Н.Н.Н.

      Ненависть запирает камеру и глядит на опустевшие кровати. И понимает, что ничего не чувствует.       Она смотрит на заключенных, которых увозят по утрам на эксперименты, как и её когда-то, и пытается найти в себе хоть что-то. Но там пусто.       Внутри нет ничего. Ни жалости, ни боли. Пустота.       Ей становится любопытно, до какого момента она может чувствовать безразличие, и заходит в блок новоприбывших. Мимо неё проходят врачи, ведя напуганную девочку на операцию. Они знают, что Хэтред не следует быть здесь. Но не останавливают.       Никто не посмел бы.       Все помнят, как ещё будучи подопытной она убила троих учёных, пришедших на осмотр.       Все так же помнят, что Данте на её стороне, и знают, что за них никто не вступится. А Данте — это единственный человек, которого она послушается.       Только поэтому она не убила всех, кто ставил на ней эксперименты. Потому что Данте приказала ей не делать этого.       И всё же, проходя мимо учёных, даже спустя полгода от обращения в гомункула Хэтред чувствует резкую, как от пореза бумагой, злость. Она не смотрит на них, но лицо её становится абсолютно каменным. Как бы она ни старалась забыть, ненависть к ним и этому месту осталась.       Новоприбывших стало меньше. Видимо, полиция начала тщательнее отслеживать пропавших без вести. Хэтред всё ещё не понимает, как Данте удаётся приводить сюда детей, но, очевидно, у неё всё схвачено. Каким образом, Ненависть знать не хочет. Ей всё равно.       Все её бывшие соседи по камерам умерли настолько быстро, что им можно было почти позавидовать. Им не пришлось мучиться, как ей.       В одной из камер новоприбывших сидит юноша, неотрывно на неё глядя. Хэтред думает, почувствует ли хоть что-то, если приблизится к нему, как когда-то Энви — к ней.       — Эй…       Ненависть медленно моргает, возвращаясь в реальность. Внутри неё пусто.       Парень смотрит прямо на Хэтред, его глаза беззащитно-распахнуты. У него густые брови и тонкие губы, нервно сжатые в полоску.       — Ему плохо… ты не можешь позвать кого-то? — Ненависть переводит взгляд на сокамерника того. Он полусидит, скрючившись, в углу, вцепившись руками в унитаз. Его выворачивает.       Парень с густыми бровями смотрит на неё прямо и искренне. Хэтред, хоть и ничего не чувствуя, отходит и возвращается с одним из врачей.       Сокамерника забирают на лечение, и юноша с облегчением выдыхает:       — Спасибо.       Хэтред без разницы. Но внутри что-то ёкает.       Она приходит к нему ещё несколько раз, сама не понимая зачем. Юноша удивляется ей, но постепенно словно перестаёт бояться. Ненависть отстранённо думает, как бы повёл себя Энви, будь он на её месте.       В какой-то момент она понимает, что чувствует себя чуть лучше обычного. До неё доходит это поразительное осознание, когда она едва не усмехается на реплику юноши. Тот, кажется, замечает это и улыбается.       — Значит, даже гомункулы чувствуют, — мягко роняет он.       Хэтред не согласна с ним. Потому что внутри неё точно такая же, как и раньше, пустота. Просто теперь жизнь стала чуть менее беспросветной.       — Почему ты здесь? — спрашивает вместо этого она. Юноша застенчиво отводит взгляд. Хэтред крайне странно видеть, что на неё смотрят не со страхом.       — Что-то с костями, но никто не знает что. Незнакомое заболевание.       Хэтред попала в больницу с воспалением лёгких, но понимает связь в случае юноши. Часть его кости возьмут на исследование, а потом будут травить инъекциями. Если он переживет первый блок терапии, с ним уже что-то будут пытаться сделать.       Ненависть помнит, как легко лопалась её и других кожа от лекарств и как истончались связки и хрящи, вплоть до разрыва, а потом и разъединения костей.       В Хэтред мелькает, что лучше этому юноше умереть в первый блок терапии.       Она замечает, что они примерно одного возраста, и её вдруг накрывает непонятная злость. Этот парень ещё ничего не знает о том, что грядёт, а она уже столько всего пережила. Ненависть разворачивается и уходит.       Но всё равно возвращается через день.       — Что нас там ждёт? — спрашивает юноша чуть дрожащими тонкими губами. Хэтред отвечает честно, не задумываясь.       — Ад.       Парень отводит взгляд в стену и горбится.       — А как ты его пережила? — тихо роняет он.       Хэтред чувствует подступающий приступ боли в голове, и её захлестывает горечь.       — Никак.       Юноша глядит на неё растерянно несколько секунд, а потом его лицо вытягивается в осознании.       — Мне так жаль… — шепчет он, и в его глазах неподдельная грусть.       Хэтред убивает тех, кто жалеет её. Но этот заключённый другой. Он сострадает. Ненависть ощущает, что в ней снова что-то ёкает, и пугается, узнавая в этом чувстве благодарность. В ней что-то осталось кроме пустоты?       Когда Хэтред приходит сюда через пару дней, юношу уже забрали на эксперименты.       Внутри что-то противно царапается.       Она находит его в блоке для тех, кто после операции. Он лежит с перебинтованной рукой — видимо, взяли образец фаланги пальца. Глаза юноши расширяются в удивлении, но потом все его черты смягчаются и в них появляется затаённая нежность. Хэтред всё так же пусто, но мир словно становится светлее.       В камеру она могла не приходить несколько дней. В блок для экспериментов она возвращается ежедневно.       Ему уже ставят инъекции, и всё его тело ломит от них, а волосы начинают выпадать. Но глаза его всё так же сияют, когда видят её. Хэтред не понимает, что чувствует сама. Она просто приносит иногда бинты и мази, чтобы обработать кожу в треснувших местах.       Как-то раз юноша берёт её за кончики пальцев через решётку и целует их.       Хэтред ошарашено смотрит на него, а он ничего не говорит. Только смотрит глазами, словно сияющими изнутри, как маленькие свечки.       Ненависть понимает, что попала в западню.       Ему становится хуже, несмотря на тщательный уход. Ненависть с ужасом думает, что будет, если кто-то из лабораторных обмолвится, что она устроила особый надзор за образцом. Но Хэтред отметает эти мысли — она сидит рядом с его палатой, которая огорожена решёткой, и позволяет гладить свою руку. Они никогда не обсуждают то, что происходит между ними.       Ему плохо, но каждый раз, когда она приходит, он встаёт с белой кровати и садится перед дверью-решёткой. Ненависть не знает, что чувствует, но время от времени пустота внутри скатывается то в невыносимость, то в надежду.       Сегодня ему совсем плохо. Он мечется по кровати и полу, стеная. Хэтред знает почему. Ему добавили новое лекарство. Она когда-то каталась точно так же. Ненависть смотрит и думает, что ничего никогда не изменится.       Её находит Энви в коридорах. Он с издевкой замечает, какой размазнёй она стала. Говорит, что наблюдает за ней уже неделю. Хэтред накрывает такой животный ужас, что её едва держат ноги. Она прекрасно помнит, как любит глумиться Зависть над любым, к кому у тебя особое отношение. И Энви действительно ещё долго капает желчью, но Ненависть холодно отвечает, что она посещала послеоперационное крыло просто ради обхода.       Хэтред даже не знает, чего именно боится, но страх такой силы, что она не может думать ни о чем, кроме как новых возможных экспериментах над ней. Зависть усмехается, но отстаёт.       Она приходит в крыло для экспериментов спустя месяц. Его, конечно же, там уже нет. Хэтред находит карточку и читает, что он умер неделю назад. Ненависть знала, что у этого не могло быть продолжения, но все равно чувствует тоску. Она сжигает его дело в печке для отходов в тайне от других.       Месяцы идут, и в одном из крыльев происходит восстание образцов. Энви отказывается в привычном ему издевательском тоне, и Хэтред отправляют на зачистку одну. В лице Данте нет ни тени сомнения, что она справится. Ненависть хотела бы знать, что думать по этому поводу, но по большей части ей безразлично. Она их собака на цепи, которую спускают для охоты, и не питает иллюзий.       Хэтред легко вышибает забаррикадированные двери и смотрит на разбросанные по коридорам вещи с презрением. Они серьезно думают, что её смогут остановить какие-то чугунные ванные?       Она отшвыривает от себя любого, кто к ней приближается, даже не задумываясь о том, куда бить — где неприкрыто, туда и бьет. Энви научил её этому, и Ненависть хорошо запомнила.       Она сворачивает шею очередному образцу, а потом вдруг видит его. Он стоит посреди коридора и смотрит на неё полными ужаса глазами. У Хэтред леденеют руки.       Она вдруг замечает, что стоит в луже чужой крови, а вокруг неё валяются убитые и покалеченные. Чужая кровь начинает жечь ступни, словно раскаленное масло на сковородке. Хэтред отпускает убитого и молча смотрит на него.       Она понимает, что не может пошевелиться. В ней мелькает иррациональная мысль: «Надо отпустить его, спрятать и потом вывести». В его глазах уже не страх — он понял, почему Хэтред остановилась, и теперь в них стоит боль. Ненависть думает, что лучше бы он смотрел с презрением.       — Боже, что это тут у нас, любовная драма?       Энви появляется словно из ниоткуда. Ненависть вздрагивает, и кровь её моментально сворачивается. Она вдруг понимает, что Зависть знал, кто именно тут. И специально отказался, тем самым вынудив Данте послать её.       Зависть смотрит с вызовом и издёвкой — он всегда был таким, и Хэтред ненавидела его всем своим существом. За то, что он всегда топтал чужие чувства, что измывался даже над теми, кто доживал последние дни, что никогда даже не пытался отнестись иначе.       Хэтред смотрит в упор на Энви, внутри абсолютно пусто от страха. Она знает, что теперь они «заодно», но Зависть — это не Данте. Зависть всегда за себя. И Ненависть чувствует, как покрываются ледяным потом её ладони.       Однако смотрит она всё так же холодно и пронзительно.       — Врать нехорошо, Хэтред, разве мама не учила тебя? — в тонких губах одни лишь презрение и насмешка. Вот бы распороть их от уха до уха, думает Ненависть.       — Я не врала, — коротко отвечает она.       — Тогда что же ты стоишь?       Ненависть смотрит в упор на глумливого вскинувшего брови Энви.       — Или ты готова пойти ВМЕСТО него?..       Хэтред простреливает ужасом до кончиков пальцев. Он настолько огромный, что весь остальной мир исчезает — только животный страх вновь оказаться за решеткой. Я сильная, напоминает себе Хэтред, меня не способны посадить в клетку. «ЭНВИ может», — понимает она. Даже против настоящих гомункулов есть управа. На неё тем более найдётся.       — Ого, так ты согласна, значит?.. Вот в лабораториях обрадуются… старая крыска вернулась…       Ненависть смотрит на Энви с бешеной, ледяной яростью. Однако ещё больше в её лице страха. Он иррационален, он глуп, но именно он сжирает все мысли.       И сиреневые глаза напротив окончательно стирают рассудок.       — Ред-ди… — томно выдыхает Энви, опаляя дыханием нос.       Хэтред прошибает до костей. То самое прозвище из лабораторий!.. Кандалы, кровь, заливающая подбородок, капельницы и чужие стоны! Она дёргается, как от удара, перед ней вдруг предстаёт старая камера и чужие насмешливые раскосые глаза, спрашивающие: «Ого, ещё не сдохла?».       «Ничего, Редди, скоро отправишься вслед за ними», — кривая ухмылка в дверях, когда на плечах висят несколько мёртвых тел.       Капельницы…       Боль…       Уколы…       Боль…       Боль.       Боль.       И страх побеждает.       Ненависть срывается с места лишь с единственной мыслью: «Никогда, ни за что!» — и сворачивает шею заключённому. Зависть на фоне только усмехается.       …       Уже мёртвый, он смотрит на неё неверяще. Ненависть и сама не верит, что стала таким чудовищем. Она мучительно глядит в столь знакомое, но уже застывшее лицо и пытается разобраться, что чувствует. Но так и не понимает.       И только спустя много лет, при взгляде на Элрика, рявкнувшего Краст, она вспоминает: «Надо отпустить его, спрятать и потом вывести». И понимает, что это были сожаление и раскаяние.       Никель лежит посреди коридора, запутавшись в собственных цепях, а Ненависть смотрит на Эдварда. В её сердце вновь, как когда-то давно, что-то ёкает. Она непроницаемо глядит на Краст и Джелеса, издевающихся над Элриком, и её распирает смех.       Они говорят, что они Великие гомункулы! Они! Великие! Ненависть не выдерживает и всё же усмехается.       «Нет… Вы — просто ничтожные дети, которые ничего не знают и не могут без красной воды. Это Я могу выжить без неё. Я. Не вы», — она презрительно смеряет их взглядом.       Хэтред медленно переводит глаза на Эдварда и вдруг понимает, что хочет дать ему шанс. Она не будет поддаваться, когда они встретятся снова. Но сейчас…       Хэтред немигающе смотрит на Эдварда.       — Иди, стальной алхимик Эдвард Элрик.       И разрешает ему подойти к упавшей Никель.       Прекрасно зная, что за этим последует.