Н.Н.Н.

      Последний пакет красной воды кончился, и Краст в очередной раз смотрит за окно. Джелес молча поднимает сумку.       — Надо поблагодарить, — роняет Дерзость, не оборачиваясь. Её бледность почти сошла, но в глазах всё такой же пепел. Ревность усмехается.       — Дорогой Энви, спасибо за всё? — Краст морщится, но словно неохотно.       — Мне плевать на Энви. Стального. Его надо, — Джелес кривится.       — Без него Энви убил бы нас обоих, — заканчивает Краст. Её голос абсолютно бесцветный.       — Я не собираюсь. Хочешь — иди, — сухо отрезает Ревность. Краст молча вынимает из вены иглу и по-старому уверенно уходит. В это мгновенье Джелес и раздражен, и восхищен упрямством сестры.       Она возвращается через несколько минут. Ревность, глядя на неё, случайно вспоминает Ненависть. Та тоже так смотрела. Спокойно и равнодушно. Только в Краст, в отличие от Хэтред, виден надлом.       — Что сказали?       — Ничего. Идём, — командует она. Ревность поднимает брови. Странно.       — Ничего не возьмёшь?       Краст окидывает комнату запавшим взглядом, а потом глухо отрезает:       — Мне нечего.       Они сбегают через чёрный ход.       У них нет денег, поэтому Джелес крадёт кошелёк у попутчика из телеги, прежде чем высадиться. Краст на это ничего не говорит, но смотрит стыло.       Ревность молча выгибает брови, пересчитывая монеты, однако Дерзость просто отворачивается.       — Куда мы идём? — спрашивает она спустя какое-то время. Ревность недовольно на неё косится. Они же уже давно решили всё?       — Ко мне. Передумала?       Краст вдруг чуть заметно улыбается ему, и в её глазах странный вызов.       — Когда это я передумывала? — Джелес фыркает, но внутри всё теплеет. Видеть Дерзость такой радостно. Усмешка и надменность идут ей гораздо больше безразличия. Безразличие было прерогативой Ненависти. А та наконец-то сдохла, как объяснил алхимик, а значит, и нечего больше вспоминать об этой ненормальной.       Они напичканы красной водой, поэтому могут долго голодать и не пить — они спокойно добираются до ближайшего города, ни разу не устроив привал.       — Ты разве помнишь, где твой дом? — спрашивает Краст, когда они заселяются в самую дешевую гостиницу. Ревность пожимает плечами.       — Что-то помню. Но у нас всё равно полно времени.       Дерзость чуть поджимает губы, и Джелес вздергивает бровь.       — Что? Куда-то торопишься? — сестра откидывается на подушку с серым от старости бельём и бездумно смотрит в потолок.       — Нет. Мне всё равно.       Ревность верит ей, и в груди стучит раздражение.       Он хочет поскорее добраться домой, но вместе с тем — нет. Ему хочется остаться здесь. Потому что страх, что ждёт его там, сжирает решимость. Живы ли его родители? Узнают ли они его? Как он объяснит, где пропадал эти годы? Они же похоронили уже его…       Энви когда-то издевательски показал ему, каким красавцем он лежал на столе в морге перед его родителями. Зависть без усилий принял его облик: ещё тот, когда Ревность едва не умер. И со стороны он в самом деле казался трупом. Энви глумливо скалился тогда, сказав, как выла его мать. Ревность не очень-то верил в эти россказни, но даже за них убить Зависть хотелось до дрожи в пальцах.       Но Ревность сомневается, что Энви говорил правду. Их дохло слишком много, чтобы подделать труп каждого. Энви просто хотел поиздеваться, как и обычно. И за это Ревность не может не презирать Стального, закрывшего глаза на прошлые поступки Энви. Ревность даже больше уважает Отчаяние за это: за то, что тот никогда не забывал, что Ревность делал, и поэтому не прощал. Хотя изначально отдавал ему свою еду и звал врачей, когда они лежали в соседних «палатах».       — Утром уходим? — спрашивает вдруг Краст. Ревность смотрит за окно, где начинается весенний дождь, и пожимает плечами.       — Посмотрим.       Краст щурится — она видит, что Ревность что-то задумал. Но в итоге лишь дергает бровями и закрывает глаза. Ревность чувствует себя невыносимо одиноким, но не посмеет сказать об этом.       Он помнит о родном городе по названиям и обрывкам слов: и поэтому почти месяц они бродят то туда, то сюда, потому что поселения все примерно одинаковые, а воспоминаний слишком мало. Весь этот месяц Краст морщится, когда Ревность крадёт деньги то у одного, то у другого, но не отговаривает.       Однажды, когда они лежат в очередной дешёвой гостинице, она вдруг тихо роняет, глядя за окно:       — Ты никогда не думал, что хотел бы теперь делать?       Ревность, вычеркивая еще одно место в списке, что они обыскали, огрызается.       — Да. Не сдохнуть.       Краст молчит, но потом всё же замечает:       — А я бы хотела работать.       — Работать? Ты? — Ревность смотрит на Дерзость совершенно круглыми глазами.       — Да. Надоело жить побираясь. Я хочу сама понять, чего стою.       — По-моему, Энни и так хорошо нам уже разъяснил это, — Краст морщится на колкость Ревности, как от зубной боли.       — Я не собираюсь позволять этому больному влиять на свою жизнь. Я выберу её сама.       «Какие громкие слова для той, кто даже не помнит своего прошлого», — язвительно думает Ревность, но все же какая-то его часть верит в Краст.       Они находят его родителей случайно. Это ничем не примечательный город, их очередной перевалочный пункт, но, когда однажды они заходят в магазин, чтобы купить хлеба, то женщина в очереди вдруг вскрикивает и падает в обморок. Краст на неё косится не то с презрением, не то с любопытством, но по итогу не делает и шагу. Зато подходит Джелес. В его груди тревожно бьется сердце, и он сглатывает. У женщины вьющиеся волосы и бледное лицо. Он садится перед ней на корточки и, когда женщина приходит в себя, то смотрит на него почти с ужасом. А Джелес вдруг улыбается, сам того не ожидая, и надломленно роняет:       — Я вернулся, мама.       Дерзость почему-то расценивает эту удачу как плохой знак, и поэтому хмуро молчит, пока Джелес рассказывает матери, как его выкрали и как он бежал из плена вместе с Краст. Она в целом смурная и почти все время смотрит в окно. Но когда мать, почти сошедшая с ума от радости, предлагает ей поехать вместе с ними домой, Краст соглашается. Хотя говорить больше не начинает.       Джелес не верит, что ему в кой-то веке повезло. Он смотрит на мать, такую красивую, высокую, и не может осознать, что оба его родителя живы. Что отец ждёт их там, в другом городе, в том же самом доме, и что он его скоро увидит. Мама беспрерывно касается его то здесь, то там, и почему-то это заставляет Джелеса оттаять. Он словно забывает всю обиду и боль, причиненную лабораторией (о которой он, конечно, никогда не расскажет родителям), и позволяет себе раствориться в ласке мамы.       Они садятся на поезд, и Джелес впервые заговаривает с Краст за два дня.       — Что с тобой? — мать отошла, и к Ревности быстро возвращается насмешливость.       — А что со мной, — бесцветно замечает сестра, глядя в окно. За стеклом мелькают деревья и столбы.       — Ты выглядишь так, словно мы едем обратно в лабораторию.       Краст хмыкает.       — Лабораторию? Разве не плен, как ты изволил объяснить своей матери? — в её голосе неприкрытый яд, и Ревность вскипает.       — Предлагаешь рассказать, как сперва кромсали нас, а потом мы? — Краст переводит взгляд, и в нём стоит презрение.       — Можешь говорить что хочешь про себя, я не буду рушить твою легенду. Но жертвой я выставлять себя не собираюсь.       Джелес фыркает.       — Проснулась совесть? Где она была раньше, когда ты калечила образцы?       — Именно потому что я их калечила, я не хочу это отрицать и забывать.       Ревность зло на неё зыркает, но тут возвращается мать, и их перепалка заканчивается.       «Ничего, потом поговорим», — мстительно думает Джелес, хотя в сердце что-то странно щемит.       Возможно, Краст в чём-то была права.       Потому что с возвращением к прежней жизни, с обретением старого дома, из которого его вырвали много лет назад, Джелесу вдруг становится тесно.       «Это просто с непривычки», — говорит он себе и постепенно в самом деле всё больше обживается в собственной комнате. Оказывается, для родителей он просто пропал без вести, и они ничего не тронули здесь, хотя уже и не надеясь увидеть снова.       Ревность смотрит на фортепиано, на котором когда-то играл вслепую, на ряды книг со шрифтом Брайля, на игрушки, которые помнил лишь пальцами, и постепенно убирает их подальше, заменяя чем-то новым.       Он позволяет себе расслабиться в родном доме, и только Краст, подобранная и молчаливая, не вписывается в этот интерьер. Тем не менее Ревность рад, что она рядом. Хотя он ей никогда об этом и не скажет.       Краст очень легко вливается в семью Ревности: родители, и без того опьяненные счастьем, рады подруге их сына, как собственной дочери. Дерзость, на удивление, не чурается этого и пытается помочь в меру своих сил. Например, она с легкостью помогает перетаскивать мебель, когда они затевают ремонт, и родители Ревности смотрят на её силищу круглыми глазами и по началу даже запрещают «носить такие тяжести девушке», но потом, увидев однажды, как непринужденно Краст приподняла шкаф, доставая укатившийся ключ, смиряются.       Дерзость постепенно оттаивает, и иногда они вместе болтают до самой ночи, как и раньше. Они говорят о разном, но каждый раз все неизменно возвращается к лаборатории. Ревности это кажется смешным, но он ничего не может с собой поделать. Только окунувшись в обычную, нормальную жизнь, он начинает понимать, сколько злобы в нём было до этого момента, и слова Краст начинают обретать всё больше смысла.       Однажды их соседка заболевает, и Краст с Джелесом по очереди дежурят у её кровати, а иногда и вместе. Когда приходит доктор, Дерзость застывает. Ревность касается её плеча, пытаясь привлечь внимание, но доктор замечает это и, едва его глаза падают на Дерзость, тоже цепенеет. Они молча смотрят друг на друга, пока Ревность ощущает себя третьим лишним.       — …вы случайно…       — …вы никогда…       Они говорят одновременно, оба неловко замолкают. Губы Краст дрожат, но она все же складывает их в улыбку.       — …вы никогда не были детским врачом? — тихо спрашивает она.       Оказывается, это доктор, который когда-то постоянно лечил Краст. Ревность скептически относится к тому, что тот узнал Дерзость спустя столько лет (ведь она, в отличие от самого Джелеса, оказалась в лаборатории намного раньше), но для самой Краст это словно второе пришествие. В её глаза возвращается блеск, и, полная чуть безумного энтузиазма, она нанимается в помощники в больницу, где работает этот врач. Ревность смотрит на это с почти отвисшей челюстью, но ещё больше его повергает в шок, когда однажды Краст говорит, что собирается поступить в училище на медсестру.       — Очнись, где медицина и где ты? — говорит он ей, но Дерзость лишь дергает плечом, как непокорная лошадь. — Да что с тобой! Ты как с ума сошла с этим докторишкой!       Глаза Краст темнеют.       — В отличие от нас, этот «докторишка» делает что-то полезное. Он помогает людям, спасает их.       А Ревности вскипает уже забытая желчь.       — Это уже все поняли! Вон как тебя осчастливил! — он рассыпается ледяным смехом. — Еще когда ты первый раз задержалась там «на дежурстве»!       Дерзость оказывается перед ним в один шаг, и её руки, снова крепкие, полные сил, впиваются в загривок Ревности. Джелес ждёт удара, однако Краст кривится: зло, но не безумно — она контролирует свои действия. Её раскосые глаза долго вглядываются в лицо Ревности, пока наконец она не улыбается.       — Ты всё ещё не понимаешь, — в чужом голосе усталая насмешка, и костлявая ладонь исчезает с загривка.       Краст уходит, не прощаясь, и Ревность в полной мере ощущает себя одним в целом мире.       Идут месяца. Джелес привыкает к спокойной, размеренной жизни, хотя в груди периодически свербит, а по вечерам накатывает тоска. Он пытается себя чем-то занять, но оно идёт словно неохотно, хотя и неплохо. Родители поддерживают любое его начинание и уже не говорят о том, чтобы заявить о его похищении в прошлом — теперь им просто достаточно того, что наконец-то они вместе.       Близится Рождество. Учащаяся в городе, Краст всё же приезжает к ним в гости. Они встречаются впервые с того дня, и, увидев наконец Дерзость в своём доме, Ревность понимает, как, оказывается, скучал. Сестра стала спокойнее и уравновешеннее — в её лице уже нет того нервного напряжения, и в целом она выглядит более умиротворенной. Они крепко обнимаются и проводят теплый семейный ужин. Родители расспрашивают Краст об училище и работе, и та с тихой, затаенной гордостью в голосе рассказывает, как ухаживает за больными и как ездит с доктором на вызовы. Глядя на такую счастливую неё, Ревность чувствует странный укол зависти, но держит это при себе, не желая портить никому настроение.       — Я, наверное, тоже пойду учиться, — говорит Джелес потом, когда они сидят уже вдвоем в его комнате. Семейный ужин окончен, и родители пошли к соседке. В доме тепло, тихо и темно.       — Поздравляю, — роняет Краст, глядя с полуулыбкой. В полумраке её лицо кажется высеченным из камня, как у статуи: такое же острое и ровное. — На кого?       — Не знаю. Ещё не решил.       Они оба молчат, но почему-то кажется, что думают об одном и том же. В груди все странно пережимает тоска, и Ревность снова вспоминает лабораторию. Кем бы он сейчас был, если бы не оказался когда-то там? Возможно, известным музыкантом? Ему ведь раньше нравилось играть на фортепиано.       — Знаешь… — начинает Краст, смотря в окно. — В тот день, когда я пришла благодарить Стального, я услышала его разговор. С Энви. Они обсуждали алхимию и даже над чем-то смеялись. Энви смеялся. Не как над нами, с издёвкой. Он смеялся искренне. Я всё стояла под дверью и не могла сделать шаг. Это чудовище, которое изгалялось над нами и мучило, теперь счастливо воркует с кем-то! Ненависть сдохла, лаборатория рухнула, Данте скормлена, а он — веселится!.. Я поняла, что не могу зайти и увидеть его ещё раз. Его счастливого. В то время как наша жизнь искорежена им же. И я просто ушла.       Она помолчала, а потом продолжила, грустно усмехаясь себе под нос:       — Я всё думала об этом с того самого дня… О том, что эта тварь в итоге стала счастлива, хотя я благодаря ему и всем тем, кому он помогал, забыла о собственной жизни о себе. Это так… несправедливо? — она хмыкнула. — Глупо говорить это, ведь мы сами видели, сколько людей гибло в лаборатории несправедливо и просто так. Но все же… — Ревность опустил глаза. Отчего-то именно сейчас ему стало пусто и словно горько.       — И знаешь… я поняла, что единственный шанс отомстить ему хоть как-то — это стать счастливой самой. Доказать и ему, и всем, кто думал, что мы только орудие и бездушные машины — доказать, что мы что-то большее. Что мы смогли остаться людьми.       Ревность задумчиво молчит.       — А что для тебя значит «быть человеком»? — Краст отводит взгляд за окно и откидывает голову на изголовье кровати. Её лицо пересекает слабая улыбка, как если бы увидела что-то веселое на улице.       — Наверное, делать что-то не только для себя. Помогать другим, — она делает паузу. — Помнишь, как уважали все Отчаяние? Я всё не могла этого понять. Но сейчас думаю, что это было как раз потому, что он, в отличие от нас с тобой, никогда не был зверем.       — Ты хочешь, чтобы тебя уважали? — улыбка исчезает с лица Краст. В её лице мелькает горечь.       — Хочу, чтобы когда я умерла, обо мне могли вспомнить что-то большее, чем разрушения.       Глаза Ревности расширяются, и ему хочется рассмеяться над лиричностью сестры, но вместо этого он лишь чуть улыбается и молчит.       А через полгода поступает в музыкальную академию.