару простых фраз, а Лив незаметно положит руку на плечо или подмигнет. Я не придавала им значения. У них свои заморочки. Я так и не решилась поговорить с ним. Это единственное, на что я пока не решилась. Мне было страшно переступать порог его темницы. Единственная вещь, которую я боялась, и вещью не была. Это был Локи. Даже такой он внушал ужас. И мне думалось, что асгардцы тоже не забыли о нем, хотя всеми силами старались сделать это. Они кормили его. Вернее, ставили поднос с едой на пол и уходили. Трикстеру не нужна была еда — заклятие, наложенное на него, прекрасно справлялось с чувством голода. Да, оно лечило все, но только не то, что в душе. Он умирал, а вместе с ним не жила и я. У меня не было ощущения, что жизнь покидает меня, но не было и желания добровольно уйти, просто чувство, что это не жизнь. Жизнь была в Мидгарде. Жизнь была рядом с родственниками, друзьями. Жизнь была в больших городах и маленьких деревнях, в толпах людей. Она кипела в спешащих за рождественскими подарками людях и детях, бегающих в костюмах ведьм и вампиров. Мне потребовалось около недели, чтобы признать, что настоящая жизнь была тогда, когда Локи не висел на цепях в подземелье. Я не умирала без его глаз, улыбки или голоса. Я просто тосковала по чувству опасности, по адреналину и страху быть задушенной в собственной постели. Этого мне не хватало. Здесь, внизу, в темноте, он не мог задушить меня или напугать словом, взглядом, он лишь мог внушать страх перед тем, что будет, когда он выберется. Да, не Локи пугал. Пугало то, что будет, вернись к нему его свобода. - Иди к нему. Он сжал мою руку, явно ожидая, что я сожму его в ответ, но я ничего не сделала. Только продолжила смотреть и ждала, когда Лофт посмотрит на меня в ответ. Я знала, что он знает о моем присутствии. Знала, что за собственными криками слышит мое тяжелое дыхание и звук шагов. Знает, но все равно не смотрит. Это злило, от этого хотелось приказать посмотреть на меня, выломать прутья клетки — а это было больше похоже на клетку, — и, если на то пошло, зубами разгрызть цепи на руках. Но я копила злость. Бессмысленно было срываться на Локи, равно как и пытаться что-то сломать или перегрызть — тут я явно стала переоценивать собственные силы. Ненависть и злость нужны были для Асгарда. Их у меня было предостаточно, но с каждым днем все сильнее казалось, что в один миг я не выдержу и сорвусь. Ударю кого-нибудь, кроме служанок, накричу. Не думала, что смогу убить, но и такой риск был. Нужен был Локи. Он умел справляться с этими чувствами, почти всегда держал их в узде. У меня выходило плохо. В основном доставалось Норе и Агнете, чуть реже — мебели, иногда — мне самой. Боль помогала успокоиться, хоть как-то остудиться, вернуть себя в реальность. Наверняка кожа под золотым браслетом, который я с такой силой прижимала, была вся в ожогах. Даже не «наверняка», а точно. — Иди к нему, ты не можешь стоять здесь вечно. Сколько ты уже играешь в эту глупую игру? Две недели? Ты могла многое за это время сделать. — Понимаю, что он прав, но вслух признать не могу. Хочу, но не признаю. — Ты знаешь, что он не посмотрит, хватит убеждать себя в обратном. Не он должен смотреть на других, а другие — на него. Он упрямее тебя, смирись. — Откуда тебе знать? — огрызаюсь, забывая одну маленькую деталь. — Оттуда, что я — это он. А мне казалось, что я — это Локи, а он — я. Глупо все еще верить в это, но после Норн я не могла не вернуть себе веру в это. Из головы не выходило видение Скульд, но надежда на такое будущее и вера в его умерли еще после первых дней, когда я поняла, что для освобождения трикстера у меня недостаточно сил. Учиться самой по книгам не выходило, тут учитель нужен был. Я знала трех магов в Асгарде, но ни к одному не могла пойти. Эйр абсолютно точно ненавидела меня, Бальдр не внушал доверия, а Фригг была слишком близка к Норнам и всем этим вещам, связанным с будущим. Когда юный Локи вновь появился в моей жизни, я не знала, что говорить или делать. Он просто вернулся, будто никуда не уходил. Мне недоставало его, но теперь каждый взгляд на него напоминал о том, кем он стал. Раньше я думала, что Локи этот и тот, что в темнице, — одно целое, но после посещения источника резко отделяла их друг от друга. Просто два совершенно разных бога, имеющие одну внешность. Хотя не так уж они и были похожи. У моего маленького трикстера глаза были светлее, а улыбка — теплее. Мне хотелось спросить его о Моди, была почти уверена, что он знает, но все равно не спрашивала, и постепенно имя отошло на задний план, ожидая подходящего момента. Прошлый Локи особой пользы не приносил, он просто сидел рядом, таскался хвостом за мной, порой говорил что-то, но чаще молчал. Однако это помогало мне не чувствовать себя совсем брошенной. Постепенно я вернулась к болезненным воспоминаниям о своих приемных родителях, а по вечерам представляла, какой он из себя, Гуттунг. Нельзя было думать о том, что будет, потому что завтра, как известно, не всегда наступает; и уж точно мне мной же было запрещено возвращаться в прошлое. Но чем чаще я вспоминала о своей земной жизни, тем сильнее осознавала, что воспоминания о ней приносят все меньше и меньше боли. Я уже смирилась с тем, что случилось. Больше того — я приняла сторону виновного в случившемся. Приемная мать мертва, отец мертв, Коди наверняка тоже. У меня были только Одри-Бера, ушедший Локи и стены моих покоев. Локи перестал сжимать мои пальцы. Я заметила это сразу, несмотря на то, что не всегда понимала, когда именно он соединял наши руки. Медленно собираю все свои силы в один большой кулак, но вместо этого мне кажется, что собрался детский маленький кулачок. Он прав. На этот раз мне нужно сделать первый шаг, как тогда, в избушке; как с поцелуем. Мы менялись ролями, по очереди делали первые шаги в чем-либо. Но иногда мне казалось, что я прошла больше шагов. Ну, мне так казалось до того, как я узнала от Урд, что на самом-то деле за спиной у бога коварства многие мили, которые он сделал мне на встречу, по сравнению с этим я прошла не больше пары ярдов. Прутья клетки обжигают холодом, но после мороза Етунхейма мне всякий холод кажется жалким. Ключ в моей руке медленно вошел в замочную скважину, щелкнул, но я не спешила толкнуть дверь. Все ждала, когда он посмотрит на меня. Но он не смотрел, только, чудится, усмехнулся. Скрип неприятно режет по ушам, но по сравнению с цепями и вечными криками Локи кажется довольно смешным, как писк маленького котенка. Закрываю за собой. Теперь нас двое. Он и я. Я стояла у самой решетки, но мне казалось, что совсем близко. Впрочем, через несколько секунд я подошла ближе, обнимая себя за плечи. Все было спокойно, бог не кричал, а на его теле ни единого ожога или синяка, на полу стоит поднос с едой. Мне приходит бредовая идея: а не покормить ли мне принца? Но вместо этого я остаюсь на месте и говорю. Когда я сделала первый шаг, переступила порог, и язык стал шевелиться живее, слова сами слетали с языка, как заученные. - Я знаю твою тайну, Локи. Одну из всех. Тогда он поднимает голову и улыбается своей фирменной белозубой улыбкой, от которой бегут мурашки по позвоночнику. Чувство, будто сердце стянули какой-то леской, она впивается в него, заставляет кровоточить, биться быстрее, а затем разрывает на две половинки, каждая из которых мгновенно перестает как-либо двигаться. Только я-то остаюсь жива. Но вот сердце вновь бьется в размеренном темпе, а улыбка-оскал стирается с лица Локи, которое вновь становится непроницаемым. Он не изменил своей любви к маскам. Наверное, единственная любовь, которая никогда не будет предана им. Он смотрел внимательно, приподняв брови, и молчал. Всегда молчал, когда должен говорить. Ему нравилась это пытка, игра со мной. Демон. Зелень глаз грозилась затянуть, но я упорно держалась за край, потому что знала, что если позволю себе утонуть в этих глазах, то потеряю всякую уверенность. Локи умел это: высасывать всю решимость, убеждать в слабости, ничтожности, вкладывать веру в то, что сильнее его никого нет. Правда в том, что половина из этого не было ложью. Я знала, что слаба, знала, что он сильнейший из сильнейших. Странно, но главным оружием бога лжи была правда. — Я знаю, что ты знал меня до моей встречи с тобой. — Он не подает виду, что что-либо почувствовал. Сомневаюсь, что он вообще что-нибудь почувствовал. — И я знаю о том, что ты чувствовал. И замолкаю, пытаясь в воздухе найти ладонь юного Локи, чья поддержка была так необходима, но вместо этого беспомощно хватаю пальцами пустоту. Он пришел не для того, чтоб поддержать меня. Он пришел, чтоб буквально затолкнуть в клетку к дикому зверю, цепному, но далеко не ручному. Трикстер клонится вперед, сильно заводя руки назад, едва не выворачивая их. Оказывается, я стою так близко к нему, что теперь его лицо в паре дюймов от моего. Спокойное и все такое же холодное дыхание, пристальный взгляд глаз. Я отвожу взгляд, вспоминая то, как он смотрел этими же глазами в видении Норны. Нет, я не должна была это вспоминать. — Я рассчитывал на то, что ты поверишь мне. — Он больше не говорил тихо, но от этого шипения и яда в его голосе становится только больше. Теперь они наполняют всю комнату и опутывают меня, придавая чувство, будто я завернута в кокон. Раньше они концентрировались в одной точке, проникая глубоко в душу и сознание. Я не знаю, зачем он изменил этой своей любви. — Я рассчитывал, что ты доверишься мне. — Он не делает паузы между словами, растягивает их, как тянется густой мед с ложки. Из одного слова вытекает следующее, отчего создается впечатление, что все эти слова — одно огромное. — Я рассчитывал, что ты полюбишь меня. — Это бьет сильнее всего, кокон вокруг меня стягивается, и дышать становится труднее. Словно сверху добавляют все большие и большие слои, только этот кокон сплетался голосом Локи, а не паутиной. С чего бы мне, казалось, беспокоиться об этом, ведь я не люблю его и никогда не полюблю, а все эти глупые чувства лишь мутация моей преданности, игра Норн. Наверняка им смешно. — Я ждал, когда ты перестанешь бояться оставаться со мной наедине. Я хотел этого, потому что тогда бы я смог причинить тебе больше боли, ведь куда страшнее, когда больно делают те, кому ты доверяешь. Мне нужно было растоптать тебя, глупую девчонку, мне нужно было сделать из тебя марионетку. Ты должна была видеть весь мир лишь во мне. Тогда бы я тебя и уничтожил. Вырвал бы твое слабое сердечко и сунул в руку до того, как ты бы поняла, что случилось. Твоя сила была бы моей, только моей. Сильнее меня никого бы не было. Часть тебя, Древняя часть тебя, стала бы мной. Полуетун, полуас, а еще одна половина – Древний. О таком еще никто не мыслил, такого никто, кроме меня, не смог бы достичь. Вот что я хотел сделать. Вот что я чувствовал. Вот твоя любовь, которую ты пытаешься приписать мне. Я слушала его слова, закрыв глаза, пытаясь отстраниться от этого. Концентрируюсь на биении сердца и успокаиваю его, когда оно вдруг ускоряется. Локи заканчивает и наверняка ждет ответа или, в лучшем случае, по его мнению, конечно, слез, но я могу выдавить из себя лишь два слова: — Ты лжешь. Не такого ответа он ожидал. Это видно по минутной заминке, которая возникает между его довольным лицом с широким оскалом и вздернутой бровью. Он вновь усмехается, умело скрывая на мгновение мелькнувший рассеянный взгляд. Рассеянный, будто я попала в самую цель. Или он просто удивился. Не думала, что что-то еще могло удивить его, но второй вариант все равно кажется более реальным. Я и раскрыла обман бога лжи? Я не глупа, но сомневалась, что на такое способна. Не знаю, зачем я сказала это: чтобы убедить себя? Нет, хуже — я действительно в это верила. Тот Локи, которого показала Верданди, явно не намеревался вырывать мне сердце. Воспользоваться силами — да, но не убить. — Разве? Я киваю. Знаю, что лжет, потому что знаю одну важную вещь: главное оружие Локи — правда, и она всегда причиняет боль. Если мне не больно, значит, я стала суше, чем сухарь, либо он лжет. Больно мне не было. Это раньше все, что связано с трикстером, причиняло мне боль, но так больше не было. Я Великая Древняя, мой народ — чудовища, на которых охотился весь Иггдрасиль, — вот что принесло мне боль. Он спасал меня в Мидгарде — больно. Он знал меня до встречи с Норнами, он был влюблен в меня — все это причиняло боль. Больно было по-разному. Больно было от того, что в какой-то другой вселенной, где-нибудь в зазеркалье есть или будут Анна и Локи, а еще их ребенок. Там, в другом месте, я была счастливой, но даже это счастье приносило боль, потому что было связано с Локи. И было правдой. — «Я верну то, что у меня украли, брат, но не думай, что я остановлюсь на этом. Я еще многого могу тебя лишить», — цитирую я трикстера. Он узнает эти слова, однако скрыть чувства за маской не успевает. Резко вдыхает, будто воздуха вдруг не хватает, а взгляд становится отрешенным. Он больше не смотрит на меня, а отвел взгляд, остекленевшими глазами рассматривая то ли стену, то ли что-то за гранью моего понимания. — Ты не меня хотел убить. Ты хотел меня вернуть. Это было двадцать шесть лет назад, Локи. Ты был со мной полторы тысячи лет, но про силу заговорил лишь в тот день. Она тебе нужна была, чтобы отомстить за меня же. И за себя, конечно. Ты не собирался убивать. Не меня. Хотел бы — давно убил бы и забрал мою силу. У тебя было на это двадцать шесть лет, а перед этим полторы тысячи, но я все еще жива, и эта непонятная сила со мной. Я разворачиваюсь, но не ухожу. Поднимаю кубок с подноса: он наполовину наполнен простой чистой водой. Локи замечает меня и, кажется, догадывается, что я намерена сделать. Его лицо тут же кривит гримаса отвращения, и он, звякнув цепями, подается назад. Слишком горд, чтобы позволить себя поить или кормить. Даже если бы магия не избавляла его от голода, он бы все равно отказывался принимать пищу таким образом. Лучше умрет от голода, чем позволит обращаться с собой, как с немощным. Я поймала его за подбородок, крепко сжала пальцы, когда он вновь попытался дернуть головой. В глазах ненависть и отвращение, но, несмотря на них, он сделал глоток, после того как я поднесла край к его губам. — Тебе не нужна моя смерть. Как и мне твоя. В ту же секунду он вновь дернулся на меня, толкнул грудью, и я выронила кубок, но удержала равновесие. Остатки воды оказались на грязном полу. — Убирайся, — цедит сквозь зубы. — Сейчас ты сам себе враг. Я хочу помочь. Просто помоги мне найти того, кто виновен в этом. Знаю, тебя подставили, сам бы ты никогда такое не допустил. — Я не стану тебе помогать. — От этого зависит твоя жизнь! — повышаю голос, словно это могло помочь. — Я сам спасу свою жизнь. — Если Локи уперся бараном, то уже не отступит. — Упрямый глупец. Его, кажется, смешит мое оскорбление. Он усмехнулся. Я жду ответа несколько минут и только потом понимаю, что никакого ответа не будет. Он не хочет, чтобы его спасали. Это слишком низко для него, равно как и помогать ближнему своему. Спасать Локи имеет право только Локи. Чувствую себя выжатой мочалкой. Бесполезно было ожидать от него чего-то еще, я знала, что больше он мне ничего не скажет, не в эту встречу. Подошла ближе, переступая через небольшую лужу, и поцеловала принца в щеку. Кожа у него имела металлический привкус. Может, его раны излечили, но вот вкус крови впитался надолго. Ничего, кроме этого привкуса, нет, будто она всегда такой была, но я-то знаю, что на самом деле у его кожи вовсе нет вкуса. Не знаю откуда, но точно в этом уверена. Она безвкусна, равно как и его губы. Он может магией изменить это, но на самом деле он абсолютно безвкусен. И пуст. Наши лица были так близко, что я могла поцеловать его прямо в губы и не получить за это в лоб, но вместо этого стерла большим пальцем невидимый след на бледной щеке. — Это на удачу. Усмехнулась над нелепостью своей идеи, но поздно было перематывать время назад, чтоб просто уйти и ничего из этого не делать. — Мне не нужна удача. — Она мне нужна. Он не отрывает от меня взгляда и молчит. Мы близко, но между нами пропасть, и я не знала, нужно ли ее переступать или пусть будет так, как есть. Над нашей пропастью не было моста, даже самого хлипкого: ты либо перепрыгиваешь, либо падаешь на самое дно. Мне нравилось находиться на стороне, где никто не может меня и пальцем тронуть, но в то же время противоположный край интриговал, манил. Я любила подходить к самому краю, как я только что сделала. У самого края. Я знала, что перепрыгнуть никогда не смогу, попытка будет самоубийством. Знала, что не нужно было этого делать, но так привыкла совершать ошибки. Мне пришлось закрыть у самой себя перед носом дверь темницы. Нас снова отделяла решетка. Я была рада убежать за нее, чем дальше я от Локи, тем проще становятся мои чувства, а мысли не путаются. Но чем ближе к нему, тем я чувствую себя сильнее и увереннее — вряд ли я могла подумать о том, что осмелюсь войти к трикстеру, не говоря уже о том, что снова поцелую его первой, даже в щечку. Сжимаю в кулаке ключик — потеряю и больше такой раздобыть не смогу. — Маленький совет. — Трикстер поднял голову. Он кажется более усталым, нежели пять минут назад. Будто его вымотал этот разговор. — Не надо. Я пожимаю плечами. Локи смотрит так, будто я обязана понимать, о чем он говорит, но не понимала. — Не позволяй этому случится. Мне не нужно это: ни ты, ни твои чувства. Мне плевать на твою душу, плевать на то, о чем ты думаешь. Ложь. Твержу себе, что он лжет, но внутри все равно сердце неприятно сжимается. Либо он действительно говорит правду, либо я не так сильно изменилась, как хотелось бы. Он не выглядит озлобленным, просто усталым. Ему действительно наплевать, но я пока не могла понять, на что или на кого. — Не понимаю, о чем ты. — Нет. — Наши взгляды встречаются, и я цепляюсь за железные прутья. Нельзя тонуть в зелени, утонешь — и на поверхность больше не выплывешь. Я не могла позволить себе утонуть, время еще не пришло. — Ты понимаешь. Я киваю. Понимаю. Догадываюсь. «Останется лишь то, чему ты позволишь остаться». Об этом он говорит — о Норнах. О чувствах. Это я понимала, но понятия не имела, чему хочу позволить остаться. Слишком мало времени прошло, чтоб успеть разобраться. Пока мне удавалось не позволять чувствам полностью захватить меня, но одновременно не старалась совсем избавиться от них. Страх был исключением. Страх — враг. Но на самом деле врагов у меня было куда больше. Вновь кивнула, чтобы убедить себя же в своем понимании, а затем развернулась. Знаю, что время пришло. Я не могла ждать конца, как делала всегда. Прикрыла глаза; лучше было уйти, что я и сделала. Оставляя Локи за спиной, мне все равно казалось, что он где-то рядом. Мне нравилось закрывать глаза и представлять город передо мной. Он в руинах, но он не мертв. По улицам бегут люди, они в панике, они не знают, что происходит. Хотят убраться подальше, что дороги нет. Они — загнанные в угол животные, поддающиеся собственному ужасу. Им вдруг становится плевать на все то, что они так «любили». Ради спасения собственной жизни даже чистые асы побегут по чужим головам. Опираюсь о перила; воздух наполнен мягкими ароматами цветов, откуда-то снизу поднимается запах свежей выпечки, отчего рот наполняется слюной, и просыпается голод. Я не поддаюсь этому чувству, а остаюсь на месте, смотря за неспешным ходом двух светил. В тот день небо было темнее обычного, и сквозь белые облака проглядывали чернота ночи — а ведь был день — и яркие звезды — они все равно казались тусклыми в дневном свете. Сжала пальцы в кулаки, закрывая глаза. Как Локи делал это? Как проглатывал ненависть и злость? Как ему удавалось казаться таким пустым, плоским, бесчувственным? У меня так не получалось. Собственные чувства не хотели, чтобы я ими владела. Это они управляли мной. Тихо зарычала. Меня злило то, что асгардцы так спокойны, будто ничего не произошло. Почему они ничего не видели? И не понимали? Потом я поняла, что они просто не хотели. Это просто была одна из возможных защит — притвориться, что ничего страшного не происходит. Но ничего такого и не происходило. Не для них. Я ненавидела их за то, что они кажутся такими беззаботными и счастливыми. Ненавидела за то, что у них были семьи; ненавидела за улыбки и смех; ненавидела за то, что у них было постоянство в жизни, защита, свобода. А еще я завидовала. Почему они достойны этого, а я нет? Что они сделали в жизни, чтоб заслужить это? Просто родились. А я? Наверное, я недостаточно страдала, чтоб мне дали хотя бы несколько минут свободы и счастья. Моим уделом теперь была ежеминутная ненависть, бьющая по каждому клочку души. Моим приговором стал Локи, занимающий все место в голове, как зависимость, как наркотик, отравляющий разум. Моим проклятьем стали мои же чувства. Локи завидовал — я завидовала. Локи ненавидел — я ненавидела. Локи хотел их смерти — я хотела их смерти. Наверное, чувства и желания заразны. А передаются наверняка при близком контакте, как при поцелуе. Ближе к вечеру меня отвлек стук в дверь. Отложив том по водной магии, я приподняла длинный подол платья, уже не подмечая про себя, что делаю прямо как эти воспитанные асиньи. Да, со служанками я была грубой, я была жестокой, я была опасной. Я была Древней. Но все чаще стала замечать, что осанку держу, как все, что голову склоняю перед правителями, будто этим всю жизнь только и занималась. За обедами я была тиха, потому что было бессмысленно пытаться пошутить, чтобы как-то поддержать. Шутки здесь были двух видов: ты либо шути так тонко, что только истинные ценители и поймут, и нелепо хихикай, спрятав рот за рукой или платком; либо громко смейся, стучи кружкой из-под эля по столу и постоянно выкидывай пошлые шутки или трави байки о военных походах. Был еще третий вид — молчаливый, но наиболее неприятный. Люди из этого типа не веселились, потому что были способны только на язвительные замечания, а если и пытались пошутить, то выходило совсем не смешно. Такими были я, Эйр, Вар… Изначально нас было мало, но после смерти Тора стало больше. За столом все сидели угрюмые, сосредоточенно копались вилками в своих тарелках. Больше не звучал смех Громовержца, больше никто не шутил, даже не пытался. Асгард слишком любил своего погибшего принца. Настолько любил, что радовался вечным страданиям Лофта. Золотой город настолько любил старшего и ненавидел среднего, что чувств на самого младшего не оставалось. А вот и он! Бальдр стоял на пороге, улыбаясь во все тридцать два зуба, если у асов, конечно, их именно такое количество. Я еще не успела пересчитать. Бог весны был дружелюбен ко мне, но я видела лишь в нем врага. Он законный наследник престола, он станет царем после Одина — значит, он угроза для Локи. Угроза трикстера и моя угроза тоже. Я еще не могла привыкнуть к этому — сложно признать, что вдруг стала разделять чувства главного противника богов. Бальдр немного потоптался на месте, а затем подался вперед. Я резко выкинула руку вперед, упираясь богу в грудь и не пуская дальше порога. Так он мог бы понять, что я не настроена на дружеские посиделки. Мне казалось, что в Асгарде уже до всех дошло, что меня больше прельщает затворнический образ жизни. На Земле я была общительным человеком, часто куда-то выбиралась, но здесь не было тех, с кем я могла бы провести время так, как хотела. Я изменилась, очень сильно, да, но вот балы и светские беседы меня по-прежнему не прельщали, а после смерти Тора здесь только так и развлекались. Это раньше Громовержец таскался по всем забегаловкам, которые знал. С его кончиной Золотой город погрузился в еще большую тоску. Казалось, что скоро жители будут молить об освобождении Локи, ведь с ним всегда приходило какое-то действие. Но, кажется, первой начала молиться именно я. — Мы с Лив подумали, что тебе стоит отужинать с нами сегодня. — Отужинать? — Я усмехнулась, скрещивая руки на груди. — Бальдр, мы ужинаем вместе каждый день. — Равно как и завтракаем, и обедаем. — Сегодня мы ужинаем отдельно ото всех. Всего лишь я, Лив и ты. Это должно понравиться тебе больше, ведь ты не особо-то любишь наши большие компании. — Полюблю, когда будет за что. Принц усмехнулся, перекатываясь с пятки на носок, рукой взъерошил волосы. — Ну, может, ты полюбишь нас, когда узнаешь, что мы хотим тебе предложить. Предложить? Мне? Что они могут предложить мне? У них ничего не было. Впрочем, я не была уверена, что младший принц не настолько хитер, что будет заманивать меня чем-то. Нет, этот бог честен. — Что? — Приходи и узнаешь. Ладно, какая-то доля хитрости в нем была. Стоило признать, что я еще не изучила его. Закатила глаза, прикусывая губу. Что я потеряю, согласившись? Он был прав, мне не нравятся их большие компании, а тут мое окружение резко сократится до одного бога и одной альвы, которые к тому же не самые отвратительные. Вот с Вар или Эйр я бы ни за что не согласилась ужинать — мы друг друга на дух не переносили. С Вар понятно. Но Эйр? Я не понимала богиню врачевания. — Ладно. Приду. Бог ждет еще каких-то слов от меня, но я не знаю, что ему сказать. Мне не о чем говорить ни с ним, ни с кем-либо из этого прогнившего мира. Бальдр не кажется испорченным. Он кажется лучом света в темноте, но ведь на то он и бог весны, чтоб нести надежду. Только меня солнце давно не греет. В темноте спокойнее и безопаснее, а еще в ней не видно слез. — Знаешь, тебе не стоит бояться. Почему ему кажется, что я боюсь? Почему меня всегда стремились обвинить в страхе? Я сильнее, чем они могли себе вообразить. Большинство из них не прошли через то, через что прошла я. Какое право они имели говорить со мной о страхе? Я — Великая Древняя, а такие не имеют права бояться. — Я ничего не боюсь. Ни тебя, ни твою невесту, ни Одина — ничего и никого. Ясно? Я лгала. Локи научил меня лгать в глаза и не краснеть. Впрочем, я и так не умела краснеть. Локи показал мне важность лжи. Так никто не узнает твои слабости и все твои чувства останутся скрыты. Так ты будешь сильнее. Но у меня был один страх. Локи. И, как оказалось, он же был моей слабостью. — Я знаю. Просто… — он улыбнулся, неопределенно махая рукой вперед-назад. — Хочу, чтоб ты знала, что мы не желаем вам зла: тебе и Локи. Ложь. Все желали зла Локи, даже я. Желала. Раньше. Но вот они все еще хотели, чтоб ему было больно. У нас не было друзей ни в Асгарде, ни в любом другом мире. И врагов искать нужно было в первую очередь среди самых близких. Они просто притворялись, что любят его. Все они: Тор, Бальдр, Один. Я только Фригг верила, она пожертвовала для Локи больше, чем могли бы пожертвовать его братья, его приемный отец, родные родители или я. — До вечера, Ваше Высочество. Закрыла дверь перед принцем. Невежливо, но лучше так, чем продолжать неприятный разговор. У них не было причин желать трикстеру добра, а у нас — им верить. Я опустилась на кровать, наклоняясь к коленям, и пальцами зарылась в волосы. Только начинала осознавать, что в этой войне две стороны не остановятся, пока одна не уничтожит другую. Мне не хотелось оказаться на стороне проигравших, поэтому Локи на за что не должен был проиграть. Но я понимала, что одной мне не справиться, а из толковых помощников у меня только Бера. И тогда я вспомнила слова Бальдра. Они не желают нам зла. Что ж, возможно, я могла бы использовать их доброту в своих целях и вытащить Лофта из его темницы.