Н.Н.Н.

      Первое время она не понимает, что происходит.       К ней приходят доктора, ставят капельницы и приносят вкусную еду, которой она никогда не ела дома.       Ей не разрешают выходить из палаты, но она и не хочет, потому что большую часть времени спит.       У неё всё ещё немного болит тело, но синяки почти рассосались. Иногда Краст с ужасом просыпается от шороха или скрипа: ей кажется, что пришёл отец. Но это всего лишь врачи, и от них не пахнет душно-кислым вином — только горько-противно. Лекарствами.       Краст боится признаться себе, что рада, что к ней не приходят родители. Она с замиранием сердца и страхом ждёт дня, когда её вновь вернут домой.       Когда ей разрешают выйти в коридор, она с удивлением видит, что здесь не только дети. Она жмётся к доктору, боясь перебинтованных лиц и конечностей других пациентов. Краст не хватает друзей по двору, и её знакомят с другими детьми. Однако с ними не так весело.       В какой-то момент Краст понимает, что ей легче. Голова болит гораздо реже, хотя и не менее сильно. Доктор сказал, что с ней это теперь до конца жизни из-за нескольких сотрясений. Но ей однозначно легче. И она с ужасом смотрит в окно палаты, понимая, что со дня на день за ней придёт мама. Однако время идёт, а никто не приходит. Краст свыкается с головными болями, и ей уже не так скучно с детьми в этой больнице.       Однажды в палату заходят незнакомые люди. Старые врачи улыбаются Краст и говорят, что есть шанс вылечить её приступы. Она ничего не понимает и выпаливает первое, что приходит в голову:       — А где мама и папа?       Ей объясняют, что она сможет увидеть их, когда поправится. В воздухе витает что-то зловещее, и Краст вдруг становится так страшно, что она впадает в истерику. Она кричит, что не хочет никуда идти, пока не увидит маму и папу, что она устала быть здесь и что она не хочет никого из них видеть. Её терпеливо успокаивают, хотя она и отбрыкивается от чужих рук, а потом, устав, они что-то вкалывают.       Когда Краст открывает глаза в следующий раз, над ней ржавый каркас старой кровати, а сбоку, у соседней стены, лежит другая девочка. Со второго яруса кровати на неё ярко сверкают ещё одни чужие глаза. В дверном проёме стоит решётка, сбоку от дверей — прутья вместо окон.       Через проход в коридоре другой ряд палат. Там тоже кое-где есть дети. Их мало, но они есть.       Все соседи так или иначе больные; в равной степени, но по-своему. Палата, в которой они лежат, тёмно-зелёная и мрачная. Батарей нет. Но в некоторых местах у пола можно нащупать тепло: это трубы несут кипяток. Краст с другими ребятами часто сидит возле стены, прижавшись к ней спиной и укрывшись общими тремя покрывалами, чтобы согреться. Намного позже Краст узнаёт, что это не палата, а камера.       Никто не хочет, чтобы их осматривали, но Мира и Лили, которых положили раньше, не лягаются и не кусаются в отличие от Краст. После первого раза становится ясно почему: соседок уводят есть в отдельную комнату, а Краст оставляют голодной три дня подряд. Ей не привыкать, но желудок всё равно болит. После этого она даёт осмотреть себя.       Здесь кормят хуже, чем в прошлой больнице, но всё ещё лучше, чем дома. Им всем страшно, но врачи, которые приходят, раз за разом говорят, что скоро будет лучше. Лили (соседка со второго яруса) упорно твердит, что скоро придут родители и заберут их всех. Нелли (девочка из палаты напротив) рассказывает, что её предыдущая соседка стала гомункулом и ушла отсюда. Лили не верит, но один из охранников со странной усмешкой подтвердил это.       Краст спит вместе с Мирой, потому что засыпать одной страшно, и думает, как бы ей тоже стать гомункулом, чтобы выйти из этой палаты.       Первой забирают Миру. На этот раз она брыкается, кусается и царапается, но её всё равно уводят. Краст и Лили решают не спать, пока подругу не привезут обратно. Когда на утро приходят забрать её постель, санитар говорит, что она больше не вернётся. Доктор, пришедший чуть позже, объясняет, что теперь она под постоянным наблюдением после операции.       Когда забирают Лили, Краст с ужасом не спит всю ночь, но через пару дней приходит настоящий ужас.       Когда её ведут в операционную, она видит странную девушку, одетую совершенно не так, как врачи. На ней нет больничного халата, и идёт она спокойно и уверенно, совершенно не глядя на тех, мимо кого проходит. Краст смотрит на неё восхищёнными глазами, и потом ей говорят, что это одна из тех, кто стал гомункулом. Хэтред.       Краст не отпускает мысль о том, что она хотела бы быть как Ненависть. Тогда бы она тоже шла так уверенно по коридорам и никто бы не посмел её тронуть или тем более куда-то поволочь. Тогда бы она смогла сбежать отсюда. Тогда бы её никто не смог остановить.       Родители так и не приходят спасать. Ни когда Краст бьётся о стены от чудовищных головных болей, ни когда у неё лопается артерия, ни когда её выворачивает от рвотных спазмов месяц за месяцем. Тело постоянно ломит, кожа отслаивается, она вся в отёках и почти совсем не может ходить.       Она лежит вместе с другими в камере и воет от боли, а когда не воет, то почти всегда плачет, потому что не видит этому конца. Мира и Лили мертвы. Нелли не пережила операцию. Её соседи тоже умирают, сменяя один другого, и она уже перестала спрашивать их имена. Ей плохо, она не может есть, и её возят на капельницы. Её руки покрыты сеткой полопавшихся сосудов, и Краст рада, что здесь нет зеркала: она не хочет себя видеть.       Все вокруг постепенно умирают, и только она балансирует на грани между Адом и забытьем.       Краст давно не ждёт родителей, давно не верит обещаниям врачей — у неё уже нет сил бороться. Она только плачет. Самые лучшие для неё моменты — редкие мгновения сна, в которых она рядом с Ненавистью и такая же сильная. Когда она возвращается в реальность, то безумно шепчет себе под нос, что всё вокруг неправда.       В один из дней, когда боль настолько ошалелая, что Краст готова разбить себе голову, она вдруг отчётливо понимает, что это конец. Что больше так не может продолжаться. Она вспоминает всю свою жизнь сквозь белую пелену боли и очень чётко говорит себе: «Это было не со мной, такие ужасы не бывают правдой, это всё неправда, неправда, неправда, неправда, ЭТО НЕ Я». Её хватают за руки, сцепляют по рукам и ногам и срочно везут в реанимацию.       С тех пор она впадает в забытье. Следующие несколько лет сливаются в смазанную череду сна и реальности, которую она уже может вынести, чувствуя себя здоровее и сильнее. Ей колют разные препараты, какие-то из них психотропные, и поэтому очень часто мысли выглядят гораздо ярче реальности.       Её не коробит, что Зависть зовёт её полудохлой плаксой, что врачи называют её их гордостью — она не запоминает из этого ровным счетом ничего. Иногда она что-то им отвечает, но большую часть времени проводит в своей голове, где она сильная и уверенная, насмешливая и обворожительная, а вокруг ничего этого нет. Только раз она полностью выныривает из себя, увидев знакомую статную фигуру перед собой.       Тяжёлый взгляд крупных глаз и равнодушно поднятые брови.       Оказывается, что они стоят в коридоре, где рядом есть ещё пожилая женщина и Зависть. Но Краст только мельком смотрит на них, а затем сразу же припаивается глазами к тем же тёмно-рыжим волосам. Они такие же, как в её воспоминаниях, только чуть длиннее. Краст не помнит, где и когда видела эту девушку, но чувствует трепет.       Хэтред низко говорит:       — Добро пожаловать, Краст.       И Краст улыбается. Теперь ей ясно, кто она.       — Рада видеть, красненькая, — её улыбка складывается в усмешку.       Ненависть почти сразу бьёт, валя на пол. Но Краст всё равно лишь смеётся, захлёбываясь то кровью, то слюной.       Зависть смотрит на неё как на больную, пожилая женщина холодно отзывает Хэтред, а Краст всё так же лежит на полу, хохоча, вопреки боли в носу и сломанной челюсти.       Она не встаёт даже несмотря на прямой приказ.       В её голове только одна мысль.       «Я равная.       И это реальность».