Голодные игры.

- Но зачем? – Мне действительно не понятно, почему этот человек, которого можно вполне заслуженно назвать гением, решил стать Наполеоном преступного мира. - Потому что я до смерти устал быть теоретиком. Ты бы видел рожи этих старых пердунов из ученого совета, когда им сообщили, что их курице, несущей золотые яйца, свернули шею. Никогда в жизни я не был так счастлив. Ты сам знаешь, как это скучно, когда один день похож на другой. И еще скучнее, когда ты знаешь, что эти дни продолжатся до самой твоей смерти. Одно и тоже, одно и тоже. Тебе диктуют, что писать, что читать, что исследовать, над чем думать, кого слушать, под чьей редакцией выпускать, от имени кого выступать и так до бесконечности. И ты один единственный живой человек среди этого закостенелого царства глупости, чванства и снобизма. Что еще остается делать? Только ускорить свою смерть. Или, по крайней мере, ее видимость. Только так можно начать все с чистого листа, свежим, обновленным, заново родившимся. Четыре года назад жизнь профессора Джеймса Мориарти оборвалась с несколькими десятками ударов молотком по голове, но именно в тот день родился его однофамилец Джим. И именно это мы и празднуем. Сегодня мой второй день рождения, Шерлок! – Он даже подпрыгнул от радости, а затем спиной вперед повалился на диван, хватая со стола очередное пирожное. - А ты не думал, что это несколько неосмотрительно, сохранять свои предыдущие имя и фамилию? – Я опускаюсь рядом с ним, наблюдая, с каким удовольствием он поглощает сладости. А говорил, что непостоянство – единственная его слабость. - Да, кому я нужен?! Представляешь, сколько Джеймсов Мориарти во всей Британии и Ирландии? Кто вспомнит когда-то там подохшего как собака на улице чудаковатого профессора захолустного университета? Никто! У людей слишком короткая память и крайне узкий кругозор. И, потом, современность обезличивает. Сейчас в сети я могу назваться хоть Королевой Викторией и никто мне не скажет ни слова. Они называют меня «Дорогой Джим». Я не называю их никак. Они разговаривают со мной через романский шрифт номер двенадцать, еще иногда друг через друга. А лично я встречаюсь только с избранными. – Последнее слово он произнес как-то томно, с надрывом в голосе, с придыханием, разводя веером пальцы на обеих руках и по-птичьи склонив голову на бок. - Значит, ты считаешь меня избранным? - В какой-то мере. Знаешь, что такое "теория катастроф"? - Да. Резкое качественное изменение объекта при плавном количественном изменении параметров, от которых он зависит. Поиск и выявление уязвимых мест системы, при воздействии на которые происходит слом этой системы. - Поверхностно, ненаучно, но в целом верно. Ты видишь мир, полностью состоящий из нитей, которыми пронизано все вокруг, все связано, все, даже самое маленькое и ненужное, имеет зачастую решающее значение. Это как домино. Уронишь одну костяшку в длинной цепочке, и упадут все остальные. Если вовремя найти эти слабые звенья, убрать их, заменить или переставить – система продолжит существовать, но, вот вопрос…а должна ли она существовать? Тебе никогда не приходило в голову, что некоторые вещи должны быть сломаны, чтобы на их месте возникло нечто новое? Устоявшаяся система себя не оправдывает, в ней слишком много шатающихся костяшек, так почему бы не помочь ей с обновлением? Раньше я только видел все эти связующие нити…а потом, я понял, что могу к ним прикоснуться. И не просто прикоснуться, а взять в свои руки и стать кукловодом, талантливо ведущим игру. Если ты знаешь причинно-следственные связи, умеешь видеть слабые места… Ты не делаешь ошибок. Спектакль становится безупречен. Два слова, Шерлок, всего два: «срежиссируй» и «поставь». Кто бы мог подумать, что дело моей жизни, которое в большинстве своем чисто теоретическое, приобретет прикладной характер. И чем больше параметров я введу в игру, чем больше таких непуганных идиотов со своим мелким нытьем ко мне обратится, тем больше брешей будет в защите этой системы, а, значит, тем проще ее можно будет сломать. Ты делаешь тоже самое, точно так же ищешь слабые звенья, но вместо того, чтобы дать им толчок, ты укрепляешь их. И за это я тебя ненавижу. Ты – тот самый мой стохастический регрессор эпсилон, место появления которого почти невозможно предсказать, но совершенно точно можно сказать, что он будет серьезно в будущем тебе гадить. Хотя, знаешь, несмотря на то, что ты путаешься у меня под ногами, мне это даже нравится. Ты делаешь мою достаточно интересную работу еще интереснее, не давая мне скучать в повседневной рутине преступлений. Я специально не предлагаю тебе переходить на мою сторону, бессмысленно, ты этого не сделаешь. Потому, я предупреждаю, – я сделаю тебя из переменной регрессора слабым звеном, а затем разломлю и выброшу. Мне будет скучно без тебя, признаю, но еще скучнее мне будет, если я хотя бы не попытаюсь это сделать. – Ни следа от улыбки на лице. Не угроза, не предупреждение, а лишь констатация факта. - И что мне мешает сейчас, зная все это, пойти в полицию, чтобы они арестовали тебя? – Я приближаюсь к нему, стараясь в полутьме заглянуть в темные бездны зрачков, выцепить для себя оттуда все его мысли. - Давай признаем одно… я нужен тебе, как Христу был нужен Иуда, прославивший его в веках. Кем ты был до меня? Никому неизвестный детектив-любитель, с фундаментальным юридическим образованием, но работающий лаборантом в больнице Святого Варфоломея? Самому не смешно? – Он наклоняется ко мне, почти что нос к носу, упираясь тонкими костлявыми пальцами в грудь, тихо, но отчетливо шипя, - без меня, Шерлок…ты – пустое место. А я… я тебя прославил… я тебя освободил от ярлыков, которые на тебя навешали все окружающие. Ты не сделаешь этого по той же причине, по которой не выстрелил тогда в бассейне в куртку Джона, начиненную высококачественным пластидом. Да, я немного старомоден в выборе средств достижения своих целей. Кстати… Джон… Джонни-Джонни-Джонни-малыш. Уже отошел от произошедшего? Надеюсь, ты хорошо его приласкал после той ночи? Ты же его трахаешь, верно? - Нет. – Меня уже начинают несколько раздражать его разговоры, сводящиеся к постельной теме. - Что, он тебя?! – У него весьма правдоподобно отвисает челюсть. - Он мой друг. - Да-да, с этого обычно все и начинается. Бесплатный совет на будущее – пропускай этап дружбы и переходи сразу к делу. Меньше усилий с тем же результатом. Впрочем, знаешь… сегодня такая хорошая ночь, а у меня как-никак праздник… давай с тобой хорошо развлечемся. При этих словах он нехорошо улыбается, приподнимая брови. В его руке снова черный пульт для вызова официантки. Она заходит буквально через минуту, мягко улыбаясь, подходит к поманившему ее пальцем Джиму и садится ему на колени. - Меня удивляет в тебе то, с какой легкостью ты отказываешься от простых человеческих радостей. Зачем жить монахом, снимая комнату в борделе? Даже для тебя это совершенно нелогично. – В момент этого монолога он смотрит на девушку, одной рукой поглаживая ее талию, а другой мягко проводя по лицу, поворачивая его в разные стороны, как будто оценивая. - Не заинтересован. – Кажется, можно уже уходить с этого праздника жизни. - Да? Правда? Что ж… мне кажется, что Сэмми принесла то, что тебя может заинтересовать, правда, Сэмми? – Он обращается к девушке, держа ее за подбородок и глядя в большие голубые глаза. Она встряхивает копной светлых волос, и я слышу, как сбивается ее дыхание, когда Мориарти притягивает ее к себе и что-то шепчет на ухо. Ее пальцы ползут по ткани корсета от живота, немного задержавшись на груди, а затем она размыкает губы, облизывая их. В следующую секунду Джим тянет ее за волосы, заставляя смотреть на него, и припадает к губам поцелуем. Нет, мне все же пора идти. И в тот момент, когда я об этом подумал, злодей-консультант оторвался от своей послушной игрушки, ссадил ее с колен и, слегка хлопнув по бедру, немного невнятно произнес: - Позову тебя чуть-чуть позже, мальчикам надо закончить милую беседу. Саманта снова безмолвно улыбнулась и удалилась. Что еще задумал этот сумасшедший? Мы сверлим друг друга взглядами, блуждая по лицам друг друга. Слишком близко, как будто бы на одном общем поводке…И внезапно он первый размыкает губы и… показывает мне язык. Но не просто так. На длинном, заостренном на конце языка лежат две небольшие белые таблетки. Видимо, именно их передала ему девушка. - Что это? - Попробуй – узнаешь. – Как он умудряется говорить еще, держа на языке пилюли. Мое любопытство меня пересиливает, потому я тянусь пальцами к вытянутому розовому языку, желая взять одну из предлагаемых мне «конфет», но неожиданно он снова убирает язык за зубы, смеется и грозит тонким указательным пальцем. - Нет-нет-нет, дорогой… Только так, как мы делали это с Самантой. Иначе ничего не получишь. - Ты сумасшедший. - Да! А ты только что это понял?! Ну, давай же, соблазнись! Возьми любую, они одинаковые. Не отравишься, по крайней мере сегодня. Изнутри поднимается обжигающая злость вперемежку с любопытством. Еще секунду я смотрю на него, а затем хватаю за загривок и тяну к себе. От него пахнет шоколадом и губы приятно сладкие. Его острый, подвижный язык разжимает мои зубы, проникая вглубь, щекоча небо и, бросив на мой язык крошечную шайбочку таблетки, убирается из моего рта, оставляя шоколадное послевкусие. Он берет меня за подбородок, проводя большим пальцем по губам. В его глазах пляшут искорки. Тихий, глубокий шепот: -Глотай… это того стоит. Я ненавижу, когда мной командуют, но в этом случае слишком соблазнительное предложение. Его взгляд почти гипнотизирует меня, а худое, узкое лицо кажется почти привлекательным. Таблетка проскользнула по пищеводу и упала в желудок. - И все же, что это? - Ты ведь знаешь, что такое фенциклидин, верно? Я позволил себе немножко доработать формулу, чтобы не было неприятного похмелья после, но… знаешь, у него появился другой, вполне забавный побочный эффект. Сейчас ты его на себе прочувствуешь. Его голос становится тише и глуше, а свет как будто бы немного ярче. Неужели так быстро подействовало? Зрение как будто бы проясняется, улучшается во сто крат, позволяя мне разглядеть узор на спинке паука, ползущего по ковру в другом конце комнаты. Я чувствую запахи, много запахов, огромное смешение, но при этом различая каждый в отдельности, расскладывая его на составляющие, на молекулы, на атомы, на протоны, нейтроны и электроны. Все становится таким невыразимо простым и понятным, как будто Вселенная явила мне саму свою суть, пронизав пространство и время вокруг тонкими красными нитями, остановив это мгновение, давая мне насладиться им. И внезапно мое сердце делает удар. Настолько громкий и чувствительный, что мне даже больно в груди. Еще один удар. Еще один. Как будто кто-то пытается выбить огонек из зажигалки, чиркая кремнем. Удар… удар… удар… Бум! Мне кажется даже, что меня подкидывает на диване, зажигает как факел, расцвечивая все вокруг миллиардом разноцветных огней, разбрасывая их в разные стороны как искры фейерверка. Оно поднимается и опускается внезапно, столь же резко, как и началось. Как будто бы уронили большую разноцветную, блестящую занавеску. Мир приобретает почти привычные краски, только более яркие. Мое сердце бьется как бешеное. Хочется двигаться, хочется бежать, хочется что-то делать. Это то самое чувство азарта, та самая вспышка, которая посещает меня во время моих дел. Та бешеная адреналиновая эйфория, только гораздо дольше и ярче, чем обычно. Мне кажется, что я знаю все. Я вижу все. Для меня не остается загадок… почти. Я перевожу взгляд на того, кто подарил мне эти ощущения. Он смотрит на меня улыбаясь и протягивает руку. И я вижу, как от него, как от его тела расползается легкая, темная дымка. Она как будто составляет его. Прохладная и живая, тягучая, завораживающая, окутывающая его хрупкое, почти тщедушное тело истеричного неврастеника, расползаясь сзади, за спиной двумя большими, темными сгустками, похожими на крылья. Темные, как два омута, глаза становятся почти багровыми, цвета свежепролитой крови, с узкими, вертикальными зрачками. Мне хочется его коснуться, нестерпимо, ужасно, до дрожи в коленях, потому протягиваю ему свою руку, так и зависнув над его ладонью. Я вижу как меня окутывает бело-голубоватая, светлая пелена, точно такая же, как у него, легкая, невесомая, живая, пронизывающая меня насквозь и составляющая каждую мою клетку. Мне тепло. Этот свет…он обволакивает, заставляя тебя почти растворятся в пространстве вокруг него, не чувствуя тела, не чувствуя температуры, не ощущая ничего. Я как будто бы един сам с собой и со всем миром вокруг. За спиной приятное чувство тяжести. У меня, как и у него, вырастают такие же «крылья». Это почти ощутимо. Да, он прав, мы одинаковые, абсолютно, только отличающиеся в первичных мотивах. Мы – не черное и белое. Не две шашки, не две дамки, не два ферзя и не два короля. Мы – два игрока над всем этим. Не хорошие и не плохие. Одинаковые по сути, разные в воплощении. Я вкладываю свои пальцы в его ладонь и… мне кажется, что в моем мозгу происходит взрыв, настолько ярка была эта вспышка от обычного тактильного ощущения. Мне даже показалось, как будто мы провалились друг в друга, смешав наши клетки. Обе наши дымки вошли друг в друга, переплетаясь и путаясь, смешиваясь и расходясь, чтобы столкнуться заново. Я чувствую легкое пульсирующее жжение в области запястья. Тонкая, огненно-красная нить связывает обе наши соединенные руки в одно целое настолько крепко, что даже кажется, будто мы никогда не сможем их расцепить… и, что самое главное, я даже не хочу. Я хочу большего, гораздо большего. Мы сталкиваемся кончиками носов, водим ими по лицам друг друга, проваливаясь все глубже, ощущая каждую неровность, каждый шрам, каждый волосок друг на друге. Это гораздо сильнее, чем простое физическое притяжение. Это как будто быть с самим собой, но только не внутри себя, а снаружи, имея возможность дотронуться, коснуться, сказать, спросить, быть услышанным, понятым, обретенным, целым, полным, без единого неровного, выступающего угла, находясь в абсолютной, полной, фрактальной гармонии. Его губы касаются моих и я отвечаю на поцелуй, потому что сам этого хочу. Я знаю его мысли, потому что знаю свои. Я вижу его полностью, таким, какой он есть, вижу в себе, точно так же, как он видит себя во мне. Острый язык водит по моим губам, проникая внутрь за барьер зубов, мягко лижет, ласкает, щекочет. Я кусаю его нижнюю губу, потому что знаю, что он этого хочет. Сильно, до крови, улавливая где-то на грани сознания его тихое рычание…или это мое рычание, я уже не знаю. Его кровь соленая, но все с тем же неизменным привкусом шоколада. Я слизываю теплые капли, принимая их как амброзию. Никогда не думал, что кровь может быть такой вкусной. Его кровь…моя кровь…наша кровь. Та, что течет по нашим жилам. Мы с Майкрофтом братья, но у нас нет и сотой доли общего…того общего, что есть с Джимом…. Его пальцы спускаются по моим плечам и груди, цепляясь за пуговицы ненавистной рубашки, мешающей ощутить его прикосновения полностью, вниз по животу, к ремню уже давно тесных мне брюк, расстегивая пряжку с мелодичным звоном, который сейчас мне кажется звуком падающего с неба дождя. Его поцелуи становятся агрессивнее. Мои губы почти полностью искусаны, но каждое прикосновение к ним его зубов, каким бы болезненным оно ни было, оно приносит небывалое удовольствие, поступающее с удвоенной силой и с утроенной скоростью в мозг, мерцая вспышками и падая приятной, теплой тяжестью вниз живота, перехватывая дыхание. Мы уже не целуемся, мы дышим одним воздухом на двоих. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, пока не кончится кислород, пока режущий по глазам свет не станем совсем нестерпимым, чтобы, чуть отдышавшись, снова погрузиться друг в друга, как в теплую воду. Нас не двое, мы одни. В одном большом общем теле, в симбиозе, чувствуя друг друга. Последний, самый чувствительный укус, и я не выдерживаю. - Вниз… - приказываю я, хватая его сзади, запуская пальцы в аккуратно прилизанные волосы, и заглядывая в змеиные, кроваво-янтарные глаза. Он замирает с абсолютно безумным, сузившимся взглядом, а за тем, не произнося ни слова, сползает с дивана и опускается передо мной на колени. Его тонкие длинные пальцы тянутся к поясу брюк, откидывая в стороны уже давно разболтанный ремень, расстегивая молнию, ослабляя тесноту ткани, давая мне свободу. Последний раз смотрю в его безумное лицо, с тонкими, почти аристократическими чертами, а потом сильнее натягиваю волосы на его затылке, грозя снять скальп, и направляю твердой рукой, отвечая ему его же фразой: - Глотай… это того стоит… И в этот момент он касается своим острым, подвижным языком меня, проводя по всей длине, от основания к вершине, оставляя влажную дорожку, которую приятно холодит легкий сквознячок его дыхания. Я чувствую его каждым своим нервом, каждой клеткой, потому когда его губы обхватывают мою плоть полностью, а приятная мягкость языка и узость пространства между щеками начинают свои движения…мне хочется его убить. Именно в этот самый момент, чтобы его алая кровь с привкусом шоколада залила мое тело полностью, омыла его, очистила и стала крещенской водой, в которой закаляют доспехи. Хотелось запечатлеть это мгновение в вечности, воткнуть железный прут в ту область мозга, которая отвечала за все эти безумно приятные непотребства, и так и умереть вместе с ним, находясь все эти долгие секунды на пике блаженства, но вместо этого, я лишь пригибаю его ниже, заставляя двигаться быстрее, ощущая волнующие, заставляющие кровь кипеть, прикосновения острых зубов к самой нежной и ранимой части каждого мужчины. Я не знаю, сколько это длится: может быть несколько минут, может быть несколько часов, - ощущение времени теряется, как во сне, я не хочу это прекращать, но приятно щипающая нервы электрическая волна постепенно начинает подниматься от низа живота к груди, заставляя меня выгибаться всем телом навстречу его ласковым губам, удерживая их во что бы то ни стало. Я чувствую, как воздух перестает поступать в легкие, сжигая меня изнутри, пробирая до костей, останавливая и без того едва тянущееся время окончательно. Тишина… Сердце останавливается… А потом неожиданно взрывается огненным шаром, разнося горящую плазму по всему телу, смешиваясь с электрической волной удовольствия, захлестывающей меня полностью… Я срываюсь с вершины и лечу вниз, почти физически ощущая падение… в глубокую, темную бездну… так далеко от света… Это сильнее меня. Я слышу сдавленное, стенающее рычание и понимаю, что это мой голос звучит в ватной, отрезанной от всего остального мира, тишине. Мориарти смотрит на меня. Его лицо бледное, с ярко горящими глазами и гуляющим по скулам румянцем. Наконец-то эта безумная улыбка стерта с его лица как губная помада. Я поднимаю его с пола, притягивая к себе, и снова целую… сильно, больно, чувствуя терпкое послевкусие… и все тот же запах шоколада. Сегодня эта партия осталась за мной. Все мышцы в теле как-то разом начинает приятно тянуть, а на плечи наваливается жуткая тяжесть…кажется, меня уже начинает отпускать.