Последний повелитель

Казалось, чем сильнее разгорались ярость и ненависть внутри, тем слабее они становились снаружи. Я засовывала весь здравый смысл, все чувства как можно глубже, превращаясь в жалкое подобие Локи. Мне не было страшно — я просто не хотела больше показывать своих чувств другим. Они были слишком личными и к тому же слишком непонятными мне самой, чтобы давать разбираться в них тем, кого я предпочла бы никогда не встречать. А еще я предпочла бы ничего не чувствовать. Совсем ничего. Выкинуть всю эту бурю внутри в самую вонючую мусорку, какая только есть. Сделать так, чтобы все это стало не больше, чем противным воспоминанием, возрождать которое не хотелось. Но я понимала, что забыть все это — значило забыть и Локи, а этого я себе позволить не могла. Бог забрался слишком далеко, чтобы можно было его легко отпустить. Знала бы я, насколько далеко забралась сама. Четыре стены давили со всех сторон, с силой сжимали виски, заставляя голову разрываться болью снова и снова, но я знала, что боль утихнет, если опрокинуть еще один бутылек с настоем Эйр, и тогда у меня будет еще несколько спокойных часов, которые я проведу, окунувшись головой в скучные старые книги по магии. Когда я думала, что в Асгарде большая библиотека, я не представляла, что она настолько большая. Все магические книги с трудом бы поместились в моих покоях, но, к счастью, мне не нужны были все, а лишь те, в которых могут находиться хоть какие-то сведения о магических зеркалах, да что там магических — любых. Любое слово могло помочь мне, но слова явно не были настроены сотрудничать со мной, то разбегаясь в разные стороны перед глазами, то резко собираясь так, что глаза начинали болеть. Когда очередной том выскользнул из рук, а сама я согнулась в три погибели, лбом упираясь в пропахшие старостью страницы, до меня дошло, что на сегодня скучных книжек достаточно. Мышцы затекли настолько, что каждое движение отдавалось болью. Обессиленно простонав, я завалилась на бок, плечом больно упираясь в угол очередной книги. На полу было прохладнее, однако всякая мысль встать и лечь на мягкую кровать с такими большими подушками и закутаться в большое одеяло воспринималась мною враждебно, поэтому я продолжала лежать на полу, то закрывая глаза, то резко их распахивая и принимаясь сверлить золотую раму стоящего напротив зеркала. Со стороны Локи было очень несправедливо закинуть удочку, но не дать мне на нее пойматься. Дал крошечную подсказку, но не сказал, где и как искать развернутый ответ. Локи. Локи. Локи. Он все еще игрался со мной, как кошка с мышкой, а я в ответ пыталась играться с ним, но выходило неумело, по-детски смешно. Он, казалось, ждал меня в темнице, но стоило мне прийти туда, как он грубо отталкивал, ругался, едва ли не ядом в меня плевался. Таков был трикстер: тянул к себе людей, но не подпускал, ждал, когда к нему привыкнут, и бросал. Я уставала от его слов, мне хотелось бросить его первой, прежде чем он сделает еще больнее, чем уже сделал, но у меня не получалось даже сделать первые шаги к тому, чтобы отдалиться от бога. Не хватало ни сил, ни настоящего желания. Все силы я бросала на поиски ключа, которым можно было бы открыть Лофту путь к свободе и, вероятнее всего, к мировому господству. Я медленно перевернулась на спину, на этот раз затылком сталкиваясь с какой-то книгой, но это не произвело на меня ничего, кроме острой, но быстро прошедшей боли в месте, куда пришелся удар. Изученный вдоль и поперек потолок становился моим лучшим молчаливым собеседником, как губка впитывая все мои мысли и размышления вслух. Может, мне стоило найти какое-нибудь заклинание, которое позволило бы дать комнате рот, а там и найти ответ было бы легче. Но помощи ждать не от кого. Бальдр, если и понимал, что имел Локи в виду, сам с такой магией дела не имел, поэтому помочь не мог. Или не хотел, наивно полагая, что здесь замешано что-то, что под силу только темным магам. Что до Лив, то магия альвов разительно отличалась от магии асов. Им не нужны были ни слова, ни какие-то магические предметы, все их силы шли откуда-то из глубины их души, еще более глубокой, чем у богов. Никто так и не узнал природу происхождения магии эльфов. Она просто бралась и все. Рывком поднявшись, вызвав боль, разлившуюся по всему телу, а затем и мелкую дрожь, я протерла кулаками глаза, расталкивая окружившие меня книги, дабы освободить себе больше места. Я придвинулась к большому зеркалу как можно ближе и скрестила ноги по-турецки. Зеркало молчало. Отражение хмуро смотрело на меня, сдвинув светлые брови к переносице и сжав губы в тонкую ниточку. На мгновение я увидела себя из тех времен, когда я только приехала в Асгард. Короткие волосы, пустой взгляд, чуть запачканное грязью и кровью лицо. А потом воспоминание развеялось, показав мне длинные волосы, собранные в косу и перекинутые через плечо, тяжелый взгляд, осунувшееся лицо с хорошо заметными даже в полумраке синяками под глазами. Я стала еще большей бледной тенью такой далекой и теперь уже чужой Анны. Осталось лишь три человека, которые могли бы напомнить мне о том, кем я была раньше и кем мне уже не быть никогда. Бера, которая трусливо предала, сбежав в светлый и защищенный город богов, где ярость трикстера, которую он обрушил на Мидгард, не могла бы достичь ее. Сам трикстер, который издевался надо мной, как мог, создавая новую Гуннлед по своему образу и подобию, стремительно убивая все хорошее, что в ней было. И я сама. Если бы меня спросили, хотела ли я вернуться назад, я бы не смогла ответить на этот вопрос, потому что все слишком сложно, слишком запутанно и непонятно, чтобы вот так быстро ответить. Да, хотела бы, потому что тогда проблемы не казались размером с Вселенную, тогда были сладкие мечты о жизни, работе, семье. Нет, не хотела бы, потому что теперь у меня была сила, о которой я даже не мечтала, больше не было приятных грез, были цели, которых я намеревалась достигнуть. Вытащить Локи из ямы, которую он сам себе вырыл, и тогда, возможно, добиться чего-то великого. Уничтожить Асгард, например, помочь трикстеру построить новый. — Ты у меня заговорить, еще как заговоришь. Я постучала длинным ногтем по стеклу, но оно никак не отреагировало на эту грубость, только отражение, казалось, засмеялось над тем, какой жалкой я выглядела в этот момент. Реальность обрушивалась с новой силой, демонстрируя слишком сильно выпирающие скулы и ключицы, слишком бледную даже для меня кожу, и коса теперь не выглядела такой аккуратной, а растрепанной, и волосы не мылись уже несколько… дней? Я широко зевнула, отражение проделало то же самое, а затем послало мне полный неприкрытой злобы и ненависти мой же взгляд. Мы с моим отражением давно затеяли этот бой. Я делала — оно идеально повторяло все за мной, чем причиняло боль. Оно показывало мне, до чего я скатилась, превратившись в отшельницу в полном народу дворце, а я смиренно принимала все его удары, впитывая все и возвращая с удвоенной силой, каждый раз как бы спрашивая: «Что, разве может быть еще хуже? Куда уж!» С каким-то старческим кряхтением поднялась на ноги, пошатнулась, едва ли не свалив зеркало на пол. Пошатываясь, перешагивая через груды книг, я вышла на балкон, тут же с шумным выдохом падая грудью на перила и свешивая руки вниз, бездумно ловя ими вечерний, чуть прохладный воздух поздней осени Асгарда. Территория дворца была окутана темнотой и тишиной, а из Нижнего города доносился ночной шум гуляющих асгардцев. Со всей своей оставшейся наивностью и легкостью я хотела бы оказаться сейчас там, среди этих гуляк, опрокинуть пару кружек эля или, если такое возможно, чего-нибудь покрепче. Хотела бы забраться на стол к остальным девицам, задиравших ноги в пьяных танцах под незатейливую мелодию, которую выдают нетрезвые музыканты, и одобрительные крики мужиков. Потом можно было бы затащить за ближайший угол какого-нибудь смазливого мальчишку, который наивно полагал бы, что сейчас на собственной шкуре узнает, как из юноши стать мужчиной, и сделать с ним что-нибудь. Я почувствовала, как тепло распространяется по всему телу. Глаза почти ощутимо стали наливаться чернотой от одной мысли, как было бы приятно вцепиться юнцу в глотку и показать ему, как сильно я ненавижу этот мир, как сильно хочу спалить все вокруг. И давить, давить, пока лицо не приобретет синюшный оттенок, ноги не начнут подкашиваться, глаза — округляться от осознания происходящего, а рот — открываться в тщетной попытке поймать хоть кроху такого соблазнительного воздуха… — Ты еще не легла? Так и хотелось огрызнуться, что если я стою на балконе, следовательно, еще не сплю. Огрызнуться, а затем перекинуть Беру через перила прямо на дорожку под окном за то, что так бестактно и без стука прервала ход заманчивых мыслей. Но я ничего не ответила, только неопределенно пожала плечами и спрятала лицо в руках, надеясь, что она не заметит взгляд, который ей уж точно замечать не следовало. Я скрывала то, насколько часто сущность Великой Древней прорывается наружу, насколько часто я замечаю в зеркале напротив взгляд черных глаз, которые неестественно мертво блестели, когда солнце било по лицу. — Идем спать, Гуннлед, все уже разошлись. Все разошлись, конечно, очередная гулянка. Тор объявил о скорой свадьбе с Джейн, и все происходящее было лишь подготовкой к грандиозному балу, который закатит Один перед самой свадьбой, и, несомненно, этот бал будет лишь жалкой пародией на тот, что будет в день свадьбы. Пока все рассыпались в лестных поздравлениях, за спиной высмеивая смертную подружку великого Громовержца, я лишь думала о том, как будет здорово, если трикстер собственной персоной прибудет на празднество. Он театрально распахнул бы главные двери, и смех, и звуки льющегося вина, и музыка тут же прекратились бы. Все открыли бы рты, а Локи одарил бы их лишь насмешливым взглядом, полным такого родного отвращения. Он прошелся бы по толпе, вырвал бы у какого-нибудь аса его бокал, рывком притянул бы к себе размалеванную девицу в шикарном платье и под аккомпанемент шепотков выкрикнул бы что-нибудь, что разом унизило бы всех присутствующих и испортило бы настроение виновникам торжества. — Гуннлед… Я отклонилась в сторону, грубо скинув руку служанки, которой она поглаживала ничем неприкрытое плечо. Девушка вздрогнула и опустила глаза, поймав презрительно обращенное к ней «Госпожа, я тебе не подружка. Госпожа, а не Гуннлед». Оттеснив асинью плечом, я прошла к кровати, скидывая с ног тонкие тапочки и опускаясь на подушки, которые мгновенно поглотили голову. Я слышала, как бывшая лучшая подруга копошится, аккуратно складывая книги на полу, поскольку место на столе было давно занято. Потянувшись, при этом спихнув на пол еще пару книг, я вытащила из-под головы подушку и отправила ее в сторону, где, как мне казалось, находится «Одри». Тихое «ой» дало мне понять, что в цель я попала, а пущенная мной подушка дала ей понять, что пора уносить свое тело из моих покоев и дать мне отдохнуть. Когда дверь за служанкой закрылась, я перевернулась на бок, одну руку просовывая под подушку, а другой обнимая скомканное одеяло, вместо того чтобы им укрыться. Сон пришел практически мгновенно.

***

Тяжелая дверь закрылась на удивление тихо, и Бера, выдохнув, развернулась, спиной опершись о грубую поверхность. Узоры на двери неприятно давили на спину, отчего шнуровка корсета еще больнее вжималась в кожу. Служанка устало покачала головой, откидывая челку назад. Она позволила себе на несколько минут заглянуть в покои госпожи, когда та уснула и не могла во второй раз атаковать ее мягкой подушкой. Даже во сне девушка выглядела напряженно, сведя брови к переносице и сжав губы. Даже во сне она продолжала быть начеку. Даже во сне продолжала ждать удара ножа в спину. Одри больше не узнавала старую подругу и начинала свыкаться с мыслью, что Анны никогда и не было. Была лишь Гуннлед, на которую против ее же воли нацепили добродушную и наивную маску. Но служанка хотела обратно свою Анну. Она не хотела жестокую, холодную Гуннлед, которая более не улыбалась ей, которая отталкивала ее прочь, а про себя наверняка проклинала и просила умереть. Дружба, которую они выстраивали, разрушилась настолько быстро, что обе девушки моргнуть не успели. Вернее, в этом Бера была убеждена, разрушила ее именно Древняя. Она должна была понять ее, должна была простить, но отказалась это делать, и за это Одри не могла простить ее, однако все равно перешагивала сквозь свою стену из обиды и непонимания, пытаясь приблизиться к Гуннлед. Та не хотела ее подпускать. И больше не захочет. Гуннлед не была тенью Локи. Для Беры она была светом, который падал на трикстера, позволяя ему отбрасывать тень. Девушке не нравилась эта связь госпожи и бога, но она не могла остановить то, с какой силой и насколько быстро Великая сама же привязывала себя к этому чудовищу. Хотелось разорвать эти цепи, оттолкнуть Локи прочь, уничтожить его за то, что сорвал с Гуннлед маску Анны, за то, что извратил ту светлую девушку. Анна никогда не была ангелом, но, казалось, была приближена к этому званию. Глубоко вздохнув, она отодвинулась от двери, почти бесшумно ступая вглубь коридора. Беру каждый раз пробирала дрожь, когда она представляла, что может сделать с ней госпожа, узнав о том, что она делает, узнав, с кем она связалась. Асинья успокаивала себя, говоря, что Гуннлед просто не понимает, на что ради нее могут пойти другие. Она говорила себе, что госпожа ошибается, намереваясь отдать всю себя этому чудовищу. Бера всегда будет благодарна Локи за то, что он для нее делал, но всегда будет ненавидеть за то, что он с ней сделал и делает с Анной. — Ты опоздала. Девушка сморщила носик в отвращении, почуяв запах. От него теперь часто пахло неприятно, но изредка он приносил с собой запах свежести, и тогда она понимала, что он был в Альвхейме. Бера до сих пор не знала, где именно находится его логово, и искренне не понимала, почему он не откроется ей, зная, насколько она предана ему и тому, чем они занимаются. Боялся, что однажды их раскроют и тогда Локи придет за ним? Или боялся Анну? Да, теперь ее стоило бояться. Древняя прятала свою ярость, ненависть, но рано или поздно сосуд переполнится, и тому, кто окажется рядом, не поздоровится, когда на него обрушится весь этот гнев. — А ты пришел слишком рано. Всегда приходишь. Опять наблюдал за ней? Союзник ответил ей тихим смешком, который потонул в тишине. Несколько минут Бера рассматривала его силуэт у окна, а затем со вздохом опустилась в кресло, упираясь головой в его спинку. — Знаешь, что это опасно. Если она тебя увидит. Тебе нужно быть осторожнее. Он давно перестал слушать ее нравоучения, предостережения. Все, что она говорила, стало для него скорее шумом, на который можно не обращать внимания. Но отпустить служанку нельзя. Он сам не знал, что им руководило: простая привязанность, общее прошлое или страх, что девчонка побежит к своей дорогой Анне и выложит ей все. Древняя либо убьет ее на месте, либо оставит в живых, потом доберется до него и тогда уже убьет их двоих. Нет, она, скорее, завернет их в оберточную бумагу, повяжет бантиком и подарит трикстеру в честь его освобождения из темницы. — Как близко оно подобралась? Честно говоря, он и Бера не верили, что Гуннлед сможет вытащить Локи из темницы. Она, несомненно, была сильна, но ее помешательство, ее разрастающаяся тьма внутри мешали полностью сосредоточиться. Она отдавала себя всю этому делу, совершая при этом ошибку. Не понимала или отказывалась понимать, что больше сна и еды явно пойдут ей на пользу. Глупость Анны позволяла заговорщикам хоть немного, но расслабиться. — Как бы далеко от истины она ни была сейчас, мы должны понимать, что рано или поздно она подберется настолько близко, что единственным вариантом для нас станет либо поджать хвост и бежать из Иггдрасиля на другие Древа, либо сдаться и позволить ей и Локи разорвать нас на кусочки, либо мы можем… — Можем что? — Бера захлопнула рот, не став даже возмущаться тому, что ее грубо перебили. — Попросить у нее прощения? Броситься ей в ноги и молить о пощаде? Целовать ботинки этого ублюдка с фетишем на зеленый цвет? Она не простила тебя раньше — не простит и сейчас. Мы запихали ее дорогого Локи в темницу. Думаешь, такое она сможет простить? Господи, открой глаза, эта Древняя выбрала Локи. — Одри закрыла глаза и с шумом втянула воздух. Ей не хотелось верить, что та, кто некогда была Анной, выбрала Локи. — Ты знаешь, что бывает, когда Древние выбирают кого-то. Они становятся преданными им на всю жизнь. Она предана Локи и бросать его не собирается, в какой бы дыре он ни оказался. — В наступившей на миг тишине послышался вздох. — Мы не можем вернуть Анну, но можем удержать Гуннлед от трикстера, а с этим могут быть проблемы. Тонкие пальцы моментально впились в резные подлокотники кресла, а сама девушка подалась вперед, сощурившись. Ей не понравился тон собеседника настолько же сильно, насколько не понравилась брошенная им фраза. У них предостаточно проблем, с новыми они могут не справиться. — Как это понимать? Он, будто все было игрой, подкинул вверх монетку. Та сверкнула в лунном свете и была поймана в раскрытую ладонь, только тогда он соизволил ответить. — Какое-то время у меня гостило очаровательное дитя. Милое создание с чарующим именем. Сольвейг. Маленький лучик солнца. Вот только она убила пятерых моих людей, прежде чем нам все-таки удалось ее привести в наш дом. Она и мне попыталась выцарапать глаза. Девчонка моложе тех, которые нам встречались, но она умна, если смогла настолько близко подобраться к своей жрице. Когда мы поймали ее, она была уже на подступе к Асгарду. — Не говори мне, что ты выпустил ее. — Она сама себя выпустила. Сбежала, дрянь. — Он зло стукнул кулаком по окну, и от этого стекло опасно задребезжало в страхе быть разбитым. — Кто знает, где она сейчас. Вероятно, бежит к нашей Гуннлед. Она знает опасно много. Она видела мое лицо, она видела мое убежище, она слышала и о тебе. — Бера выпрямилась, мгновенно побелев лицом. — Она может дать жрице необходимые ей знания. Если мы не поймаем ее раньше, чем она придет к Анне, нам крышка, а вместе с нами и всему Асгарду, может, и Иггдрасилю, потому что, как только она окажется в заботливых руках высшей из Древних, Локи, считай, уже на свободе.

***

Когда-то я слышала, что человек просыпается, если на него пристально смотрят. Это прочно отложилось в моей голове, поэтому, когда я распахнула глаза посреди ночи, я точно знала, что в комнате есть кто-то, помимо меня. Рука сама стремительно скользнула к ножу, скрытому подушкой. Сжав его рукоять, резко развернулась, откидывая одеяло и наставляя нож туда, где предположительно находился мой противник. Я видела лишь силуэт. Незнакомец стоял в тени, слабо освещаясь лунным светом, и он не шелохнулся, когда я потребовала от него объяснений. Рука тряслась в желании швырнуть оружие прямо в сердце нарушителю моего и без того неспокойного сна, но что-то мешало сделать это, что-то останавливало. Необъяснимая тревога охватила сердце, а пальцы сами разжались, выпуская нож, который упал на пол, звук удара потонул в мягком ковре. Мое тело знало, что делать, куда лучше меня самой. Больше не было желания стереть в порошок незнакомца, мне вдруг захотелось прижать к себе эту хрупкую фигурку. Только поднявшись на ноги и сделав пару шагов вперед, я заметила, что гость чуть пошатывается, а после еще нескольких шагов можно было услышать шумное дыхание, пропускаемое сквозь плотно сжатые зубы, и заметить, как сжимаются кулаки. Я замерла в паре шагов от незнакомца и тогда заметила, что он был незнакомкой. Длинные волосы падали на плечи, мокрые, они прилипли ко лбу. Тревога поднялась новой волной, и я вдруг отчетливо поняла, что хочу узнать, что стряслось с этим прекрасным созданием, почему она шипит, будто от боли, почему кулачки так сильно сжимаются, что наверняка костяшки белеют. Прежде чем я успела что-то спросить, гостья пошатнулась, заваливаясь вперед, я успела поймать ее, обхватив руками поперек талии. Она слабо сжала мои плечи костлявыми пальчиками, а я почувствовала, как медленно оседаю на пол под маленьким весом ее тела, но большим – собственного страха за эту чужую жизнь. Незнакомка подняла голову, и я почувствовала, как внутри все сжимается от еще не известной и новой для меня связи, когда наши взгляды встретились. Я отчетливо видела мольбу и страх в ее глазах, хотя была готова поставить все свои монеты на то, что любой другой человек ничего бы не разглядел в глазах чернее самой ночи. — Госпожа… Что-либо ответить у меня не представилось шанса, потому что Древняя уронила мне голову на плечо, обмякнув. На меня накатило странное опустошение, когда давление пальцев исчезло с моих плеч. Мне пришлось лишь сильнее прижать к себе тело и окончательно сесть на пол, прикрывая глаза. Еще сонное сознание отказывалось ясно воспринимать произошедшее, но душа уже не желала отпускать от себя это прекрасное сознание. Мне хотелось защищать ее, а жажда разорвать всех вокруг усилилась в разы. Хотелось всегда вот так сидеть с ней, обнимать ее, но это желание тут же развеялось, как только я почувствовала теплую кровь у себя под пальцами.