Перевоспитание

Весть о плененном Сауроне пришлось разослать всему Средиземью. Хотя и казалось за лучшим пока умолчать о состоянии поверженного врага, хотя бы пока тот не окрепнет, но и утаивать известие было опасно. Реакция была разной. Однако, так или иначе, никто не пожелал оставаться в стороне, и уже через несколько дней Ривенделл принял множество гостей, от королей и принцев до советников из других королевств, пожелавших оказаться к центру разворачивающихся событий как можно ближе. Настроение у большинства было довольно мрачным в виду совсем свежей памяти об угнетении Врагом, поэтому к Саурону допускались лишь сам Лорд Элронд и Гэндальф, да пара слуг, призванных следить за пленником. Убедившись, что мятежный майа безобиден, эльфы освободили Саурона от кандалов, позволив перемещаться в пределах комнаты. Однако не раз железные обручи возвращались на узкие запястья, пусть уже в иных целях. Приступы, терзавшие Гортхаура, были сильными и частыми. И, видимо, невероятно болезненными, потому как в один из таких майа, сходя с ума от агонии, попытался оборвать мучения собственными силами: ногтями продираясь под ребра в желании остановить судорожно бьющееся сердце. Тем самым почти разорвав свою связь с телесной оболочкой. Поэтому оковы теперь ограничивали майа исключительно в целях защиты его же жизни, и только на время приступов. А те всегда оказывались внезапными, и что хуже всего — незаметными. Пленник не мог закричать, не мог привлечь к себе внимание, что иногда приносило неудобства. Слуги дежурил у его комнат постоянно, проверяя состояние майа по сотне раз на дню, но все же предпочитая лишний раз пройтись до узника и обратно, чем оставаться с Сауроном наедине все сутки. Впрочем, с течением дней приступы становились все слабее. Отвечая на вопрос Элронда о причинах, Гэндальф утверждал, что искаженный дух постепенно привыкал к ограничениям плоти. Но не к его потребностям. Как выяснилось, обучить одного из майа смертной жизни и ее правилам было не так-то просто. Вечное существо, прожившее не одну тысячу лет по своим особым правилам, никак не могло усвоить, что смертное тело должно регулярно питаться и отдыхать во сне. Элронд невольно тяжело вздыхал, чувствуя себя не меньше, чем нянькой великовозрастного летнего дитя, когда вынужден был каждый день справляться о том, что пленник поел и поспал. Слава валар, что Гортхаур, хотя бы, сам знал, как держать ложку или вилку. Лорд просто не мог себе представить, как он обучал бы самого Саурона столь простым вещам, если бы в том возникла необходимость. При мысли о кормежке с ложечки хотелось лишь истерично засмеяться. Гортхуар вел себя совсем странно в понимании эльфов. Он не пытался освободиться от бренного тела путем самоубийства, кроме того единственного раза, когда невыносимая боль толкнула его к краю. Он также не пытался напасть ни на одного из тех, кто появлялся в его покоях, и со странным спокойствием принимал любую помощь. Кажется, он также не чувствовал особого дискомфорта от своего заточения и положения. Разве что изнемогал от скуки и часто злился из-за отсутствия голоса, когда не получалось объяснить что-то на пальцах. Единственный, кто понимал его с одного взгляда, был, конечно же, Гэндальф, но тот заглядывал к Гортхауру совсем редко. Иным словом, пленник почти не доставлял никаких проблем, и это настораживало. Все находились в напряжении, но никто этого не озвучивал.

***

— Долго нам еще ждать? — ворчал приземистый гном с седой бородой до самого пола. Он был ниже своих собратьев чуть больше, чем на полголовы, и это заставило владыку Ривенделла негромко фыркнуть, когда он прошел по коридору мимо низкорослой компании. Гномы гремели тяжелыми доспехами, с которыми не расставались даже в мирное время, и забавно размахивали широкими ладонями, о чем-то бурно споря. Шикарные бороды, гордость этого народа, у каждого были аккуратно расчесаны и сплетены в причудливые узоры, поражающие своей сложностью даже эльфов. Элронд, удаляясь от шумевшей делегации, думал о том, что обитатели гор могли бы быть очень приятными, если бы не их манеры. Верна поговорка, что хорош тот гном, что не ходит в гости. Владыка Ривенделла не питал к гномам столь же ярой ненависти, как владыка Лихолесья, хотя, как и любой из Первых детей, тоже в чем-то их недолюбливал. Однако, насмешка над ростом безымянного гнома была скорее дружественной, чем злобной. Долгое ожидание, утомившее гномьих послов, не нравилось никому. Слишком много здесь было разношерстного народа, слишком все насторожены, и от этого раздражены, что невольно выливается в споры друг с другом. Элронд с трудом сознавал, чего ждет Гэндальф, собравший их всех здесь. Оставалось лишь надеяться, что тот знает, что делает, поэтому эльф не спорил и лишь следил за состоянием Майрона, как велел называть пленного майа Митрандир. Дверь в уже приевшуюся комнатку распахнулась бесшумно, но Гортхаур все равно отреагировал, повернув к гостю голову. Его рыжие волосы были заплетены в свободную косу, ибо без магии быстро путались и грязнились, что раздражало их владельца. На теле майа была светлая эльфийская рубашка и короткие штаны до колена, не стеснявшие движений, придававшие его виду какое-то домашнее простодушие. Так как кроме кровати в комнате ничего не было, даже окон, Аннатар расположился именно на ней. Кровать была разворошена самым безобразным способом, простынь скатилась вбок, уголком касаясь пола. Подушка уложена на коленях, смятая тонкими пальцами, одеяло забавным образом свернуто и сложено вокруг майа. Словно тот пытался свить себе гнездо, но у него ничего не вышло. Под ворохом ткани виднелись свисающие с бортиков кандалы, пока расстегнутые и не стесняющие движения спокойного пленника, но на всякий случай так и не снятые с мебели. Майрон смотрел ровно и спокойно, изредка моргая, не сделав ни одной попытки заговорить или шевельнуть губами, уже зная, что это бесполезно. Лорд отвечает тем же, не видя смысла заводить диалог или монолог. Лишь в полной тишине подходит к пленнику, отмечая, что совсем не опасается его, хотя следовало бы. Уложив ладони Саурону на плечи, принуждая того лечь на спину, Элронд клонится над ним, собираясь осмотреть. Аннатар елозит, вытаскивая из-под спины одеяло, очевидно мешавшее ему лежать, и снова поднимает взгляд своих странных огненных глаз на эльфа, позволяя себя касаться. Майа прекрасно понимает причину беспокойства других за его телесную оболочку. Пока это тело живо, его дух заперт. Поэтому он не удивляется ни частым визитам, ни участливому вниманию. Самому ему было все равно, что происходит с этим телом, лишь бы то не доставляло ему дискомфорта. Но, видимо, в том и была суть: его, как простого смертного, мучили боли в желудке, когда он случайно забывал о еде, или сонливость утяжеляла веки, вынуждая тратить часы на дремоту. Ужасно неудобно, непрактично и надоедливо. В прошлом Гортхаур часто использовал физические воплощения, ибо так легче было взаимодействовать с материальным миром, однако тогда его обличья подпитывались от его духа, а потому ему не нужно было волноваться о еде или сне, и он продолжал существовать в комфортном для себя ритме. Теперь же его слабый дух был одновременно связан и отделен от телесной оболочки, и существовать приходилось на манер обычного смертного. Благо, что ему не нужно было беспокоится о том, где достать еды и устроиться ко сну, потому как эльфы заботились обо всем за него и, если что, напоминали о необходимости удовлетворять обыденные нужды. Был ли он им благодарен? Глупый вопрос. Они называли его «Майроном», именем, которое он давно позабыл, они заботились о нем, как о госте, а не пленнике, но все это была лишь видимость радушия. Они оказались такими же игрушками в руках Валар, как и он сам, и им ничего не оставалось, кроме как смириться. Вероятно, их не раз волновал вопрос, почему он еще не попытался прервать свою жизнь, чтобы освободиться от материальных оков. Но ответ был прост. Будучи бесплотным духом, Гортхаур тратил бы больше сил и времени на восстановление. Ему пришлось бы скитаться бесплотной тенью по Арде, избегая Света и волшебников. Сейчас же его дух может вытягивать силы из смертного тела, из заклинания, удерживающего его внутри этой оболочки, а эльфы и валар позаботятся о том, чтобы силы эти не иссякали. Все происходящее играло ему на руку, но этими самодовольными мыслями он не делился даже с Митрандиром, приходившим время от времени убедиться, что Саурон все так же надежно заперт в своей плотской тюрьме. Эльфийский владыка действует аккуратно. Свет от его пальцев жжет кожу, но все это терпимо, и Саурон не обращает внимания на легкий дискомфорт. Лежа без движения на спине, дожидаясь конца осмотра, майа безотрывно следит за Элрондом. Иного занятия все равно не находится. Эту комнату он, кажется, изучил уже вдоль и поперек, так что приходящие иногда эльфы были новым развлечением. Элронд чувствует чужой пристальный взгляд, но упрямо делает вид, что не замечает сфокусированного внимания. Нельзя было точно сказать, приятно подобное пристальное внимание или нет, но оно однозначно нервировало. Кто мог с точностью сказать, какие тараканы водятся у этого существа в голове? Препарирует ли он взглядом эльфа до самого нутра, или просто присматривается к чертам? Поэтому, убедившись в том, что телесная оболочка в порядке, Элронд поспешил покинуть комнату, перед этим узнав у следившего за Майроном слуги, что и завтрак и ужин были съедены. И вовремя. Уже в коридоре лорд наткнулся на хмурого Митрандира, шагающего по пустынным залам и шуршащего полами светлых одежд. — Собирай Совет, владыка Элронд. Думаю, время пришло. Лорд только кивнул в ответ и отправился выполнять указание. Хмурое настроение Гэндальфа его нисколько не удивляло, смеялись в этом замке редко, ожидая подвоха от темного майа. Элронд почти не скрывал, что был бы рад избавиться от «гостя» и вернуть замку былую беззаботность.