Последний повелитель

Бальдр мягко заключил мои пальцы в свои, играя ими. Руки у него теплые и мягкие, я не мешала ему творить с моими то, что ему захочется. Он что-то монотонно бубнил, моментами заставляя меня устало клонить голову к груди. Его голос такой спокойный, неторопливый, мягкий и плавный, что его можно было слушать, и слушать, и слушать, не отрываясь. Конечно, ученик скорее бы уснул, чем услышал его. Взгляд почти всегда опущен вниз, куда-то в пол, или он смотрел на мои руки, покорно лежащие в его, но почему-то старался не смотреть на меня, хотя прекрасно знал, что это было необязательно. Нарушать мое личное пространство слишком сильно я бы не позволила, но вот смотреть мне в глаза никто не запрещал. Оказывается, для некоторых телесный контакт куда легче, нежели зрительный. Для меня все было по-другому. Я могла часами смотреть кому-то в глаза, но так и не решиться прикоснуться. Как невидимая стена, говорящая мне: «Стоп, Гуннлед, не трогай его». Приходилось быть послушной девочкой. На наших занятиях бог всегда был таким домашним, теплым и уютным. Он не смотрел мне в лицо, но при этом не стеснялся разгуливать в халате и с мокрыми волосами. Говорил, что так ему легче расслабиться. Он рассказывал мне об его уроках с Локи, его методах обучения: «Делай из себя жестокого и строгого, если хочешь чего-то добиться от своего ученика». Бальдр еще помнил, как брат доводил его до слез, чтоб выжать хоть что-то. Впоследствии принц был ему благодарен, но уж точно не тогда. Однако бог весны избрал другой способ учебы для меня. У Бальдра карие глаза, но иногда казались ярко-желтыми, как весеннее солнце, или нежно-зелеными, как свежая трава. Говорил, что у таких существ, как он, следящих за временами года, не бывает постоянства во внешности, поскольку каждый год всякое можно ожидать от нового сезона. Такие, как Бальдр, не всегда вмешиваются в природу, за многим они лишь наблюдают, не смея остановить, ускорить или замедлить. Во многом они лишь простые наблюдатели, зрители, только вместо спектакля на сцене — жизнь. Я всматривалась в эти большие, спокойные глаза и улыбалась. Передо мной был бог весны, но я же видела другого. Локи не мерещился мне на каждом углу, мне просто нравилось представлять его перед собой, тогда казалось, что я разговариваю не с его младшим сводным братом, а с ним самим. Это и вызывало странную улыбку, из-за которой я наверняка походила на круглую идиотку. Но ничего поделать с этим не получалось — уголки губ сами по-дурацки ползли вверх. — Пускай энергию через пальцы, будто играешь со шнурком или перебираешь шерсть кошки. Бог раскрыл мою ладонь, положив на свою, и другой рукой помог согнуть, а затем разогнуть пальцы, не одновременно, но по очереди. — Когда ты напрягаешься, то вся магия собирается в животе, скручиваясь в узел. Это мешает ей течь по твоим венам, по всему твоему телу. Она должна бежать в крови, с ее помощью ты можешь почувствовать каждую клеточку своего тела, но не тогда, когда напряжена. В последнее время у меня были проблемы с расслаблением. Даже спала я, будучи в постоянном напряжении, а иногда подолгу не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок. Часто Бера сидела рядом со мной, держа за руку. Я закрывала глаза и представляла, что сплю в своей кровати в Нью-Йорке или на диване в нашем маленьком семейном домике, вымотавшись после очередной безумной затеи Одри. Проблема в том, что я лежала не на жестковатом диване и не на небольшой кроватке, а на огромной кровати с чертовым балдахином, а Бера — не Одри, только лицо одно и то же. Стены собственных палат, казались, вознамерились свести меня с ума, а весь Асгард дружно им помогал. Еще немного — и я стала бы безумнее, чем трикстер, только при этом потеряв всякий разум, став именно тем, кого обычно заворачивают в смирительную рубашку и увозят на каталке в закат с мягкими стенами. — А если я буду в бою? Не думаю, что у меня будет время остановиться, глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтоб прогнать напряжение из своего тела и не думать о том, что в любой момент меня могут убить. Я вернула себе руку и перекрестила ее вместе с другой на груди, смотря на бога исподлобья. Бальдр сидел, сложив ноги по-турецки, будучи в темных широких штанах и свободной блузке. С его волос еще иногда капала вода, свидетельствовавшая о том, что мой учитель недавно покинул купальню. Домашний Бальдр нравился мне больше, чем парадный. Он был более улыбчивым, больше шутил, улыбался. И не скажешь, что на официальных обедах он превращается в эталон культурности и высоких манер. Я никогда не замечала, насколько он напряжен на мероприятиях среди толпы или компании, где больше трех или четырех людей. Маленькое солнышко оказалось тем еще домоседом, несколько замкнутым, чувствующим неуверенность в больших компаниях, с набором из некоторых комплексов, но в целом он стал мне неплохим собеседником и довольно хорошим учителем. — Со временем маги учатся оставаться спокойными в опасных ситуациях. Магия — то, что нельзя взять в руки, это не предмет, это как часть души, как особая… особая эмоция, принимающая вид любого другого чувства или другой эмоции, понимаешь? — Нет, я определенно была не настолько поэтична, чтобы понять все его сравнения. — Магия может быть радостью, может быть горем, а еще она может быть абсолютно неконтролируемой. Когда ты спокоен, то позволяешь ей управлять твоими клетками, перестраивать их на нужный лад; она концентрируется вместе с тобой. Но если маг напрягается, то весь процесс начинает разрушаться, и эта сила станет уничтожать тебя изнутри, потом начнет выплескиваться наружу и уничтожать других. Когда маг напряжен, тратится больше энергии, которой, как ты знаешь, не безграничный запас. Напряженный маг в один момент может понять, что исчерпал весь данный ему запас и магия исчезла. Поэтому те, кто находится в постоянном стрессе и не могут расслабиться, значительно слабее спокойных и уравновешенных. Для мага важно это равновесие с самим собой. — Хочешь сказать, что Локи находится в равновесии с собой? Вот у кого точно никакого равновесия со своим внутренним миром. — Локи относится к разряду тех магов, силу которых питает не спокойствие, а их ненависть, их злость. Слышала о черной магии? Сама она не имеет никакого отличия от белой. Черный маг может творить как хорошие вещи, так и плохие, как и белый. Определение зависит от того, что ее питает. Ненависть, злость, зависть — для белых магов это как яд, превращающий их в полную противоположность. И черный маг может перейти к белым, если научится расслабляться, отринет весь негатив. Черных магов значительно меньше, чем белых. Чтобы стать таким, нужно пережить нечто, что ломает тебя. Это не смерть любимого питомца или даже родного человека, что-то более страшное, одновременно уничтожающее и тело, и дух. Смерть близкого может повредить дух, причинить ему боль, но не телу. Для магии важна материальная оболочка. Я знаю лишь одно существо, не имеющее ее, но обладающее чарами. Это твоя настоящая мать, Гуннлед. Моя мать. Бездна. Гинунгагап. Я видела ее ежедневно, она была вокруг меня, сияла яркими звездами и всполохами разных цветов. Она окружала меня, окружалась весь Иггдрасиль, все эту реальность. Была так недосягаемо близка. Мы видели друг друга, но никогда не говорили. Это было немного обидно. Я ведь жрица, я могла общаться с ней, но, очевидно, вызывать может лишь одна из нас, и это точно не я. Если бы мать захотела поговорить со мной, она бы сделала это. Если бы я захотела с ней поговорить, то мне пришлось бы ждать взаимности. Нечестно. — Поэтому, чтобы стать черным магом, нужно пережить пытки, унижения, что-то еще более страшное. Что-то, что сотрет в порошок не только душу, но и покалечит тело. Поэтому черные магии обычно озлоблены, жестоки, часто бесчувственны. Они пережили нечто, после чего доверять кому-либо невероятно сложно. Я считаю, что это чудо, если такой маг сохраняет преданность или любовь к кому-либо. Они становятся безумцами, иногда — абсолютно невменяемыми, но таких редко встретишь, они обычно долго не живут. Черные маги питаются собственным безумием. Белых магов, что раньше были черными, почти не найти. Невозможно стать прежним после пережитого. Невозможно обрести спокойствие. Они такие, какими стали, назад дорога закрыта. Отчасти я это знала. Где-то на подсознательном уровне. Поэтому-то и никогда не пыталась наставить Локи на путь истинный. Он потерян для него навсегда. Как и для меня. Потерять верную тропинку так легко, особенно если тебя сталкивают с нее. Особенно если ты добровольно перебегаешь на другую дорожку. Вот почему трикстер становился сильнее: чем сильнее он ненавидел это место, тем больше силы получала его магия. Я содрогнулась от мысли, насколько возрастет его мощь после того, как он покинет стены темницы и вернет принадлежащее ему по праву. — Значит, мы разрушаемся изнутри и теряем свою энергию, верно? Тогда почему я этого не чувствую? Я же должна хоть что-то ощущать, если вдруг из меня вытекает эта важная энергия? Это как машина, из проколотого бака которой бензин льется. Без бензина нет и движения. И уж точно должно хоть что-то ощущаться, если моя собственная магия разбирала мои клетки на еще более мелкие части. — И не почувствуешь. Этот процесс незаметен, протекает безболезненно. Сначала ты не можешь колдовать, а потом вдруг — бум! — и тебя, в общем-то, нет. Больше. Вздрогнула. Это что это значит — «бум»? Взорваться можно? От магии можно взорваться? Ну, я надеялась, что подорвусь на мине или в меня гранату кинут, но чтоб от самой себя же и умереть? Это даже не самоубийство, тут мне просто не дают права выбора. Магия просто «бум» и решает тебя уничтожить. Веселая у колдунов жизнь. — «Бум» — значит взорваться? — В таком деле уточнение может сыграть важную роль. — Ну, не буквально. Ты просто умираешь. — Значит, мы все умрем. Я поджала губы, покачивая головой. Умирать совершенно не хотелось. Обычно в таком случае нужно думать о том, что ты не успел сделать? Решив последовать заведенным правилам, я принялась судорожно размышлять о незаконченных и даже неначатых делах. Так. Я не вытащила Локи из темницы, не отомстила Одину и всему Асгарду, не поговорила с Бездной, а еще оставалось куча вопросов о самой себе, на которые не было ответа. Например, что это за чувство, заставляющее меня улыбаться? Откуда оно вообще взялось? Очередные игры Норн, или же оно давно жило во мне, ожидая лишь толчка, которое заставит его показаться? Его название вертелось прямо на кончике языка, но здесь мне явно не хватало смелости произнести это вслух. Это было бы первым показателем, что я начинаю сходить с ума. Такое и к трикстеру? Ха. Смешно. — Ну, необязательно. Это сложная наука, а я не настолько в ней хорош, чтоб рассказать тебе обо всех нюансах. Многое зависит от возраста, расы. Боги, например, проживут дольше, чем ваши земные ведьмы. Даже в книгах не все описано. А ты Древняя, ваша физиология вообще лес дремучий. Просто помни, что нужно быть наиболее спокойным. Со временем белые маги учатся поддерживать это спокойствие все время, независимо от того, что творится у них в душе. Ты можешь ощущать страх или даже ужас, но на самом деле будешь спокоен. Спокойствие как бы на первом месте, а все остальное — второстепенное, понимаешь? Я кивнула. Первостепенное и второстепенное. Значит, чувства и эмоции можно так поделить. Чтобы я оставила на первом месте? Преданность, определенно. Она не давала мне упасть, держала на плаву, напоминала, ради чего я, собственно, все это делаю. Что еще? Моя злость. Она делает сильнее, помогает не сдаваться, потому что с ней ты знаешь, что еще не все получили по заслугам. Злость, ненависть и жажда мести. А все остальное стоило распихать по ящикам. Страх, редкую неуверенность, чувство глупого одиночества, а еще это улыбчивое нечто. Ему во мне точно делать было нечего. Просто нужно было про него забыть, тогда Норны поймут, что это ни к чему, и избавят меня от этого. — Ты когда-нибудь видела Локи в бою? — Каждый раз при упоминании трикстера я отчего-то вздрагивала и выпрямляла спину, будто готовилась отдавать честь. — Я видел. Мы мало битв с ним повидали. Вернее, ни одной, только были небольшие стычки с разбойниками, етунами там, но до настоящего побоища не доходило. Я до сих пор не понимаю, как можно было быть настолько спокойным. Думаю, он и сейчас такой. Иногда мне кажется, что он балансирует на грани между черным и белым магом: он невероятно спокоен, но в то же время может взорваться, а его душа и сердце полны черноты. Он был для меня примером того, каким должен быть белый маг. Идеально спокойный, идеально уравновешенный. Абсолютно хладнокровный. — Убийца. Убийца. Конечно, кем же еще ему было быть? Жестокий, хладнокровный — я знала, что он не задумывался, когда убивал кого-то. Идеальный киллер, который всегда выполнит задание; неважно, кто перед ним: родной брат или абсолютно незнакомый человек. То, что случилось в Бездне, вытрясло из него все, что можно было вытрясти, оставив лишь телесную оболочку, наполненную магией и нескончаемым запасом ненависти и злости, которую он вполне удачно вымещал на окружающие миры и близких людей. Но было же в нем что-то еще. Не могло не быть. Этот мимолетный блеск в глазах, когда он говорил о своих детях. Желание защитить, укрыть их от всего мира, спасти. Наверное, это была любовь. Я не знала, я забыла, как должна выглядеть родительская любовь, да и детей у меня не было, чтоб самой ощутить это. Стоило только догадываться, ведь спрашивать никак нельзя: Локи это не понравится. — Ладно, давай попробуем. Пауза явно затянулась, став вполне неловкой, поэтому Бальдр вновь переключился на тему наших занятий, вытирая руки о штаны, а затем протягивая их мне. Я повторила его действие, а затем вложила руки в его, повернув их ладонями кверху. Бог закрыл глаза, я последовала за ним. В комнате стало так тихо, что мне показалось, я слышу тихое дыхание Бальдра и шелест невесомой шторки у приоткрытого окна. Будто другой маленький мирок, где существует только магия. Мирок, где все пропитано магией: ты сам, другие существа, каждый предмет. Ничто и никто не может добраться до нас, ведь это наш мир, здесь мы цари, здесь мы правим. — Соберись, сконцентрируйся, но не напрягайся всем телом. Пусть работают разум и сердце, позволь магии сделать все остальное. Расслабься. Представь, чего ты хочешь. Представь, что тебе нужно. Голос бога вновь настойчиво пытался меня убаюкать, расслаблял. Я глубоко вдохнула, выдохнула, опустив плечи и почти сгорбившись. Затем выпрямилась. Вдох равен выдоху, медленно и неторопливо, чтоб не сбиться. Каждая клеточка тела благодарно вздыхает, сбрасывая напряжение, она будто разминается, делает зарядку, а затем пропускает через себя потоки магии, бегущие от нее к другой, от другой к следующей; и так до тех пор, пока не наполнит все тело. Она покалывает в кончиках пальцах, теплеет в животе, немного ускоряет сердце, но не тревожно, а все так же — спокойно, просто бьется чуть быстрее. Кажется, даже волосы шевелятся и потрескивают от напряжения. Я собираюсь, прогоняя отвлекающие мысли. Множество раз мы проделывали одно и то же. Важно повторять это, так тело запоминает спокойствие и потом быстрее воспроизводит, когда необходимо. Что мне представить? Я могла представить все, что угодно. Могла представить огонек пламени, пляшущий на ладонях, могла — капельку воды, текучую и крошечную, чуть серебрящуюся на дневном асгардском свету. Но вместо этого я представила нечто маленькое, холодное, голубое, невероятно хрупкое и одинокое. — Открой глаза. Голос Бальдра стал еще тише. Теперь он почти шептал. Я послушно открыла глаза, широко улыбаясь. Меж моих сложенных ладоней в воздухе повис крошечный етунхеймский цветок. От него по ладоням расходился приятный холодок, останавливаясь только на кончиках пальцах, где отчетливо покалывала, как электрические разряды, магия. Маленький холодный цветочек, ставший символом чего-то большого, еще не открытого, но в то же время понятного и немного знакомого. Он нес мне надежду, крошечной птичкой трепетавшей теперь в груди, однако я нервничала, смотря на него. Он был хрупким, как и тот, что рассыпался под пальцами в саду Идун. То, что настолько прекрасно, так легко испортить, сломать, разбить. Так легко извратить. Как бы там ни было у магов, а белое очень легко сделать черным. — Локи учил меня этому. — Каждый раз разговоры невольно приходили к нему, и каждый раз возникали неловкие, напряженные паузы. Бальдру было неловко говорить о трикстере, а я не знала, что чувствовала, когда мы заводили о нем речь. Это был какой-то трепет, от которого я вздрагивала всем телом. — Он всегда требовал от меня полного расслабления, бил меня по плечам, потому что всегда видел, как я их сильно напрягаю. — Будто в доказательство, он повел одним плечом, как бы разминая его. — Меня сложно было так учить. Ему все время приходилось на меня давить, ругать, а сколько он раз делал вид, что бросает занятия со мной. Не знаю почему, но я решил попробовать учить тебя способом, которым он пытался учить меня изначально. Ты оказалась более восприимчивой к нему, нежели я. — Бальдр улыбнулся, чуть опустив глаза. Наверное, мне было приятно слышать о том, что спокойная методика Лофта действует на меня. — Ученик чувствует идеального для него учителя даже через посредника. Я улыбнулась, опуская глаза на цветок. Он чуть покачивался на воздухе, от этого в комнате повис тонкий звон. Дзинь. Я прикусила губу, заставляя себя не улыбаться. Еще чего. Нужно было держать себя в руках, не стоило давать Бальдру повода для каких-то определенных мыслей. Мне же не нужно было, чтобы он подумал, будто я… будто я — что? Влюбилась в Локи? Руки дрогнули, а следом за ними и все тело передернуло от этой мысли. Я и влюбилась в Локи? Глупости какие. Глупости ведь? — Смотри. Я подняла глаза на Бальдра. Он протягивал руку вперед, тянясь к моему цветку. Отчего-то я не отшатнулась, хотя на мгновение в голове вспыхнула мысль, что он хочет сломать его. Во мне должны были взыграть какие-то инстинкты садовника, который защищает свои растения, но не взыграли. Пальцы бога едва коснулись холодного цветка — тот медленно расцветал красками. Завораживающее действо, от которого сложно было отвести взгляд. Голубоватые льдистые лепестки стали наливаться красным цветом, ярким настолько, что у меня заболели глаза. Секунда за секундой, мое творение с помощью бога весны становилось все красочнее, больше, сильнее. Зеленоватый стебелек потянулся вверх, листочки стали больше и чуть опустились книзу, загнувшись. Тихий звон в комнате вдруг стал музыкой, то спокойной, то резкой и громкой, непредсказуемой, но такой радостной и воодушевляющей. Мороз на ладонях сменился теплом. Я непроизвольно засмеялась, чувствуя, как необъяснимая радость струится во мне, придавая сил, как Бальдр придал сил моему цветку. Вновь засмеялась, не веря, что это я. Звук собственного смеха был таким чужим и незнакомым, но я знала, что он был моим. Я смеялась, потому что видела, как на моих глазах нечто маленькое и прекрасное, но холодное и мертвое стало красочным, ярким и живым. От цветка пахло… Я закрыла глаза, не зная, чему доверять: логике или обонянию. Потому что я ощущала тот запах, который такой цветок просто не мог источать. Он пах мятой. На миг я замерла. На краткое мгновение, которое прервалось бесшумным взрывом и буйством красок. От цветка к потолку взлетели сначала насколько ярких красных искр, а затем он весь распался на разноцветные точки, теперь парящие по всей комнате. Они как крошечные кометы тянули за собой небольшие хвосты. Я подняла голову, ощущая себя ребенком, который впервые в жизни запускает в небо воздушный шар, у которого на душе легко и безмятежно, но лишь до момента запуска. А потом внутри все взрывается от восторга и сотни вопросов. Как он может лететь? Как далеко он улетит? Где приземлится? А не лопнет ли он? Почему он превращается в крошечную точку? Почему не падает на землю? Почему? Почему я радовалась, будто вокруг меня все было прекрасно? Ведь прекрасно не было. Но в тот момент будто вся вселенная на мгновение повернулась ко мне нужным местом и помахала рукой, давая разрешение на то, чтоб вернуться в собственное детство, когда только и хочется, что наблюдать за отдаляющейся цветной точкой на голубом полотне неба. Как скоро мой холодный и мертвый мир вспыхнет яркими красками? И что значат слова «мой мир»? Точки постепенно собирались воедино и вот уже представляли собой единого змея, искрящегося теперь всеми возможными цветами. Меня душил уже не запах мяты, меня душили сразу все запахи, какие я только могла почуять. Все звуки и запахи со всего Иггдрасиля, казалось, собрались в одной комнате, раз за разом взрывая внутри меня маленькие бомбы. От каждой я вздрагивала и вновь смеялась. Змей помчался прямо на нас, виляя разноцветным хвостом. Я смотрела прямо ему в зеленые глаза и улыбалась, а он все мчался на меня, извиваясь всем телом. И в какой-то момент до меня дошло, что останавливаться это произведение магии не собиралось. В ступоре замерла, не зная, чего ожидать, когда он врежется в меня. Будет больно или щекотно? Мне хотелось проверить. Хотелось узнать, что происходит, когда что-то такой мощи врезается и сбивает с ног. Но я ведь уже знала, верно? Когда мне начало казаться, что будет здорово закрыть глаза, чтоб столкновение породило собой еще и эффект неожиданности, Бальдр потянул меня, развернувшуюся к змею лицом, за плечи. Мы упали рядом друг с другом на пол, а там, где секунду назад была я, плод нашей с принцем магии вновь распался на маленькие огоньки, которые стали оседать, вспыхивая и потухая у пола. Несколько из них с тихим хлопком затухли у самого моего носа, осыпав еще более мелкими искорками, которые, щекоча, опустились на лицо. Я засмеялась, чувствуя, что теперь могу смеяться хоть целую вечность. Смеяться и никогда не прекращать. Почему я забыла, насколько это здорово — не скрывать свои чувства? Почему я вдруг стала другой? Очевидно, мне понравилось быть холодной пустышкой, жестокой и немного эгоистичной. Но глупышка Анна напомнила мне, что она еще внутри и никуда не делась. Я забыла ее, она стала мне чужой. Резко села, прекратив смеяться. Подтянула колени к груди и обняла их, уткнувшись носом меж них. Бальдр тоже остановил смех и поднялся. Я повернула голову, всматриваясь в тревожные глаза. Он уже успел стереть широкую улыбку. Последние искорки потухли у пола и забрали с собой все то, что мгновения назад вернуло меня в счастливое прошлое. — Почему ты плачешь? Бальдр протянул мне белоснежный накрахмаленный платочек. Первым делом я убедилась в правдивости его слов. Действительно. Пальцы коснулись мокрых дорожек, затем догнали одну слезу, почти упавшую со щеки. Почему я плакала? Наверное, потому что в душе я понимала причину, по которой я изменилась. Наверное, потому что я помнила, что сотворила со всеми теми, кого любила, кому доверяла. Помнила, что делала с незнакомыми мне людьми. Я знала о монстре, живущем внутри меня, и знала, что его уже никак не прогнать. Я плакала, потому что в одно мгновение поняла, что мне не нужно это счастье, этот смех, эти яркие краски. Если мне суждено прожить жизнь в холоде, что ж, я была готова к этому. К тому же я ведь сотни лет пробыла под землей, а тут вроде как на поверхности и при свете солнца. — Потому что я счастлива. Бальдр улыбнулся, очевидно, не поняв скрытого в моих словах смысла. Он некрепко сжал мое плечо, а затем обнял. Объятья у него были крепкие, теплые и, кажется, те, которые бывают у друзей. Я уткнулась носом ему в плечо. Нет уж, если мои друзья будут теплыми и живыми, пусть лучше уходят. Мне нужно было ощутить тепло, радость, жизнь, чтобы понять, что я готова к тому, чтоб прожить с мертвыми, холодными и бесчувственными. Я зло зарычала, падая на мягкие ковры посреди моря книг и свитков. Было легче ненавидеть весь мир, чем уловить суть написанного. Некоторые книги даже не были переведены на знакомый мне английский, поэтому параллельно приходилось как изучать асгардский, включая древний и совсем не похожий на свой свежий вариант, так и расшифровывать еще более странные знаки, которыми маги во времена молодости Асгарда делали записи. Последние казались мне китайскими и египетскими иероглифами одновременно — так же непонятно, как и… да, в общем-то, просто непонятно. Закрыв лицо ладонями, перед этим чуть взъерошив челку, я шумно выдохнула. Конечно, читать у меня не получалось. Язык не поддавался изучению, а иероглифы как были странными и пугающими картинками, так ими и остались. Бессилие перед книгами раздражало меня. Чудом мне удавалось удерживать себя от того, чтобы не устроить всей этой библиотеке внеплановый полет с балкона. В голову все время лезли воспоминания и всякого рода мысли о проведенном с Бальдром занятии, а это отвлекало еще сильнее. Сконцентрироваться на магии оказалось проще, чем на чтении. Мысли лихорадочно метались в голове, пытаясь выстроиться в наиболее простую и понятную схему, цепочку, но только разбегались в разные стороны, путались, мешались, сводили с ума. Что мне дальше делать? Это ясно — продолжать обучение у Бальдра и Лив, чтоб достигнуть необходимого уровня. Нет. Что мне делать? Я ощущала себя беспомощной, какой-то потерянной, бестолковой, глупой. Нужно было принимать какие-то меры, но вместо этого я проводила целые дни на тренировках и смотрела, как время Локи убегает сквозь пальцы. Он ведь может стать еще более безумным, верно? Может ведь. Абсолютно невменяемым. — Они становятся безумцами, иногда — абсолютно невменяемыми, но таких редко встретишь, они обычно долго не живут. Черные маги питаются собственным безумием. Но у Локи не было магии, его лишили ее. Я перевернулась на бок, обнимая колени. Голова неудобно лежала на толстой книге, но я практически не замечала этого. Тогда что случится, когда он вернет свою магию, будучи «абсолютно невменяемым»? «Черные маги питаются собственным безумием». Если безумия слишком много — плохо. Можно умереть, как умирают от ожирения. Собственная мощь и убьет. Мне оставалось только надеяться, что трикстер достаточно силен, чтобы не перешагнуть через черту, которая отделяла безумство от невменяемости. Великие Норны, Локи, не становись таким, только не умирай. Иногда у меня появлялось острое желание рвать на себе волосы. Порой я действительно доходила до такого, казалось, становясь сумасшедшей раньше Локи, но обычно такое состояние обозначало мое полное истощение, усталость, поэтому я быстро засыпала с этим желанием, а просыпалась с привычной мне съедающей изнутри ненавистью. Вцепившись пальцами в волосы, я тихо засопела, лежа в позе эмбриона. Когда я проснулась, на улице было все так же светло. Одно из светил было на том же месте, будто я проспала меньше часа. Если это, конечно, было то же светило. Солнца Асгарда так похожи друг на друга, что сложно было понять, какие из двух проходит мимо моего окна. Раз в день они сталкивались на вершине небосвода — это было самое яркое время дня, когда глаза особо сильно резало от света, если выйти из темноты. Я села, потягиваясь, подняв руки вверх, и широко зевнула. Я не ощущала себя выспавшейся и довольной. Впрочем, удовлетворенной я уже давно не была. По спине пробежал холодок, тело почти сразу же покрылось гусиной кожей. На дворе была осень, но я не смогла припомнить дня, когда было бы так холодно, особенно при закрытом окне, через которое мог попасть холодный воздух. С шальной мыслью подскочила с пола, уже готовая встретиться лицом к лицу с Локи, но за спиной никого не оказалось. Сердце разочарованно стукнуло. Я крутанулась на месте, надеясь, что бог решил эффектно появиться, встревожив меня, но, будучи готовой испугаться его, стоящего за моей спиной, мне удалось лишь зло выдохнуть сквозь сжатые зубы. Вскрик, уже готовый было сорваться с губ, утонул в горле, так и не прозвучав. В комнате я была одна, однако холод никуда не уходил, становясь только сильнее. Спустя пять минут я, кружа по комнате, пытаясь найти источник мороза, уже стучала зубами. Пыталась вызвать свою сущность етуна, но не представляла, что нужно для этого делать. Еще через пять минут до меня дошло осознание, что вся моя магия испарилась. Мне не удавалось наколдовать даже маленький огонек, чтоб согреться. Ничего. Сил не было, будто я лишь простой человек. Будто я никто, пустышка, ничтожество. Будто я слабая. Когда-то мне хотелось избавиться от магии и чудовища, сидящего внутри меня, но теперь их отсутствие пугало. Я не знала, от чего дрожат мои пальцы: от холода или страха. Бросившись к двери, я подергала за ручку, но она заледенела и не поддавалась, пальцы только примерзали к поверхности и больно отрывались, срывая кожу и оставляя красные пятна на льду. Страх, проникший в самые уголки сознания, заставил меня броситься к балконной двери, но и та ожидаемо оказалась запертой. С тихим рычанием ударила по стеклу. Злая шутка, тупая игра сознания, страшный сон. Меньше всего на свете мне хотелось вновь чувствовать себя обычным человеком, каким я считала себя двадцать четыре года скучной и обыденной жизни. Меньше всего хотелось перестать быть особенной. Слезы были готовы сорваться из глаз. Я была заперта в собственной комнате кем-то, кто даже не решался показаться мне. Обняв себя за плечи, судорожно вдыхая и выдыхая с клубочками белого пара, уперлась лбом в холодное стекло. Ноги были готовы подогнуться и уронить на заиндевевший пол. Совершенно одна на холоде, брошена собственными силами и, как мне казалось, всем миром. Только теперь уже никто не придет. Мне не следовало так скоро опускать руки, я ведь могла бороться, я хотела бороться, но что я могла сделать? Без магии я была не большей пустышкой, чем Локи. И тогда появился он. Черный, клубящийся сначала у самого пола, а затем заполняющий собой все пространство вокруг меня, холодный, пустой, безжизненный. Я не сразу заметила его, лишь когда ног коснулось нечто. Он оказался мягким, пушистым, густым. Пальца поймали черный сгусток и сжали, он просочился сквозь пальцы и тут же собрался воедино, вновь начиная клубиться у кисти руки. До меня дошло: я в комнате не одна. Теперь нет. Резко развернулась, прижимаясь спиной к дверце, стараясь вжаться в нее как можно сильнее, мечтая только раствориться, стать частью этого холодного, но хотя бы понятного стекла. Испуганный писк застрял посреди горла, наружу вырвавшись лишь жалкой своей пародией. Все мои палаты были заполнены туманом без возможности что-либо разглядеть. Он был повсюду и, казалось, простирался на бесконечное множество миль в стороны. Сердце застучало, как бешенное, и во всей этой всепоглощающей тишине я слышала лишь его биение. Удар. Еще один. А затем замирает, когда плеч касается нечто более осязаемое. Мне кажется, что это рука, поэтому я кричу и отскакиваю в сторону. Если мои моментальные подсчеты были верны, я должна была напороться на туалетный столик, даже успела испугаться, но вместо него там пустота. Вокруг меня больше не было моей комнаты, только черный туман, вдруг ставший сплошным непроницаемым полотном. Так мало воздуха, что я начинаю задыхаться. Или это паническая атака. Я хватаюсь за запястье в надежде, что смогу сконцентрироваться на подсчете пульса, но в голове слишком много мыслей, а биение сердца кажется таким быстрым, что просто не поддается подсчету — сразу сбиваешься. Я вытираю вспотевшие ладони о штаны, но на них тут же появляется свежая влага. Меня трясет от холода и страха одновременно. Начинаю медленно опускаться на землю. Я не понимала, почему и чего боюсь. Что-то просто внушало мне непреодолимый ужас, такой, что сводил с ума, заставлял кричать, рвя голосовые связки. Что-то непонятное, что-то такой мощи, что невозможно даже осознать. Что-то безграничное, бессмертное, нескончаемое. Что-то, как Гинунгагап. Я почувствовала, как тьма теперь мягко обнимает меня, а не сдавливает. Она гладила по плечами, путалась в волосах, убаюкивала, успокаивала. Я практически моментально пришла в норму, только сердце неприятно кололо, заставляя морщиться. Что-то успокаивало меня, прогоняло страх, мысли о смерти, еще секунды назад разрывавшие мозг со всех сторон. Дышать вновь стало легко. Однако ничто из этого не значило, что страх пропал. Он бился внутри меня. Даже мой собственный страх, казалось, боялся этого. Тогда я поняла, что не только Локи может меня пугать, ведь есть она. Бездна. Бездна, которая даже его приводит в ужас. Бездна, с которой каждое живое существо обязано считать. Бездна, мощь которой никто и ничто не сможет превозмочь. Бездна, чьим порождением была я. Жрицей. Я была жрицей Великих Древней. Я могла общаться со своей матерью и еще утром я хотела этого. Если бы я знала, что и она любит эффектно появляться. Только вот где она? Обернулась — вокруг все тот же мрак. Никого. Быть может, я ошиблась. Быть может, я просто умерла во сне и так выглядит дорога в Хельхейм? Или место, куда попадают Древние после смерти. — Ты отклонилась от начальной миссии, дочь моя. Голос шел отовсюду сразу, наполняя каждую мою клеточку. Он бил по ушам, казался таким громким, что заставлял бояться за барабанные перепонки, которые грозили лопнуть. В этом голосе чувствовалась власть, перед которой нужно было трепетать. Более того, перед ней хотелось трепетать, опуститься на колени, лбом ударяться об пол до тех пор, пока она не будет удовлетворена. Но Бездна никогда не будет удовлетворена. Ей нужно все. Такому огромному существу не насытиться глупым битьем об пол. Ей нужен весь мир. Ей нужно то, что она сама и создала. Ей нужно уничтожать и созидать, править и подчиняться, любить и ненавидеть. Я почувствовала, что могу все. Ее мощь наполняла меня. Я могла крушить миры, могла — создавать. Ее чувства и эмоции струились внутри меня, я больше не была собой. На мгновение я стала ей. И я так сильно злилась и ненавидела. Мой гнев заставлял вулканы в Муспельхейме взрываться лавой, уничтожая под огненным бедствием города Огненных великанов. Я могла сжать весь Иггдрасиль разом и уничтожить его. Я могла отомстить всем и сразу за столькие смерти моих детей. Мне под силу было заставить все Девять миров воевать друг с другом, но я предпочла смотреть, как их уничтожит кто-то другой. Кто-то, похожий на Локи. Кто-то, выживший во мне, поднявшийся с колен, на которые его многочисленно опускали. Кто-то, чья ненависть шла от стольких унижений. Кто-то, чье «однажды» значило «постоянно». Я знала так много. Я знала все на свете. Я видела все и везде. Я — это все. Смерть. Жизнь. Конец. Начало. Я была в каждой душе, но ощущалась лишь избранными. Я уничтожала все, что попадало в меня, но выживали лишь достойные. Я могла чувствовать все и сразу. Спектр моих эмоций не был ничем ограничен. И я была разочарована. — Ты сбилась с намеченного пути. Меня пошатнуло на ровном месте, едва не опрокидывая на пол. Внутри появилось ощущение пустоты. Я цеплялась за каждую мысль, каждое увиденное мною видение, стремясь запомнить, однако все это ускользало от меня. Мне позволили увидеть, а не запомнить. — Какого пути? Разве у меня был путь? Было то, чему я должна следовать? Продуманная схема, четкий план. То, что сказало бы мне, что говорить и что делать в этом безумном, совершенно безумном и чужом мире. Так было бы легче. Намного легче, когда ты лишь марионетка, повторяющая за кукловодом. И, будь я проклята, часть меня хотела быть марионеткой, потому что боялась ошибки, которую могу совершить. Ведь если игрушка ошиблась, то в этом вина самого игрока. — У каждого есть путь. Ты свой забыла. Я верчусь на месте, пытаясь уловить источник голоса, но его как не было, так и нет. Бездна повсюду и речи ее стекались как тысячи рек, сливающиеся в одно море, заполняющее собой весь мир. Этот голос и был всем миром. Он звучал повсюду: в шепоте листы, в свисте ветра, в стуке копыт, в ночной тиши. Он был во сне и был наяву, он был в тени и на свету; от него не сбежать и не спрятаться. Так и сходят с ума: когда этот голос вдруг настигает и начинает нашептывать разные вещи, небылицы или просто непонятную правду. В каждом мире кто-то пострадал от жестокости Бездны. Но разве жестокость — открывать людям правду о других мирах, показывать им то, что другим недоступно? Для Гинунгагап это было милосердие — дать знания такой силы. Только вот выдерживали их тяжесть единицы. — Но что я должна была сделать? Я не понимаю, — прошептала последнюю фразу, опуская голову. — Уничтожить Асгард! Голос прозвучал так громко, что его наверняка услышали и за пределами того мира, в котором я оказалась. Он ударил по ушам с невероятной громкостью, сорвавшись на оглушительный визг в конце. Я упала на колени, закричав и закрывая уши руками. Будто кто-то выстрелил из сотен пистолетов, оглушив одновременно сотни раз. Перед глазами поплыло, и я пошатнулась, чуть заваливаясь на бок. Под пальцами чувствовалась теплая кровь. — Почему ты сама не можешь это сделать? — закричала в ответ. Я не слышала собственных слов, только чувствовала, что произношу их. Писк утихал, боль тоже отступала, будто уводимая прочь от меня чьими-то чарами, но мир вокруг погрузился в еще большую тишину, в которой даже биение собственного сердца нельзя было расслышать. О, как я хотела хоть что-то услышать. Мне не позволяли испугаться и впасть в панику. Туман, клубящийся вокруг, обнимал и успокаивал, заставляя принимать как должное то, что я, возможно, оглохла. — Потому что я хочу, чтоб это сделали те, кого асы угнетали и продолжают угнетать. Я хочу, чтоб это сделали вы. Но голос Бездны я слышала отчетливо. Он был тише, чем на первых минутах, и ничто не грозило тем, что она вновь сорвется, решив убить меня своим криком. Гинунгагап была нестабильна, неконтролируема, непредсказуема. И с ее безумием все обязаны считаться, иначе не бывать Иггдрасилю, не бывать другим мирам. Безумцы опасны, а всесильные безумцы — еще опаснее. — Кто эти «мы»? Я и… Мне стоило бы остановиться и предоставить право закончить мысль моей матери, но вместо этого я лишь оборвала вопрос, но продолжила думать. Я и… кто? Тот, кого угнетали. Тот, кто страдал под их гнетом. Тот, кто способен отомстить. Локи. Конечно, он, кто еще это мог быть? — Почему именно он? — Потому что вы похожи. Я замерла. Бездна считала, что мы похожи, но разве было меж нами что-то схожее? Совершенно разные, мы мыслили по-разному, мы поступали по-разному, мы хотели разного. Или оба думали, что так. А может, я одна так думала. Локи ведь говорил, что хочет сделать из меня куклу. И я была почти уверена, что кукла должна быть похожа на него — так легче управлять. — Он создан по твоему образу и подобию, а ты — по его. Две души, два сердца, два тела и разума, но одна на двоих цель, одна на двоих судьба. Я покачала головой. Сердце неприятно сдавило. У нас разные судьбы, конечно же, у каждого своя дорога. Судьба Локи — сидеть на троне, моя — служить ему. Не похоже, чтобы мы были на равных. Но волновало меня совсем не это. На самом же деле волновало меня то, что слова Бездны могут оказаться ложью. — И что это должно значить? В ответ тишина. Я шумно сглотнула, чувствуя, как ладони вновь начинают потеть. Все вокруг замерло в каком-то томительном ожидании. Мне казалось, что тьма начинает приближаться ко мне, сдавливать со всех сторон. А еще у меня было отчетливое ощущение, что на плечи давят тяжелые руки, прижимая к полу, а шеи сзади касается ледяное дыхание. Так дышит смерть. — Один трон на двоих, — шепот раздался у самого уха; я внутренне дернулась, но тело никак не пошевелилось, парализованное, — одна корона, одна власть, одна сила. — Ты хочешь, чтобы мы стерли Асгард с лица Иггдрасиля? — Я по-прежнему не слышала собственного голоса, оставалось надеяться, что я произнесла это достаточно испуганно. Я действительно боялась. Бездну все обязаны бояться, даже самые бесстрашные. Она – сила, которая одним своим упоминанием наводит ужас. — Я хочу, чтобы вы построили новый Асгард, разрушив старый. Я хочу, чтобы новым Асгардом правили сильнейшие; хочу, чтоб там поклонялись Древним, как люди поклонялись богам. Я хочу, чтоб со мной считались. Про меня начинают забывать, они больше не верят, что я жива. Они думают, я нечто мертвое и бесконечное, но я живое и бесконечное. Я хочу, чтоб ты напомнила им о моей власти и власти моих детей. Лишь дети Бездны достойны сидеть на троне вершины Иггдрасиля, и ты с Локи — последний идеальный вариант, который у меня есть. Я с Локи?.. Локи?.. Тоже? Нет, нет, нет. Я покачала головой, пытаясь отползти назад, будто могла хоть где-то скрыться от этой мысли. Он не может быть Древним, не может. Он — бог, етун, кто угодно, но не Великий Древний. Я открыла рот, чтобы возразить, опротестовать или задать хоть какой-нибудь вопрос, но захлопнула его обратно, беспомощно смотря в непроглядную пустоту впереди. Дети Бездны. Брат и сестра? Со стороны послышался смех. Он был хриплым, но постепенно становился громче, вновь наполняя все пространство. Не удержавшись, я вторила ему, только тихо и неуверенно. — Глупая. Локи дитя Бездны, но никак не твой брат. У Бездны нет такого понятия, как «брат» и «сестра», есть лишь «мать». Кто-то создается из мельчайших частиц за тысячи лет, а кто-то, как Локи, падает в бесконечность и успевает поймать частичку Бездны в себе до того, как она сведет его с ума или в могилу. Вы все едины и связаны. — Ее слова немного успокоили меня, заставив шумно выдохнуть через рот. — Но особые надежды я возлагаю на вас двоих. Не подведи меня, Гуннлед. Ты — последнее, на что были потрачены мои силы. Ты — последняя, кого я создала. Сделай все верно, и я могу изменить это. Изменить что? Ее голос постепенно отдалялся, становясь все тише и тише. В ушах все еще стоял слабый писк, не дававший мне определить: Гинунгагап действительно ушла или только эффектно замолчала. Со стороны подул холодный ветер, как глоток свежего воздуха. Не успела я оглянуться, как темнота стала расступаться, туман медленно таял, а все вокруг принимало очертания комнаты. До меня запоздало дошло, что я не задала один вопрос, вертевшийся на языке с самого начала. — Постой, — попыталась схватить что-то впереди себя, будто там кто-то был, но поймала лишь клуб тумана, тут же испарившийся, — как ты выглядишь? Это было важно для меня. Мне очень хотелось увидеть настоящий лик Бездны. Я знала, что он есть. У всего должно быть лицо. Я хотела, чтоб она показалась мне, не скрываясь за туманом и чернотой. Я думала, если смогу увидеть ее лицо, заглянуть ей в глаза, то однажды и Локи покажется мне в своем истинном обличье, без всяких масок и притворств. На миг мне показалось, что она оставила меня, поэтому я безвольно опустила руки по швам, склоняя голову. В глазах собрались слезы, которые никто не звал. Но я не хотела плакать. У меня не было повода. Они могли значить лишь одно: Бездна еще здесь, лишь она может вызывать совсем ненужные эмоции и чувства, лишь ей под силу внушить ужас невероятной силы и расслабить человека настолько, что нельзя будет прощупать пульс – так медленно и спокойно будет биться сердце. — Так же, как и тьма в твоих глаза. Первое, что я почувствовала, были мягкие руки, кутающие меня во что-то теплое и мягкое. Веки тяжелые, тяжелее, казалось, всего тела, и они никак не хотели приподниматься. После минутных усилий мне все же удалось приоткрыть глаза. Надо мной склонилась Бера, заботливо держа на руках и обернув в теплый плед. Я непроизвольно улыбнулась такой заботе и на мгновение прижалась к ней сильнее. Мне показалось, что она пахнет так же, как и Одри: дешевыми духами, сигаретами и коньяком. — Что произошло? В ней чувствовались страх и волнение, в то время как я пребывала в какой-то эйфории. Будто взлетела и упала. Будто отходила от какого-то сильного наркотика. Хотя откуда мне было знать, как отходят от наркотиков. В голове все перемешалось, что я вряд ли бы смогла вспомнить свою фамилию. — Бездна. Я с немалым удивлением обнаружила, что писк в ушах пропал и теперь можно было услышать саму себя. Очень медленно ко мне возвращались сознание и способность нормально мыслить. Я не знала, сколько прошло времени, однако, когда я приподнялась, высвобождаясь из объятий служанки, за окном уже потемнело, и звезды ярко сверкали белыми пятнышками на ночном небе. — О чем вы говорили с ней? — мягко спросила Одри. Нет, Бера. Точно, Бера. Одри умерла. Я была готова ответить, как до меня дошла причина, по которой Бездна явилась ко мне. Это была не простая встреча матери и дочери, чтобы поговорить, — это был призыв к действию. Она была недовольна тем, как я стала жить, — значит, нужно было начать что-то менять. И «что-то» было мне известно. Резко распахнула двери в покои Бальдра и Лив, проигнорировав стража, что заявил, будто их нельзя тревожить. Принц и альва моментально оторвались от какой-то книги, над которой склонились, будучи уже в халатах, готовыми ко сну, и устремили на меня удивленные взгляды. — Мы вытащим Локи из темницы, — протараторила на одном дыхании. — И сделаем это так скоро, как сможем. Назад дороги уже не было. Нельзя больше бездействовать. Пора было показать Асгарду, кто тут истинный царь, а для этого его необходимо освободить.