Последний повелитель

Видишь, я боюсь Тьмы и своих демонов, И голосов, которые говорят, что все будет плохо.       Alex Hepburn - Under Иллюзии. Всю свою жизнь я провела в иллюзиях. Они держали меня в цепях, удерживая от реальности. Иллюзии жизни, иллюзии счастья, иллюзии семьи. Я была иллюзией самой себя. Прошлое — иллюзия, настоящее — иллюзия, будущее — еще большая пустышка, чем иллюзия. Любовь, счастье, преданность — все было грязной, мерзкой ложью, которую я выдумала сама себе, чтобы оправдать свои поступки, свою жестокость. А еще я создала себе иллюзию того, что у меня есть кто-то, кого можно было бы назвать друзьями. Я не была глупой девочкой, понимала, что у таких, как я, не бывает ничего настоящего и искреннего, как друзья, семья, любовь. Я ожесточилась, сердце превратилось в расплавленную лаву, жгучую, больно жалящую, но при этом пряталось за толстым слоем грязи, земли, камня и металла, которые ежедневно плавились. Я изменилась, сильно, но даже после всего еще хотела иметь что-то искренне, без иллюзий. Это было очень глупо. Бальдр и Лив, они тоже иллюзия. Я думала, что им плевать на все, что я сделала. Наивно полагала, что они не боятся меня, того, кем я была. Верила, что им нет дела до моей расы — Древняя ли я, человек, да хоть етун. Ложь. Мерзкая ложь. А еще больнее от того, что это было моей ложью. Моей придуманной историей, в которой я и жила, пусть недолго, но, казалось, счастливо. Воспоминания о ярких, живых, смеющихся глазах бога весны меркли на фоне взгляда, которым он одарил меня, когда я ворвалась в их покои. Сначала это было вполне понятное недоумение и замешательство, но затем оно сменилось на кричащий страх, бьющийся в стенки его сознания и эхом отдающийся в моем. Боялся. Он боялся меня. По какой-то невиданной причине я вселила в него этот ужас, заставивший его подорваться с места, неловким движением руки уронив чернильницу со стола. Чернила пятном растеклись по ковру, а я каким-то опустошенным взглядом наблюдала, как они впитываются. Почему? Почему. Вопрос, преследовавший меня с самого начала. Ежедневно терроризирующий каждый уголок мозга. От него нельзя было найти спасения во сне, нельзя было укрыться и наяву. Почему Бальдр боялся меня? Сквозь сжатые зубы втянула воздух, поднимая глаза на бога. Он замер, не отрываясь, смотрел на меня, тяжело дыша. Шумно выдохнула. Внутри начинала клокотать ярость, смешивающаяся с обидой и непониманием, порождающая нечто взрывоопасное, нечто неконтролируемое. Ненависть. Она вновь охватывала все существо, расползалась в крови, посылала импульсы в мозг, пробуждающие к действию. Я вновь дышала лишь ей. Где-то внутри меня что-то кричало, просило остановиться, но ответом было навязчивое, надоедливое щелканье в голове. Щелк. Щелк. Щелк-щелк. Хлоп. Глубоко во мне что-то оглушительно хлопнуло, вырвавшись наружу. Если он хочется бояться меня, тогда я заставлю его приходить в ужас от одного моего вида. Я дернулась вперед с жатыми кулаками и явным намерением выбить все это из бога. Было больно. Вновь было больно, пронизывающе, кричаще; сводящее с ума. Обида жгла, наворачивала слезы на глаза. Для меня это было подобно предательству. Когда иллюзия ломается, всегда больно. Иллюзии — идеальный мир, но правда в том, что мир никогда не был идеальным. Не мой. Меня отрезвляет хлопок. Еще один, но совсем другой. Он возвращает меня в реальность, охлаждает. Я замерла, приоткрыв рот, схватившись за горящую от пощечины щеку. Почувствовала, как ненависть шипящей змеей уползает в свой дальний угол, а обида гаснет, как потушенная свеча, только чуть дымит, показывается в виде влаги на глазах. Путаюсь в своих чувствах. Пытаюсь понять, почему секунду назад хотела сделать больно Бальдру, и не понимаю, почему не закончила начатое. Кулаки еще ощутимо чешутся, но тело наливается свинцом без возможности пошевелиться. Лив трясет меня за плечи. Слышу, как воздух с шумом вырывается изо рта, как со свистом втягивается новая порция. Мне наконец удается сфокусировать взгляд на альве. Внешне она кажется спокойной, но я смогла разглядеть морщинку меж бровей, и пальцы она слишком сильно сжимала на моих плечах. Задохнулась от неожиданности, когда она схватила меня за подбородок, поднимая голову чуть повыше, заглядывая в глаза. Ее взгляд тяжел, суров, но я выдержала, пытаясь прочесть ее мысли, но не выходит — не в моей власти. На душе тяжело, но не тяжелее, чем каждый раз после моего пробуждения. Кажется, я возвращаюсь в норму, но лодка все еще раскачивается благодаря слишком пристальному взгляду эльфийки, что грозит выкинуть меня за борт моего сомнительного равновесия. Я перевела взгляд на Бальдра. Он выглядел уже спокойно, но все еще держал достаточную дистанцию, которая бы позволила ему залезть под кровать или спрыгнуть с балкона в случае чего. Бог не выдержал мой взгляд, вздрогнул и отвернулся. Все дело в глазах? Все дело в глазах. Конечно. Когда я вбежала, первое, что сделала, — посмотрела обоим в глаза, после чего Бальдр и подскочил. Я же Древняя, а у них… Не успела развить мысль. Лив обрезала ее, как нитку, своим сухим голосом, больно режущим. — «Великого Древнего заметно издалека по первозданной тьме в его глазах». — А затем резко развернула мою голову в сторону зеркала, так, что у меня что-то хрустнуло в шее. В душе распутывается тугой узелок, и мне чудится, что мрак вновь пропитывает каждую частичку чужого тела. Потому что это не я. Больше нет. Это Древняя. Я понимаю, что моя оболочка такая же иллюзия. Мое истинное лицо совсем иное, и от его вида мое сердце камнем скатывается вниз, оглушительно гремя. У моего истинного обличия кожа бледна и тонка настолько, что видны синие тонкие вены. Черные глаза смотрят без всякой эмоции, безучастно, пусто, опасно. Мрак затягивает, медленно вытягивает все, что делает меня мной. Я чувствую, как внутри вновь шевелится что-то еще неисследованное, но на этот раз знаю, что это. Часть Бездны, что есть в каждом из ее детей. Она просыпалась. В моей жизни было пять этапов, через которые необходимо было пройти, чтобы достичь чего-то неизвестного, но очень важного для каждого из Детей Бездны. Первый этап — рождение. Вернее, создание, длящееся тысячи лет. Сотворение из мельчайших частиц бесконечности, действующее по принципу: «Меньше света звезд, больше начальной и вечной тьмы». Второй этап — Анна. Добрая девушка, наивно верящая, что мир можно сделать лучше, если помогать людям. Теряющая голову в опасных ситуациях, ведущая себя не лучше пятилетнего ребенка. Улыбающаяся, смеющаяся, живая, дышащая Анна, любящая проводить ночи с красивыми мальчиками. Преданная друзьям и семье настолько, что не замечала их явные недостатки и закрывала глаза на ложь, которую ей подносили на золотом блюде. Третий этап — Гуннлед. Хладнокровная убийца, ненавидящая все, что связано с Асгардом, прошедшая через войну. Она больше не верит в чудеса и не загадывает желания на звезды, ей интересны оружие и книги по магии. Гуннлед живет одной целью — служить; у нее два несуществующих друга и умирающая внутри Анна, которая заставляет чувствовать вину, надежду, иногда страх. Четвертый этап — жрица Великих Древних. Пятый этап — то, чем заканчивается всякая жизнь, хоть бога, хоть человека, хоть таракана, ползущего под столом. Пятый этап — этап, обычно оканчивающийся гниением в земле или сожжением, как принято в Асгарде. Пятый этап — смерть, от одной мысли о которой меня бросало в холодный пот. Я не знала, чего ожидать от четвертого этапа, но явно ничего хорошего. Моя жизнь скатилась еще на третьем, четвертый — хуже и страшнее. Глаза — зеркало души. Тогда какова душа у существа с абсолютно черными глазами? Мое отражение пугало меня, от него бросало в дрожь, которая проходила от кончиков пальцев по всему телу. Меня передернуло, и я закрыла глаза, пытаясь спастись от клубка Бездны в душе, от которого по всем внутренностям расползался мрак. Я чувствовала его шевеление внутри, тихий шепот; грудь болезненно сдавливало, а дышать получалось через раз. Воздуха было до головокружения мало. Меня повело в сторону; я наугад взмахнула рукой, надеясь натолкнуться на помощь. Ухватилась за тонкое плечо Лив. Все это время альва буквально дышала мне в ухо, спокойно, будто ничего не происходит. Ее голос, все такой же сухой и бесстрастный, коснулся слуха, а слова неприятно полоснули по сердцу. - Я не держу на тебя зла за то, что ты хотела сделать, но позволь мне показать то существо, которое я сейчас вижу перед собой. Это монстр. Он безжалостен, он неконтролируемо опасен, ненасытен и абсолютно пуст внутри. Сейчас ты такая, но я знаю, что ты можешь быть другой. Той, которая предана и которая знает о милосердии, пусть и безжалостна. Ты ныряешь с головой в свои желания, даже не думая о том, что захлебнешься. Сейчас твое желание — Локи. По какой-то причине он стал важен для тебя. По какой? Я судорожно сглотнула. Мне хотелось спросить у нее, выпытать, выбить. По какой, Лив, скажи, почему мне так важно помочь ему? Скажи, когда все так сильно усложнилось и изменилось? Это случилось на Земле от того, что я все свои дни проводила с мыслями о боге? Это потому что молилась ему? Неужели я слишком часто впускала трикстера в свою голову, что незаметно открыла доступ к чему-то более важному? К душе. А где душа, там и сердце. — Поэтому, да, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вытащить его. Но не потому, что мы хотим, чтобы он был на свободе. Мы знаем, что он сделает, и нас это, возможно, пугает, но мы решаем проблемы по мере их поступлений. Сейчас твои проблемы для нас важнее. Мы знаем, что это, возможно, безрассудно, зато правильно. Мы не хотим тебе зла. Я хочу, чтоб ты была счастлива. Нет такого понятия, как счастье. Оно мимолетно настолько, что почти нереально. Для меня больше не существовало даже этого мимолетного ощущения. Узелок в душе скрутился, сдавив грудь настолько, что я невольно выпустила из себя весь воздух, сильнее впившись пальцами в плечо альвы, но ту мало заботило мое состояние. Она наблюдала и изучала. Может, она не лгала о том, что хочет помочь мне, но для нее прежде всего была важна безопасность ее и Бальдра, а чтобы обеспечить ее, нужно знать противника. Я и Локи — вот ее противники, как бы там ни было. Мы опасны, потому что шли против системы. Мы опасны, потому что вместе могли растереть Асгард до состояния порошка. — Тебе нужен маяк, ибо одна ты не выживешь в том мраке, в котором вот-вот очутишься. Я знаю, как это бывает. Я выросла на страшных рассказах о Великих Древних, я любила книги о вас. Представляю, что творится в вашей душе, насколько там темно, пусто. Мы с тобой видели монстров, мы с тобой воевали за свои жизни, убивали, подвергались жестокости. Мир, в котором я выросла, так же темен, как и тот, из которого вышла ты. За внешней красотой Альвхейма прячутся чудовища. Мой маяк — Бальдр. Тот, кто ведет меня, освещает путь, помогает, когда у меня появляется ощущение того, что я сорвусь куда-то, где очень темно и страшно. Но тебе нужен тот, кто поймет именно твою тьму, кто уже умеет ориентироваться в ней. Я опустила глаза, не в силах ни смотреть на свое отражение, ни принимать слова альвы. В душе скребся страх. Я думала, что могу прекратить бояться саму себя, но ошибалась. Непонятно только, чего именно я боялась. Измениться до неузнаваемости или не измениться? Может, я должна была стать той, кем никогда не хотела быть. Может, я хотела. — Локи, он твой маяк. Он знает твой мир, чувствует его. Без него, как и без нас, ты не справишься. Сжала зубы настолько, насколько смогла, и аккуратно вывернулась из рук Лив, одновременно разжимая пальцы на ее плече. Без опоры вестибулярный аппарат вновь пошатнул меня. Не удержавшись на ногах, тяжело упала на пуфик у туалетного столика. Приземление выдавило из меня последний воздух, а после я вовсе перестала дышать. Я всегда думала, что знаю, кем является Локи. Но то, что он мой маяк… Уму непостижимо. Но в этом была доля смысла. Трикстер жил во мраке Бездны уже не первый год, он понимал меня, знал, как тяжело, когда внутри тебя все начинает шевелиться, переворачиваться, перестраиваться на новый лад. Черные щупальца Бездны сдавили мне горло. Я приоткрыла рот, сделав крошечный рваный вдох, а затем сорвалась на слезы. Они бежали по щекам, горячие, соленые, больно ранящие. Я понимала, насколько жалко выгляжу, но не могла остановиться. Чувства, эмоции затеяли хорошую драку внутри меня. Грызлись, рычали, бились, вырывались наружу с новыми и новыми всхлипами. Будто салют на прощание. Я прижалась к Лив, присевшей рядом со мной. Тепло ее тела приятно грело замерзшее тело, и я прикрыла глаза, глотая спертый и тяжелый воздух, растворяясь в себе. Мрак внутри шипел, брыкался, бился о внутренности, дробил гости, сжимал сердце и легкие, сдавливал горло, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Никто — ни тьма, ни я — не мог остановить нарастающую волну, в которую собирались все мои эмоции и чувства. Она шумела, бурлила, закипала, с силой ударялась о внутренности, лизала кости, вымывала душу. Дрожащими пальцами вцепилась в ворот халата эльфийки. Меня трясло, а на всхлипы уже не осталось каких-либо сил. Я беззвучно плакала, никак не желая успокаиваться под мягкими, нежными движениями теплых рук, гуляющих по моему телу. В строгом порядке: сначала по голове, потом по спине, по голове, спине… голова-спина-голова. Я пыталась концентрироваться на ее отработанных, автоматических движениях, но не выходило. Мне было страшно. Нет, я была в ужасе. Позволила себе признать это, принять это. Во мне где-то жил этот первобытный страх, копил силы и теперь вырывался наружу. Он заставлял чувствовать себя беспомощной, слабой, потерянной. Жаться испуганным зверьком к кому-то более сильному, более сдержанному. Но одновременно внутри рычало нечто сильное, дикое, древнее. То, что бросало первобытных людей на схватки с животными, которые были в разы больше их. То, что могло бросить меня в клетку к зверю, монстру, богу. Оно шевелилось, набирало мощь, было жарким, подобно огням Муспельхейма, жгло изнутри, высушивала воду, кровь, оставляло лишь скорлупу, которую можно наполнить чем-то иным. Я ослабила хватку на одежде Лив, теперь просто сидя в ее ослабших объятиях. Мокрые дорожки слез еще не высохли на щеках, немного собирались в глазах. У меня не было права сдаваться, я знала это. Не было времени, которое можно было потратить на слезы или свои эмоции. У меня была только цель, поставленная мне Бездной, и эту цену необходимо выполнить, иначе… иначе что? Она будет разочарована? Сколько матерей разочаровывалось в своих детях? Конечно, их родительницей не было всевышнее и всемогущее существо, но ведь продолжали как-то жить после этого. Пусть разочаровывается, я не была обязана выслуживаться перед кем-то на задних лапках, исполнять приказы, идти по чужой тропинке. Я хотела сама строить свою жизнь, хотела свободы, а не птичьей жизни. Мне хотелось вырваться за пределы золотой клетки, расправить наконец крылья, почувствовать мощь, наполняющую каждую клеточку, ощутить безграничную свободу, понять, что можно упорхнуть в любое место в мире. Вместо этого я бессмысленно билась о прутья, пыталась протолкнуть сквозь них существо, причинившее мне столько боли, того, что познакомило меня с ненавистью и жаждой мести и разбудило другого монстра. Я пыталась вытащить из птичьей клетки волка, которого силой запихнули в нее и посадили на цепь. Рвала на себе перья, ломала крылья, кричала, билась, бездумно бросалась на то, что нельзя было преодолеть. Я вела войну, в которой не было победителей. В нашей войне не было и проигравших. Каждая сторона уже потеряла кого-то и потеряет кого-то. Цена будет страшной за мою с Локи жажду. Заплатить каждый, даже мы. Просто цель Бездны давно перестала быть ее целью. — Спасибо. Они пока не знали, с кем именно связались, а я знала: с той, что служит богу обмана, с той, что сама не больше, чем иллюзия. Спасибо, что поверили той, которая тонко вторит волчьему вою. Локи не был любимчиком судьбы. Его определенно за что-то невзлюбили с самого рождения, очевидно, решив, что вот именно на этого ребенка нужно свалить все дерьмо, чтоб все проблемы остальных казались смешными и пустяковыми. Может, когда-то проводилась какая-то жеребьевка, которая должна была определить, кому достанется судьба изгоя, врага народов. И трикстеру просто не повезло. Но больше я так не считала. Я поняла, почему именно он. Поняла, почему именно Локи вынужден так страдать. Не потому что он заслужил, не потому что уничтожил Землю, убил старшего принца — о чем, кстати, никто не знал. Нет, его выбрали, потому что он силен. Сильнее всех остальных. Выбрали — потому что в нем достаточно силы, чтобы вынести все это как телесно, так и духовно. В последнем я очень сильно сомневалась. Страшна была одна мысль о том, как он может измениться после этого. Но каким-то образом происходящее меняло не его, а меня. Я смотрела на него день изо дня и понимала, что он ничуть не изменился. Пускай истощал, был бледнее невозможного, но это был все еще Локи с его дерзкой, самодовольной змеиной ухмылкой, по-прежнему плевался ядом, а в его глазах все так же плескалась вся ненависть и злость, которая только могла собраться в теле бога. Было видно, насколько его терзает собственное бессилие. Он был раздражительнее обычного, а всякий раз при попытке заговорить с ним, натягивал цепи, дергался вперед, рвался, будто хотел укусить. Я видела, что таков он внутри. Его таким сделала не эта тюрьма, его таким сделала мать. Так Локи научили вести себя там, в Бездне, куда он попал. Там мальчишку превратили в зверя — озлобленного, дикого, который никого к себе не подпускает, когда чует опасность. В нем не было ни капли спокойствия. В нем не было ни грамма смирения, подчинения или принятия. Этот бог отвергал все и всех, кроме самого себя. Именно поэтому он выживет. Несмотря на то, что однажды он предпринял попытку суицида, разжав пальцы тогда на мосту, я видела, с какой силой он цеплялся за свою жизнь, даже понимая, что ему не дадут просто издохнуть в темнице. Он боролся до конца. Я знала, что он будет продолжать. Но и у Локи есть свой предел. Можно было предположить, что когда-нибудь история повторится, уже дав то, что трикстер однажды получить не смог. По большей степени я спускалась вниз для того, чтоб подумать. Здесь было тихо, только холодно, зато никто не мог потревожить меня. Я наизусть выучила расписание стражников: когда «кормят», когда делают обход. Но думалось здесь нелегко. Всякий раз, как я пыталась что-то придумать, развить какую-нибудь мысль, мое внимание привлекал трикстер, и все мысли моментально переключались на него. Внутри все кричало, что так неправильно, что так недолжно быть, но я со странным упорством игнорировала голоса разума. Границы давно стерлись для меня, нельзя было больше утверждать о правильном и неправильном — теперь эти понятия были перемешаны. Теперь все перестало быть лишь черным и белым, а стало сплошь серым. Но это было правильным, приходить сюда. Я поняла это. Единственное, что было правильным в этом мире, — Локи. Он был таким, как надо, таким, каким должен был быть. Трикстер не был ошибкой, злой шуткой, он просто был другим. Наверное, я повторялась, когда говорила себе это. Постепенно начинала замечать, что постоянно говорю себе два простых слова: «Он другой». В одну ночь меня разбудила простая мысль, содержащая всего одно слово. Слово, казалось, ничем не выделяющееся из других. Всего девять букв, от принятия которых меня бросило в жар и дрожь. Понятия не имею, что именно подвело ко мне эту мысль, но что-то явно было. Оно было глубоко спрятано, заперто на всевозможные замки, но каким-то образом вырвалось из плена на свободу, устроив настоящую перестрелку с другими чувствами и эмоциями. В душе боролось нечто противоречивое, что просто не может сосуществовать в моем бывшем черно-белом мире, но и в сером с трудом уживалось. Как ненависть и… и что? Сложно было подобрать антоним к слову «ненависть». Вернее, было трудно произнести его, еще труднее — принять. Невозможно принять неправду или правду? В то время как в душе боролось нечто противоречивое, сложное, голову продолжали атаковать злосчастные девять букв. Особенный. Локи был особенным для меня. Каким-то образом стал особенным, важным, другим. Он всегда отличался от остальных, но именно с того момента он стал выделяться еще сильнее. Не благодаря тому, что он делал, а благодаря моим чувствам. — Скажешь что-нибудь? Это молчание становилось невыносимее с каждым днем. Трикстер не произносил больше ни слова, как партизан. Он только кричал, когда яд капал на тело, но мне казалось, с каждым днем его крики становятся все тише, будто боль становилась для него привычным делом. Разве можно привыкнуть к боли? Я вот не могла к ней привыкнуть. Она терзала ежедневно, бралась из ниоткуда, приходила из темных снов, посещающих мои ночи. Возвращалась из прошлого, напоминала о том, кто я есть, кем я была, кем еще стану. Мрак внутри набирал силу, шептал гнусности, толкал на жестокость. — Ну же, Локи. Я зло сжала кулаки, чувствуя, как по шее сзади катятся бусинки пота. В подземелье было прохладно, но мне казалось, что рядом кто-то разжег костер. Или же внутри меня самой. Бездна неустанно выжигала все. Я устала от его молчания. С помощью него трикстер возвел вокруг себя еще более высокую стену, ушел в себя, растворился в происходящем. Мне казалось, что это больше не он, лишь оболочка, следящая за всем, рычащая, но на самом деле полая внутри. Он был мертв, пускай и выглядел вполне живым. Кажется, он даже начал забывать, кто он есть. Локи был сломан в душе давно, но с каждым днем происходящее крушило все внутри с большей силой. Я буквально слышала этот оглушительный хруст, от которого меня передергивало, а сердце сжималось, наверное, до размеров моего небольшого кулака. Мне хотелось зарычать на него в ответ, броситься, как дикий зверь, что вступает в схватку с более сильным противником: проигрыш обеспечен, но не сражаться нельзя. Я не знала, за что сражалась. Просто знала, что если остановлюсь, то обреку на поражение нас обоих. Я была единственным способом трикстера выбраться из темницы, а он… Локи однажды стал единственным способом выжить, дышать, хоть как-то существовать. Глупо, неправдоподобно, однако явственно ощущаемо душой. — Локи, — я решила предпринять еще одну попытку, хотя знала, что она будет заранее провальной, — помоги мне помочь тебе. Прошу. — В несколько больших шагов преодолела расстояние от решетки к висящему трикстеру. Его голова была опущена вниз, однако бог исподлобья неотрывно наблюдал. — Пожалуйста. Было противно произносить это, похоже на позорную мольбу, еще немного — и упала бы перед ним на колени. Может, именно этого он и добивался — унижения, полного подчинения. Локи ведь любил, когда перед ним стоят на коленях, так он возвышался над всеми. Я сомневалась, что этого было бы достаточно. Встань перед ним весь мир на колени, он захотел бы большего. В нем было предостаточно от Бездны, такой же ненасытный. — Будь ты проклят, Локи. Я будто посреди озера, и волны бросали от берега к берегу: долгий полет, болезненный удар, затем повтор за повтором, пока не перестану брыкаться. То хотелось смеяться, то плакать, драться или обниматься… Никакого равновесия, мозг и сердце отказывались работать сообща. Чувство, что разрывает на части каждую минуту, миллиметр за миллиметром, пока не я не достигну диссоциативного расстройства идентичности. — Просто скажи мне, кто подставил тебя. Назови имя, я уверена, ты знаешь его. — Молчание. Вечное молчание. От разговора со стеной и то больше бы пользы было. — Скажи чертово имя, мы вытащим тебя отсюда. Ты только себе вредишь. Чего ты пытаешься добиться этим молчанием? Не знаю, что такого я сказала, но трикстер поднял голову, изогнул губы в неком подобии ухмылки. — Я не нуждаюсь в помощи такой, как ты. Что-то определенно заставило меня содрогнуться: его охрипший до неузнаваемости голос или слова, которые он выплюнул, смотря мне прямо в глаза. А может, сильнее поразил именно этот взгляд. Не знаю, чего именно в нем было больше: ненависти или спокойствия. Как-то это умудрилось уместиться в его глазах: ненависть ко всему вокруг и спокойствие, будто происходящее его совсем не трогает, будто он лишь зритель, а все окружающие — персонажи очень захватывающего фильма, которое явно не будет иметь happy end. — «Как я»? А какая я, Локи? Кто я? Я скажу тебе. Я — единственный твой союзник в этом безумстве. Хель не придет, Фенрир не придет, Ермунганд, очевидно, тоже, а ни Фригг, ни Эйр не пойдут на то, на что я пойти готова. Так почему ты не можешь сказать одно наверняка простое имя? Тебя не просят раскрывать все твои тайны, я не прошу рассказывать мне что-то, я просто прошу… — Я глотнула побольше воздуха, которого вдруг катастрофически мало. Горло сдавило, меня мелко трясло от раздражения и злости. Я редко закатывала истерики, Локи — тем более, но тогда, кажется, была готова устроить скандал. — Это так сложно, Локи? Я тебе помочь хочу… Не у меня одной кончилось терпение. Локи, который и раньше не всегда проявлял чудеса терпения, в темнице стал еще более раздражительным, а его чаша этой добродетели переполнялась невероятно быстро. — А мне не нужна твоя помощь! Трикстер дернулся вперед с такой силой и резкостью, что у меня успела мелькнуть мысль, что так можно что-нибудь вывихнуть. Он осклабился, а взгляд из отрешенного стал гневным, почти испепеляющим. Я в ответ шагнула вперед, сжимая кулаки. Так и находились друг напротив друга, держа расстояние между лицами примерно в десять сантиметров. Никто из нас сдаваться явно не был намерен. Как сталкивать два алмаза друг с другом — никакого эффекта: ни скола, ни затупленного конца. Трикстер силой вбил себе в голову, что без помощи спокойно проживет, кажется, совсем не понимая, что она ему просто необходима. Только каким способом мне нужно было доносить этого до него? — Хорошо, Локи, я оставлю тебя, уйду, а ты можешь гнить здесь дальше или, к собственной удаче, вдруг найдешь способ выбраться… — это то, что мне следовало сказать. Нужно было просто глубоко вздохнуть, разжать кулаки и уйти, оставив противного бога наедине с его мыслями, злобой и болью. Но вместо этого я с каждой секундой злилась все сильнее, а напряженная тишина давила грузом на плечи, сдавливала грудь со всех сторон, сжимала горло, душила. Наконец я не выдержала, театрально — но не умышленно — взмахнула руками, тихо зарычала, ощущая острое желание выдрать волосы то ли себе, то ли ему, и воскликнула: — Да что с тобой не так? Я даже не это хотела сказать, совсем не это. Слова были совсем другими, наверное. Были, но я их не помнила. Первой мыслью было заткнуть себе рот руками, второй – то, что я все сказала верно, а уже потом я поняла, что брать сказанное назад не намерена. Нет, это было именно то, что я хотела сказать, то, что нужно было сказать. Сожаление и страх, вспыхнувшие на мгновение маленькой лампочкой, потухли, будто лампочка перегорела. Локи среагировал практически моментально, отчего мелькнула мысль, что он только этого и ждал. Трикстер пошел в контратаку, утробно рыкнув, не хуже всякого волка, а затем вновь дернулся, едва не сшибая грудью на пол. — Ты думаешь, я не задавал себе этот вопрос? Это повергло меня в какой-то ступор, мгновенно остудивший всякий пыл, потушивший пожар внутри. Я замерла, смотря куда-то в пол, опустив плечи, наконец делая нормальный глоток воздуха. Узел вокруг горла развязался, зато теперь грудь сдавило от чувства вины. Конечно, трикстер задумывался о том, что с ним такого. Думаю, многим рано или поздно приходится проходить через этот вопрос, а Локи прошел через него еще в детстве. — С нами действительно что-то не так, если моя мать решила, что мы можем вынести все это. Злость Локи и наше общее напряжение почти физически ощущались, пригибая к земле. Происходящее быстро надоело и высасывало всякие силы, оставляя лишь уставшую и полупустую оболочку, способную лишь на какие-то простейшие манипуляции. Потерев глаза, растерев по векам набежавшие слезы, я глубоко вздохнула, вновь сжимая кулаки, дабы удержать себя в руках. Не знаю, чего мне хотелось больше: закричать или молча свернуться калачиком на кровати. Но мне определенно хотелось убраться как можно дальше от Асгарда, от всего Иггдрасиля. Если бы не это, я бы, может, могла бы стать какой-нибудь путешественницей, а не торчать в проклятом городе богов всю свою жизнь. — Ладно, Локи. Я не знаю, чему тебя учили там, куда ты попал после падения, не знаю, что тебе там показали, но я знаю, чему меня научила жизнь. Не отказывайся от помощи, особенно если она бескорыстна. Я не требую от тебя ничего взамен, просто хочу помочь. — Почему? У меня не было ни ответа, ни какого-либо желания отвечать. На секунду язык прилип к небу, а во рту стало суше, чем в пустыне. Я понимала, что нужно было что-то сказать, молчание собеседника Локи может использовать с тем же успехом, что и неконтролируемый поток слов. — Не знаю, — единственное, на что меня хватило. Я с трудом разжала вспотевший кулак, чтобы откинуть волосы назад, а затем потереть переносицу. — Так же как и ты не знаешь, почему спасал мне жизнь на Земле раз за разом. Может, если ты выберешься отсюда, мы вместе поищем ответы на наши вопросы. Трикстер прикрыл глаза и кивнул, словно соглашаясь, понимая. Но я-то знала, что он ничерта не понимает. Локи не понять чувства, когда все существо жаждет помочь кому-то абсолютно чужому, враждебно настроенному; кому-то, кто обещает принести с собой лишь разрушения, боль и смерть; кому-то, кто уже причинил достаточно боли, чтобы можно было возненавидеть и пожелать смерти. В глубине души именно это я и делала: ненавидела и желала смерти, понимая, что без Локи мой мир будет намного светлее и дышать станет легче, но другая половина знала, что с его смертью для меня в этой золотой клетке кислород будет перекрыт, а сама я превращусь в ту, кем была на Земле, — пустышку. Меня сделали бы служанкой или отправили бы конюшни чистить. Может, поэтому я и хотела вытащить трикстера, спасти его любой ценой, потому что от его жизни зависела и моя. — Что ж, надеюсь, ты найдешь способ выбраться отсюда. Бог не ответил, чуть дернув головой, отворачиваясь. Пускай будет так. Когда дверь клетки за мной закрылась, а тяжелый замок на цепях щелкнул, я была готова уйти. — Стой. Видно было, с каким трудом далось одно-единственное слово, сколько гордости потребовалось отринуть, чтобы не позволить мне уйти. Первым желанием было подпрыгнуть на месте от мгновенного захлестнувшего счастья. Он услышал. Наконец-то услышал. - Смотри в зеркала, Гуннлед. Я обернулась, однако не успела поймать взгляд трикстера, который тут же закрыл глаза, отворачиваясь. Его слова были мне непонятны: что такого в зеркалах, чего я о них не знала? Но этот вопрос не особо сильно тревожил меня. Сама мысль, что Лофт способен услышать кого-то, кроме себя, практически окрыляла. Я даже не задумывалась о том, насколько важно было для меня донести до него хоть что-то.