Голодные игры.

- Так почему все же шашки, а не шахматы? – Спрашиваю я его, внимательно следя за реакцией. - Потому что шахматы – это война. Боевая стратегия, где есть пустоголовое, линейное пушечное мясо, флот, кавалерия, крепость и телохранительница. И вся эти свита защищает одного единственного беспомощного эгоиста, не способного даже куда-либо сбежать. Нет, скучно. Скучно нести такие потери ради одной единственной никому не нужной фигурки, которую можно и так одним щелчком убрать с доски. – Тонкие нервные пальцы сгребли рюмки с виски, поставив взамен прозрачный хрусталь джина. “Адамово яблоко” на горле лишь слегка дрогнуло, когда он осушил до дна свой боевой трофей. Я заметил несколько небольших, уже почти заживших царапин с левой стороны, под подбородком. Такие царапины, даже не царапины, а едва заметные срезы оставляет опасное лезвие, если его плохо заточить. - Мне казалось, что тебе как раз война должна очень нравиться. Не этим ли ты занимаешься сам? – Забираю его рюмку с правой стороны доски и делаю глоток. Ледяной джин приятно обжигает горло, проваливаясь в желудок и разливаясь томящим теплом по всему телу. Что ж, его ждет жестокое разочарование, если он хочет меня напоить. Он морщится от куска шоколада как от дольки лимона. Тонкие, явно профессионально прореженные брови, сходятся у переносицы, разметавшись стрелками к вискам. - Нет. Война – это всегда грязь, всегда месиво из кусков человеческого мяса, кишок, мозгов, дерьма и крови, когда стенка кидается на стенку. А я не люблю пачкать руки. За меня это делают другие. - Тогда в чем же разница? - В том, что у них всегда есть выбор – делать это или не делать. Я не заставляю их убивать, не заставляю нажимать на курок, не заставляю отпускать палец с кнопки детонатора и уж тем более не заставляю нажимать на поршень шприца, вводящего яд. Они все это делают сами, по своей воле. Кто же виноват в том, что люди по большей части выбирают минутное спокойствие, безмятежность и разовые большие денежные суммы? Ты думаешь кто-нибудь из тех, что просят меня “разобраться” с их проблемами думают о такой ерунде как совесть, как чувство вины, как душа? Нет. Они всегда находят какой-нибудь повод оправдать самые ужасные поступки, совершенные в своих никчемных жизнях, чтобы следующую ночь поспать спокойно. “Он не дает мне спокойно жить”, “она не позволяет нашей любви воссоединиться”, “ему нет прощения за его деяния”… бла-бла-бла и тому подобная чушь вперемежку с соплями. Всегда патетическая, оправдательная приписка в конце смски или письма, призванная облегчить муки совести за готовящееся убийство. И я становлюсь тем, кто снимает эту тяжесть с их совести, исповедую их... Каждый чертов раз… Одно и тоже... Люди все одинаковые, состоящие из одного и того же, просто имеющие более или менее привилегированное положение на доске жизни. Кому-то нравится сзади, кто-то рвется вперед, кто-то слева, кто-то справа, кого-то съедят, а кто-то вырвется в дамки, получив дополнительные бонусы. И несмотря на то, что мы все состоим из одного и того же, мы никогда не начинаем с одинаковых условий. Кто посильнее и поумнее – становится дамкой, вовремя подставив нужного сородича… - на этих словах он осушил свою собственную рюмку джина, перевернув ее вверх дном и поставив в правый угол на моей стороне доски, а следом выпил и «взятую в плен» порцию виски, - а кто поглупее и становится тем самым сородичем, которого подставили. Счет уже равный. Внутри него плещется уже семь порций виски, а мое тело приятно греют семь порций хорошего можжевелового джина. Он берет с очередной тарелки шоколадное пирожное и с наслаждением откусывает кусок, закрывая глаза. Сейчас Мориарти мне напоминает Локи. Древнего скандинавского бога-шутника, бастарда из племени великанов, единственного, кому позволили жить в Асгарде, царстве богов, за его необыкновенный ум и хитрость. Думаю, боги быстро разочаровались в своем решении, испытав на себе несколько его шуток. И он точно так же любил сладкое. Разве что у Джима волосы не рыжие, а то сходство с описанием было бы полным. - А как же та пожилая леди, которая так и не дожила до конца разговора? Ей было лет девяносто. Скажешь, что ты не хотел ее убивать? – Пододвигаю чуть ближе к его половине доски еще одну рюмку с виски. Жест почти дружелюбный, как будто мы отмечаем какой-то праздник и я угощаю его выпивкой. Впрочем… а почему бы и нет? Сегодня у меня действительно праздник. - А я ее и не убивал. Ее убил снайпер, которому я плачу деньги. Но что ему мешало этого не делать? Он мог развинтить винтовку и спокойно уйти, я бы даже его не тронул. Ты, не понимаешь, Шерлок. Я не люблю убивать. Мне нравится лишь планировать убийство, подстраивать факты и события таким образом, чтобы в итоге смерть человека, если она происходит, выглядела естественной…или, по крайней мере, интересной. Мне платят лишь за то, что я режиссирую спектакль, а не за то, что я его исполняю. Исполняют его те, кто захотел это сделать. – Он выпивает услужливо подсунутую ему порцию виски и берется за еще одно пирожное. - Но ты сейчас сам оправдываешься перед собой. Убиваешь не ты, убивают за тебя, а ты лишь предоставляешь выбор. Твои помыслы чисты и не несут за собой ничего дурного, каждый сам в праве решать, идти ему на убийство или не идти, но именно ты стоишь за всем спектаклем. Ты играешь на человеческих слабостях, толкаешь их к пропасти, показывая лишь один путь, но умалчивая о другом. Так ли ты чист и невинен после этого? - Конечно нет! Но разве я говорю об этом? Я лишь сказал, что не люблю убивать. А вранье это или нет – решать уже тебе. – Теперь его черед пододвигать ко мне рюмку с джином. Он делает это кончиком среднего пальца правой руки, при этом глядя мне в глаза и открыто улыбаясь. Я не понимаю, как ему удается сочетать эту детскую непосредственность с затягивающей, абсолютно холодной, жестокой логикой во взгляде. Его глаза – это бездна, которая первая начала вглядываться в тебя. И сейчас мне безумно хочется в нее провалиться, узнать, что там внизу, в кромешной тьме, густой и вязкой как остывающая кровь. - Знаешь… в твоей стройной логике есть одна небольшая брешь… - Медленно произношу я, не отрывая взгляда от него. - Удиви меня! – Он изображает на лице радостное изумление и даже хлопает в ладоши. - Да, ты абсолютно прав в том, что шашки – это жизнь. Они более демократичны. Здесь каждый сам за себя. Здесь никто никого не защищает. Одна косточка может «съесть» четырех таких же, как она, заняв еще более устойчивую позицию, а, если повезет, вырваться во власть, а именно – в дамки. И когда рядовая шашка становится дамкой, у нее появляется чуть больше обязанностей. Она начинает защищать свой народ. Не всегда эффективно, но все же. Но ты забываешь еще кое о ком. Ты забываешь о нас. Ведь шашки двигаются лишь только тогда, когда мы этого хотим. Не шашка сама идет к победе. Мы ведем ее к этому. И, как бы эта косточка…или рюмка в данном случае ни хотела, ей не стать игроком. Поэтому она так упивается каждой своей победе, каждой убранной с доски неприятельской фигуре. А когда остается внезапно одна, неожиданно приходит понимание того, на сколько иллюзорен и утопичен этот успех, потому что ей лишь дали эту победу, преподнеся все необходимое, чтобы она поверила в себя, свою победу лишь для того, чтобы не заметить главного игрока, который после партии сметет ее в коробку с точно такими же шашками, как и она сама. И…знаешь, я предпочту быть игроком. – Раз… два… три… дамка. Я забрал одним легким движением все оставшиеся рюмки джина, а затем, последовав примеру своего оппонента, осушил и перевернул хрупкий сосуд с виски, поставив его в правый верхний угол своего поля. Или же в левый нижний угол Его поля. Дальше партия почти не имеет смысла. Война дамок может длиться бесконечно и, я сомневаюсь, что кто-то из нас поддастся. Медленно, стопка за стопкой, тяну джин, при этом только сейчас начиная пьянеть, но не от алкоголя, а от выражения удивления на лице своего противника. Видимо, мне не обязательно было его убивать, чтобы добиться этого. Он отрывает от доски свои темные, пустые глаза, несколько секунд смотрит на меня, а затем протягивает свою ладонь, дожидаясь, когда я ее пожму, и накрывает мою руку сверху свободными пальцами второй ладони. Его руки теплые, сухие, только кончики пальцев, приятно прохладные. Игра на контрастах. Ровный, четкий пульс, не больше шестидесяти ударов в минуту. - Я знал, что недотепой тебя трудно назвать. И, что мне особенно нравится, так это то, что мы похожи… - Мы не похожи. - Неееет… ты даже себе представить не можешь, насколько мы с тобой одинаковые. У нас с тобой…как будто бы один генетический код на двоих. Одна и та же битая хромосома, одна и та же лишняя цепочка…То, что делает тебя и меня уникальными, но при этом почти идентичными. Посмотри сам. – Он встает с дивана и тянет меня за собой, подводя к матовому, затемненному стеклу чилаута, выходящему на танцпол внизу. Толпа в восторге от музыки, стоящего за пультом рейвера, отчаянно беснуясь внизу, напоминая огромное человеческое море. Здесь хорошая звукоизоляция. Несмотря на то, что динамики в зале включены на максимум, в комнате, в которой находимся мы, почти что тихо, лишь небольшие, приглушенные отголоски электронного звука растекаются легкой рябью в воздухе. - Посмотри на них… Их так много… и они такие беззаботные. Единственное, что сейчас занимает мысли большинства из этих людей… кому бы присунуть сегодня вечером… или, с кем бы потрахаться. И это единственное, что их заботит здесь и сейчас. Каждый юнец внизу – гуру секса, а каждая девчонка, недавно сосавшая только леденцы, - богиня минета. Какое счастье! Какая порочная безмятежность! Адреналин, музыка, секс «по-быстрому» в туалете… все так просто, приятно и легко. Без последствий. Все, что было этой ночью – останется в этой ночи. По крайней мере, так они все думают… А теперь, давай введем дополнительный стохастический регрессор переменной эпсилон в эту модель устоявшегося, замкнутого мира… Назовем его «большой бадабум»! – На этих словах он достает из кармана небольшой черный пульт, размером со спичечный коробок с одной единственной кнопкой по середине, - Это, как ты уже понял, детонатор. Найди в зале бомбу. Но, усложним задачу… найди ее отсюда. Странная, блуждающая, полусумасшедшая улыбка гуляет по его усталому, болезненно-бледному, с темными кругами под глазами, лицу. И я понимаю, что вместо страха и отвращения, чувствую внутри все более и более разгорающееся чувство любопытство…страсть, азарт. Ненавижу загадки, но обожаю их разгадывать. Обвожу взглядом весь зал, пытаясь понять, где же может быть спрятана опасная игрушка. Диджейский пульт в конце, на небольшой сцене, бар под карнизом, еще один бар наверху, сам танцпол, лестница, тяжелые рамы со светомузыкой под потолком, четыре колонны в углах зала… Где же она… Это чувство всегда приходит неожиданно. Как будто в голову бьет молния, озаряя все тело вспышкой, прошибая от макушки до пяток, заставляя кровь бежать быстрее, отрезвляя, разгоняя разум. Оно накрывает меня похлеще выпитого джина. - Она здесь. – Отвечаю я. - Где здесь? – Снова та же странная улыбка. - Здесь, у стены за диваном, прикручена или вделана внутрь под балконом. - Почему ты так думаешь? - Потому что, в отличие от колонн, сделанных из гипсокартона для украшения зала, эта стена является несущей. Если ее взорвать, то рухнет балкон, карниз и потолок с рамами. Самое большое количество жертв. Сначала балкон, рухнув, перекроет пути к отступлению, заставив людей сбиться в центре, а упавшие прожектора их добьют. -Хм… Знаешь, а давай проверим? – И все так же улыбаясь, он абсолютно спокойно нажимает на пульт. На секунду мне кажется, что сердце оказалось где-то в горле, но… ничего не происходит. Все так же танцует толпа, а мы стоим у стекла и наблюдаем за ней. Палец Джима вдавил кнопку в пульт до упора. И только сзади раздается легкий шорох раздвигаемых занавесок. Это официантка Саманта вошла в комнату, чтобы несколько прибрать на столе. - Ой… а я тебе наврал. Бомбы тут нет. – Он округляет глаза и разводит руками, изображая сожаление на лице. - Я знаю. Я заметил на ее ошейнике сбоку небольшую выпуклость. Туда легко помещается зуммер и батарейка. Хороший сервис. Не стоит мешать клиентам отдыхать. Если понадобится – они сами вызовут. Оригинальный способ. А ты не идиот, чтобы себя убивать. Он смеется. - Только, если от этого не будет зависеть твоя собственная смерть. Тогда я пущу себе пулю в голову не задумываясь. Впрочем, это к делу не относится. И все же, ты нашел бомбу…если бы она, конечно, тут была. Я бы действительно вмонтировал ее в стену под этим чилаутом, чтобы уничтожить конструкцию здания изнутри, перекрыв выходы и входы, заставив это тупое стадо сбиться в кучу в центре, а потом добить всем скопом. А ты говоришь, что мы разные… Нет, Шерлок… мы мыслим совершенно одинаково, только с разных сторон. Я смотрю на него, пытаясь понять… зацепить… не то общее, что есть, а то различное, что может быть…оттолкнуться от этого, возразить, парировать… Он безумен… нет, в том-то и дело, что нет… Он нормален… слишком нормален, предельно логичен, исключительно умен… и еще… -Джеймс Мориарти… Какое все же знакомое сочетание имени и фамилии. Правда, чего-то не хватает…Я бы сказал, ученой степени. Например… профессор. Профессор Джеймс Мориарти. Один из самых молодых профессоров в Великобритании, имеющий ученую степень по математике… специализирующийся на "теории катастроф", точнее, на "теории стержней". Погиб четыре года назад от руки обычного уличного грабителя. Он прижимает руку к сердцу и низко кланяется. -Только сегодня… и только к твоим услугам, воскресший, живой и вполне наслаждающийся жизнью, противный и гадкий я. Его звонкий, высокий смех разносится по комнате, ударяясь о стены и бумерангом возвращаясь обратно. Пожалуй, даже знакомство с королевой не было бы таким приятным.