Последний повелитель

Слишком яркий свет ударяет по глазам, и я инстинктивно закрываю их рукой, делая шаг назад, но сбежать мне не дает пара сильных рук, которые опускаются мне на плечи и чуть сжимают, подталкивая вперед. Ткань платья шуршит, когда я опускаю руку и разглаживаю подол, не зная, куда еще деть конечности, если нельзя прикрывать ими лицо. Глаза привыкают к яркому свету, и лишь тогда до ушей начинает доноситься крик толпы. Я чувствую себя героиней какого-то кино, словно меня выставили на обозрение толпы народа, а софиты бьют резко и неприятно. Но, если разобраться, это не софиты, а лишь солнца Асгарда, что собрались на небе. Такое редкое явление, когда все они собираются над головами разом, а не блуждают в отдельности, и это делает этот день каким-то особенным. Чувство важности не дает мне спокойной дышать, и я пытаюсь вновь отступить, убежать, но вовремя себя останавливаю, потому что понимаю — сзади кто-то есть, кто-то, кто хочет, чтобы я была здесь. Не сразу, но осмеливаюсь начать оглядываться. За моей спиной тяжелые главные двери, ведущие во дворец, впереди — плотная шеренга из королевских воинов, а за ними толпа асгардцев, среди которой не только простолюдины, но и знать. Они восторженно кричат, но большая часть, кажется, готова закидать меня тухлыми овощами. Во рту слишком пересохло, чтобы я успела позвать на помощь, но меня все равно услышали. Чья-то рука ненавязчиво скользит по моей: от сгиба локтя к запястью, затем к ладони и крепко сжимает. Я не могу разглядеть лица моего спасителя: отчего-то оно размыто, хотя стоим мы очень близко, плечо к плечу. Я чувствую его приятный запах и успокаиваюсь, крепче сжимая мягкую на ощупь ладонь, кожа которой напоминает лепестки нежной розы. Он кивает мне, и это придает решимости. Тогда я делаю шаг вперед, к толпе, к неизвестности, только крепче сжимаю руку незнакомца. Голову тяжелит массивная золотая корона, а на плечи неожиданно опускается давление в виде мантии. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, произнести какую-то торжественную и наверняка важную речь, но тогда толпа ревет с большей силой и вдруг оказывается совсем рядом. Разъяренные жители поднимаются по ступеням, давя тщетно пытающихся остановить хаос воинов. Они совсем близко, что я уже чувствую ветер, который поднимается от их быстрого бега, ощущаю противный запах пота и, что страшнее, ярости и абсолютной ненависти. Жмусь к защитнику. Внутри все холодеет, когда вместо теплого бока я натыкаюсь на пустоту, которую тут же занимают тела асгардцев. Они по-животному рычат, цепляются за платье, рвут дорогую ткань в мелкие клочья, оставляя меня обнаженной. Пальцы руки, которую еще недавно держали, успевают лишь коснуться холодной кожи, а взгляд на мгновение цепляет в толпе обращенные ко мне, полные застывшего ужаса и широко раскрытые зеленые глаза, прежде чем моего защитника поглощает толпа, и я его теряю. Я оперлась на край купальни. Руки дрожали в локтях, и мне казалось, что они вот-вот готовы уронить еще сонное тело прямо на бортик ванны, поэтому в целях собственной безопасности опустилась на пол, складывая локти на край и опуская сверху на них голову. Я чувствовала, как холодные капли пота скользят по вискам и шее, спускаясь за ворот кофты на спину и грудь. Меня мелко трясло, а в голове еще мелькали отголоски сна. Сомнений в том, что эта церемония была церемонией коронации, не было, и, несмотря на тот факт, что у меня появилось отчетливое желание опустошить и без того пустой желудок, я все равно с трудом сдерживала какой-то восторженный детский писк. Я — и царица? Это было что-то невероятно, но одновременно я понимала, что с каких-то пор это стало чем-то значимым и очень желанным. Я — и царица. Этот статус позволил бы мне сотворить с Асгардом все мыслимое и немыслимое, и я не могу отрицать того, что уже знала, что бы хотела сделать с этим ненавистным городом. Неосознанно сжала кулаки, представляя, как выдавливала бы капля за каплей жизнь из города богов, как наблюдала бы с высоты своего трона за тем, как один за другим к моим ногам падали бы простолюдины, моля о помощи. Моля о пощаде. Я и прежде слышала мольбы, но, услышав раз, не захочешь останавливаться. Я вытянула вперед ладонь и сжала пальцы, с силой вдыхая. Нельзя отрицать то, что мне было приятно ощущать поддержку того мужчины, который стоял рядом со мной во сне. Было приятно чувствовать его руку в своей руке или на плече, когда он сжимал его и подталкивал вперед. Даже покинув сновидение, я чувствовала его веру в меня, его поддержку и на мгновение позволила себе представить на его месте кого-то определенного, кого-то конкретного, кого-то такого близкого, но всегда такого далекого. Взмахнула головой, рассыпая спутанные волосы по рукам и плечам. Чушь какая. Локи никогда не будет верить в меня, никогда не поддержит, никогда не пустит править вместе с ним, и, что самое важное, я никогда не доверюсь ему. Нет. Пусть он будет рядом, пусть показывает верный путь, но дистанцию отныне мы будем держать, как держали всегда, за исключением некоторых случаев. — Когда я была ребенком, мне многое рассказывали о тебе. Я вздрогнула, резко оборачиваясь и оседая на пол еще сильнее. Ночная гостья замерла на пороге ванной комнаты, облокотившись о косяк. Она держалась за бок рукой, ее футболка чуть задралась, поэтому были видны бинты, часть которых все еще спрятана под одеждой, однако даже на том маленьком участке можно было разглядеть следы пропитавшейся крови. Незнакомка смотрела на меня с улыбкой и поистине детским восторгом в глазах. Я растерялась, совершенно не зная, что говорить. Нахождение кого-то постороннего, кто вторгся в мои покои под покровом ночи, настораживало, но одновременно с этим под кожу проникали приятная уверенность и расслабленность: все произойдет так, как должно произойти, мне совсем не обязательно все контролировать и держать в руках, не рядом с ней. — И что же тебе говорили? Она улыбнулась еще сильнее, демонстрируя ряд заточенных зубов, отчего я вздрогнула. Зачем ребенку такая акулья пасть в миниатюре? Девочка, хотя, скорее, уже девушка, очевидно, совсем меня не боялась и не стеснялась, а наоборот, была обрадована моим вопросом. Немного неуверенной из-за раны, которая, несмотря на быструю регенерацию Древних, все еще могла вновь открыться, прошла вглубь комнаты и опустилась рядом со мной. Мы немного помолчали, прежде чем она опустила голову мне на плечо. Я почувствовала, как она глубоко вздохнула, и от этого вздрогнула сама. Девчонка вызывала противоречивые чувства. От нее веяло скрытой силой, жестокостью, даже раненая она представляла угрозу хотя бы потому, что относилась к одной из самых беспощадных рас во вселенной, а пережитые ею испытания могли только закалить и сделать из нее настоящего бойца, способного глотки рвать одними зубами. Подозреваю, что именно для этого ей и нужны были такие острые зубки. Но в то же время она умудрялась оставаться невинной, чистой и нуждалась в защите, чтобы ее обнимали и не отпускали, чтобы защищали, и тогда уже ей не придется рвать глотки самой, потому что за нее это сделают другие. Это все могла быть лишь маска, которая позволяла ей втираться в доверие и наносить удары, когда никто не ждет, но я знала, что мне она ничего не сделает. Я знала, что она верит мне, несмотря на то, что впервые увидела меня всего несколько часов назад. А я, несмотря на то, что не знала о ней абсолютно ничего, кроме того, что мы были одной крови, тоже доверяла и верила ей, зная, что это существо меня ни за что не предаст. Если кто из нас двоих способен поднять на другого руку, то это была я. В глубине души я понимала, что пожертвую девочкой, если это будет в угоду мне, но тогда не хотелось думать, не хотелось вспоминать уже полузабытую историю с Хельги. Он ведь умолял. Она тоже будет? — Мне говорили, что ты изменишь мир. Я усмехнулась. А мне в детстве говорили, что из меня выйдет хорошая мать и жена. Может быть, это и значило «изменить мир», но тогда я бы изменила чей-то очень маленький мир, когда моя незнакомка говорила явно о масштабах, куда более больших, чем жизни одного-двух человек. Она, похоже, верила, что у меня действительно выйдет что-то сделать, когда как во мне эта надежда умирала с каждым днем. Не знаю, в какой именно момент я начала утрачивать всю свою уверенность, но факт оставался фактом: я уже не думала, что могу сделать что-то большее, чем встать и пройти от кровати к ванной и обратно. Я даже из комнаты не могла выйти. Не по причине какого-то страха, а потому что были противны все эти рожи, от которых вечно пахло приторно-сладкими духами, отчего желудок делал кульбит, а завтрак просился наружу. — Конечно. Мне хотелось бы удержать весь сарказм при себе и показать, что я действительно могу перевернуть все с ног на голову, хорошенько тряхнуть, а после вертеть так, как мне угодно, но от «могу сделать» до «делаю» большой шаг размером с пропасть из неуверенности и ненависти то ли к себе, то ли ко всему окружающему меня мусору. Одно дело — хотеть поставить мир на колени и бросить к чьим-то ногам, совсем другое — не мочь даже эти самые ноги вывести за пределы сдерживающей их темницы. — Ты не веришь в себя. Мне рассказывали, что ты будешь другой. Мне тоже рассказывали, что я изменюсь, когда вырасту. Наберусь мудрости, жизненного опыта, но вряд ли мать представляла, что мудрость я буду черпать от опаснейшего и сильнейшего из врагов мира, про который в Мидгарде только в книжках и написано, а жизненный опыт будет представлять собой убийство ни в чем не повинных людей. Мы не всегда оправдываем слова близких. Иногда приходится разочаровывать. Что ж, мне разочаровывать некого по той простой причине, что все мои близкие мертвы и погребены под толщей снега. И, как я полагала, у этой девчушки тоже, учитывая количество выживших Древних, вряд ли у нее остался тот или та, кто давал за меня такие многообещающие обещания. — Тогда тебе солгали. Не верь тому, что говорят тебе другие. Честно, я не верила даже тому, что говорила сама себе. — Я верю тому, что говоришь мне ты. — Я еще ничего не сказала. — Тогда скажи. — Например? — Спроси мое имя. Я вздернула брови, опуская глаза и смотря на черную макушку, что покоилась на моем плече. Имя, точно. Я так и не спросила его. — Как тебя зовут? — Сольвейг. Сольвейг. Я несколько раз проговорила имя у себя в голове, привыкая к нему, изучая каждую буковку. Красивое. — И зачем ты здесь, Сольвейг? — Чтобы помочь тебе перевернуть мир. Бальдр уже несколько минут с хмурым видом мерил комнату шагами, сложив руки за спиной. Небольшой хвостик, в который были собраны его волосы, раздражающе покачивался из стороны в сторону, как маяк в часах. От этих повторяющихся действий кровь начинала бурлить из-за гнева, но я не хотела вступать в драку с Лив, которая обязательно возникнет, стоит мне попытаться посадить неугомонного бога в кресло и наконец заставить начать спокойно говорить. Альва сидела в углу, закинув ногу на ногу и упершись взглядом в сложенные на колене руки. Эльфийка молчала, старательно рассматривая собственные ногти и иногда отодвигая кутикулу одного пальца ногтем другого. Ее, кажется, все устраивало, а мы как кучка дураков сидели и, очевидно, ждали, когда она решит заговорить. И я абсолютно точно не понимала, какого черта здесь забыла Бера. Кажется, я пригласила ее сюда, но вот мои мотивы оставались туманными даже для меня. Служанка стояла в противоположном креслу Лив углу и, скрестив руки на груди, без стеснения прожигала дыру взглядом в Сольвейг, которая не чувствовала никакого неудобства, устроившись у меня на коленях. Я понятия не имела, каким образом мы пришли к такому молчанию, которое затянулось на черт знает сколько минут, но интуиция мне подсказывала, что я завела Бальдра, как игрушку, бродить по комнате еще словами: «Это Великая Древняя». Не знаю, почему именно эти слова повергли его в такую задумчивость, а не те, что она, к примеру, вломилась в мою комнату посреди ночи и ранена. На вопрос «каким образом?» даже я не ответила. Через дверь или окно? Вероятнее, через дверь, ведь окно было далеко не на первом этаже. Но дверь должна была быть заперта Берой, если эта глупая служанка не забыла ее запереть, а она наверняка забыла. Впрочем, не стоило забывать, что я имею дело с Древней, а мы на многое способны. Может, мы еще и летать не хуже Тора можем? Надо проконсультироваться с Сольвейг, она, очевидно, посвящена во все эти дела лучше, чем я. Наконец бог решил остановиться то ли по причине того, что у него наконец закружилась глаза от этих однотипных повторяющихся движений, то ли он все-таки созрел для чего-то более существенного, чем округленные с два блюда глаза и приоткрытый в изумлении рот. — Она не может здесь остаться. Я моментально напряглась, и это почувствовала Сольвейг, на боках которой я судорожно сжала руки. В обычное время я практиковала спокойствие и уравновешенность и не позволяла себе выходить из себя, потому что совсем не хотелось оказаться в соседней клетке от Локи, но тогда я почувствовала, что посягают на что-то дорогое мне. На что-то, что полностью принадлежит мне. А этого я с рук спустить никак не могла. Поэтому ненавязчиво и осторожно спихнув девчонку со своих колен, медленно приподнялась, делая угрожающий шаг в сторону бога весны, краем глаза замечая, как в углу подала признаки жизни Лив, наклонившись вперед. Если раньше обстановка была просто напряженной, то теперь буквально за считанные минуты воздух накалился еще сильнее. — Это еще почему? Бальдр на мгновение замялся, а затем неопределенно махнул рукой в направлении нашей гостьи. — Потому что она Древняя! — Расист! Никто не ожидал, что девушка подаст голос, однако она сделала это, почти взвизгнув. Я ожидала, что после этого такое тихое создание обязательно заткнет рот руками и станет еще тише, но вместо этого она схлестнулась с Бальдром в молчаливой битве взглядов, в которой победа была определена заранее. Бог покачал головой и повернулся ко мне, как только глаза Сольвейг начали менять цвет с голубого на черный. — Сольвейг останется здесь, даже обсуждать не хочу. Я показательно скрестила руки на груди: ладони чесались от того, что хотелось отвесить союзнику пощечину, а костяшки зудели от желания драки масштабней, чем какая-то ничего не стоящая оплеуха. — Она опасна, Анна. Ты ее совсем не знаешь. Бера шагнула из угла, тут же подняв во мне желание выцарапать ей глаза пред тем как бить головой о стену до тех пор, пока на черепе вмятина не останется. — Тебя я тоже не знаю, но ты все еще здесь. — Я твой друг. В тишине моя усмешка была подобна грому, от которого в первую очередь вздрогнула сама «подруга». У меня больше не было друзей, а если бы и были, то бывшая Одри никогда не стала бы подругой снова, потому что вторые шансы я давать не намерена. Я уже вынесла урок из своих ошибок, благодаря которым и стояла здесь. Если бы тогда в Мидгарде не решилась дать трикстеру еще одну попытку проявить себя, то сейчас не стояла бы в Асгарде, а была бы засыпана снегом на планете, где выросла. Впрочем, Локи мог бы найти другой путь подобраться ко мне, если я была ему нужна, а я была, иначе он бы не спасал мне жизнь раз за разом во время этого апокалипсиса. — Ты была мне другом… — Гуннлед, прошу, — Бальдр, наплевав на правила приличия, которым его наверняка учили с самого младенчества, перебил меня. Я обернулась к принцу, ожидая продолжения, хотя уже знала, что он хочет сказать. То же, что хотели сказать Лив и Бера. Все они как один танцуют под дудку Одина, но упорно делают вид, что задают свою мелодию. Не понимают, насколько мерзок и отвратителен мотив Всеотца, что нельзя сказать о трели, которую издавал Локи. Его песня была громче походного марша, но тише колыбельной; она была быстрой, что слова сплетались настолько сильно, что нельзя было разобрать, но очень медленной, когда каждая буква растягивалась на языке; она была подобна свету, к которому хотелось тянуться, потому что он обещал лишь лучшее, но была темнее ночи, скрывающей монстров. Его песня пугала и завораживала одновременно, заставляя прислушиваться и затыкать уши, лишь бы не слышать. Мне казалось, что я готова всю свою жизнь танцевать лишь под нее. — Ей не место в Асгарде. Прошу, мы должны… Я дернулась вперед, не желая слушать то, что мы должны сделать. Что он мог мне сказать? Что они все могли мне сказать? Что мы должны избавиться от девочки? Убить? Утопить? Или, может, вывести на главную площадь и казнить как доказательство могущества старика, который скоро собственный зад с кресла поднять не сможет? — Только тронь ее, и я не посмотрю ни на твой статус, ни на то, что ты согласился помочь мне на свой страх и риск. Я сверну тебе шею и подожду, пока твое тело покроется трупными пятнами, а затем повешу его на всеобщее обозрение, чтобы каждый в этом мире знал, что бывает с теми, кто посягает на то, что принадлежит жрице Великих Древних. Эта девчонка моя, и мне решать, что делать с ее жизнью, а не тебе. С каждым словом Бальдр, казалось, становился все меньше, когда как Лив за его спиной только расправляла свои плечи, готовая встать на защиту своего жениха. Надо же, котенок из трущоб защищает льва. — Только жрица имеет право распоряжаться жизнью других Древних, как и сами Древние имеют право избирать свой путь. По нашим законам, отдав жизнь на служение жрице, Древний и кто-либо другой отказывался от своего права на свободу, отдавая себя цели своих господ. Сольвейг впервые произнесла настолько длинную речь, но все в комнате чувствовали, что она не закончила, поэтому, замерев, ждали продолжения. Причина, по которой служанки и принц с будущей женой молчали, мне была неизвестна, но я знала, что я молчала, потому что девушка заговорила о той части жизни моей расы, о которой я еще не слышала. Конечно, мне было известно, что Древние самые верные в Иггдрасиле и что они выбирают, кому отдать свою верность, но речь еще не заходила о верности жрецам и жрицам. Наверное, это было что-то более сильное, учитывая, что жрецов было куда меньше, чем простых Древних. Учитывая, что я была последней. — Что, Древние и рабство практиковали? — Бера вскинула бровь, все-таки не сдержав язык за зубами. — И все еще практикуют. Сольвейг тихо вздохнула, а затем я почувствовала прикосновение холодных пальцев и, не медля, сжала ее ладонь в ответ. Было приятно чувствовать, что кто-то вновь готов пойти на все ради меня. После истории с Хельги я разуверилась в том, что кто-то может довериться мне, тем более кто-то из моей расы. Великих осталось очень мало, поэтому они стараются держать связь между собой — все, кроме меня. Наверняка они знали, что я сделала с нашим соплеменником, поэтому во мне жила уверенность, что никто из них никогда не забудет мое предательство, но они, видимо, принимали это, словно все было хорошо. Может, предательство в крови у Древних, поэтому им необходимо приносить кому-то клятвы, через которые нельзя переступить. Хельги поклялся мне и не предал, отдав свою жизнь, чтобы донести до меня свои истины. Я поклялась Локи и не предам его. — Это не рабство, милая Бера. Не было приторной и наигранной сладости в голосе Сольвейг. Она действительно звучала мягко и нежно. Я знала, что со временем учишься делать так, чтобы тебе верили и ни у кого не появлялось сомнений в том, что ты нечестен, но тогда не чувствовалось никакой фальши в ее голосе, даже самой потаенной. Я знала: Сольвейг говорила искренне. — Рабы не выбирают свою судьбу. Они как побитые собаки: им приходится носить ошейник, потому что так приказывает хозяин и потому что они знают, что так будет меньше боли. Те, кто отдают себя на служение Древним, отдают себя на служение всей расе, но они не цепные псы. Мы волки. Верные себе и своей семье, как собаки, но нас не заклеймить, и мы не даем посадить себя на цепь. Когда Древний выбирает быть верным другому Древнему или кому-то из другой расы — это одно, когда Древний выбирает быть верным своей жрице — это другое. Жрецы пришли в этот мир, чтобы поднять нас с колен, на которые нас поставили Девять миров, но лишь немногие из нас понимают, что лучшей благодарностью для них будет не господство расы над миром, а безоговорочная верность. Они знают, каково быть верными кому-то и хотят, чтобы кто-то был верен им. Я крепче сжала ладонь Сольвейг, чувствуя, как в глазах собираются слезы. Мне не хотелось плакать, вообще-то, я думала, что разучилась, но слова девочки резали безболезненно, но глубоко, потроша. — Вы и представить себе не можете, что значит связь жреца с остальными из расы. И уж тем более вы понятия не имеете, что чувствует жрец, когда клянется кому-то в верности. — А кому ты поклялась, Анна? Я наклонила голову вбок, переводя взгляд на Беру, которая теперь стояла так близко, что я могла почувствовать ее дыхание на своих щеках. Отодвинулась, презрительно скривив губы. Слишком близко. Но в следующее мгновение обратно подняла взгляд на служанку и, сжав зубы, прошипела ей в лицо: — Своему вожаку. Я упала на кровать, тут же заворачиваясь в одеяло подобно гусенице в коконе, и уткнулась носом в подушку, устало вздыхая. Эта троица высосала из меня все соки своими расспросами, неодобрительными взглядами, дурацкими советами. Мне не скоро удалось выставить всех за дверь покоев. Остаток дня я провела за беседой с Сольвейг, узнавая как можно больше о ее жизни. Девочка «родилась» в Свартальфхейме и половину своей жизни — а это четыреста лет — провела под землей среди хмурых карликов. Ей не позавидуешь: все остальные расы с самого детства живут под светом светил своих планет, когда как цверги выбираются на поверхность реже, чем пару раз в сто лет и ненадолго, если это не что-то серьезное. Солнце над их планетой тусклое, будто мертвое, почти всегда сумерки, а земля бесплодная, лишь некоторые виды растений способны выжить в таких условиях; много небольших озер, которые похожи на кратеры на Луне. Вода в Свартальфхейме пресная. Цверги научились прорывать каналы от дна озера к своим резервуарам, чтобы не было необходимости выходить на поверхность каждый раз, как в огромном подземном царстве кончится питьевая вода. Сольвейг упала на другой край кровати, раскидывая руки звездочкой и ударяя меня по боку пальцами. Спустя пару минут она перекатилась, прижалась к моему боку и затихла, а вскоре и вовсе засопела, сжимая пальчиками одеяло у моего бока. Я тихо и вполне себе счастливо рассмеялась, поворачиваясь и подтягиваясь вместе с девчонкой наверх, чтобы наши головы лежали на подушках. От Сольвейг пахло землей, и этот запах, к сожалению, напомнил мне деревню, в которой я жила. Сейчас там наверняка все разграбили, а вдобавок и заморозили. Так, крепко сжимая зубы и не позволяя себе думать о прошлом, я заснула, незаметно для себя уткнувшись носом в черные волосы Древней. Было приятно чувствовать живое тепло рядом и, что странно, понимать, что ты наконец кому-то нужна.