Нет книги без читателя

Прошла пара часов, потом еще пара. Ничего не происходило. Я понял, что бабушка Вероники добилась своего и можно вздохнуть спокойно. Весело насвистывая, иду навестить Гвен. Та занята: управляется с тестом. - Ну как тебе Вероника? - небрежно спрашиваю я. - Кто? А, читательница. Не знаю, я старалась по минимуму соприкасаться с ней. Не видишь, дел по горло. Некогда копаться в мыслях человека. С тобой болтать тоже некогда, позже встретимся, - махнула она рукой, выпроваживая меня. Послушно выхожу из дома: уж если Гвен засучила рукава, никакая сила ее не отвлечет. Пора бы и мне заняться чем-то полезным. Но придумать, чем именно, не успеваю: именно в этот момент книгу снова открывают. Тихо чертыхаюсь и решаю, что в этот раз буду брать пример с Гвен: касаться сознания читательницы как можно более поверхностно. Может, даже получится натаскать воды из колодца до следующего моего появления по сюжету. Не тут-то было. Ее впечатления от прочитанного эхом отдавались у меня в голове, то почти затихая, то обрушиваясь со всей силы. Удивление, недовольство, веселье, напряженное ожидание - дразнили меня, заставляя мучительно гадать, что же их вызвало, так что я забывал смотреть, куда иду. Невнятные знакомые голоса непрерывно шептали обрывки знакомых фраз, так что я не слышал шума ветра и чириканья птиц. Самые яркие, запомнившиеся ей образы вспыхивали перед глазами, впечатывались в мою память, так что я чувствовал головокружение. Да что же это?! Как Гвен удается сосредоточиться? Как она выдерживает? Искушение вернуться к ней и вытрясти секретный способ велико, но моя гордость задета. Чтобы я, и не мог справиться сам? Скрипя зубами, пошатываясь, иду за ведрами домой. Медленно, контролируя каждый шаг, топаю к колодцу. Осторожно набираю воду. Тяжесть в руках придает мне уверенности, и обратно добираюсь, ничего не уронив и не разлив. Стою, прислонившись к забору, и дышу, как загнанная лошадь. Раньше такого не было, однозначно не было. Я переборщил вчера? Кажется, еще сто раз придется пожалеть, что так сильно смешал свое "я" с ее.

***

Несколько дней подряд Вероника читает урывками, по главе-другой. Я креплюсь, как могу. Гвен уже знает о моей маленькой проблеме. Но от ее сочувствующих взглядов ничуть не легче, тем более она явно веселится. Конечно, очень весело наблюдать, как у меня вдруг резко зеленеет лицо и я с отсутствующим взглядом начинаю описывать круги по комнате. Или застываю с поднятой ко рту ложкой и так и сижу, пока кто-нибудь не хлопнет меня по плечу. Или во время разговора с заказчиком меха начинаю клятвенно заверять его в своей любви (чтоб вас, Альфред с Эльвирой!). - Ничего, от этого не умирают, - единственные слова утешения, которыми удостоила меня Гвен. Она, как всегда, права. Мы живем, пока существует книга. Да, герой может умереть по сюжету, но стоит следующему читателю взяться за чтение, как тот самый герой снова жив. Чтобы снова умереть, разумеется. Еще одна жестокость нашего существования. С другой стороны, те, кому повезло больше, появляются на страницах только молодыми - они молоды вечно. Те же, кто стареет и набирается опыта по мере развертывания повествования, уже в молодости обладают мудростью стариков. Потому что каждый персонаж знает свою судьбу, до мелочей знает, что с ним случится. Я спросил у отца, бывало ли прежде так, чтобы персонаж не мог избавиться от присутствия читателя. Тот почему-то грустно посмотрел на меня: - Нет, - ответил он, потом погладил темную бороду и неохотно продолжил, тяжело роняя слова, - но есть одно старое предостережение... "Из борьбы фантазии и реальности победительницей всегда выходит последняя". Мы с тобой - всего лишь чья-то фантазия, сынок. К чему отец упомянул об этом? Он советует мне подчиниться? Говорит, что моя борьба бессмысленна? Я не понимаю его. Предостережение даже на предостережение не похоже. Ладно, попробую уступить напору, хуже уже вряд ли будет. Осталось дождаться следующего чтения Вероники. Думаю об этом уже без отвращения: те немногие эпизоды, где я появляюсь, как ни странно, переносить стало проще. Во время них отпадает необходимость сопротивляться. Я как бы вижу и слышу себя со стороны, с ее точки зрения. Это хотя бы лучше, чем светопреставление в голове. Наконец ощущаю нетерпение Вероники, с каким она всегда открывает роман. Позволяю себе раствориться... Спустя то ли полчаса, то ли полвека возвращаюсь на землю. Теперь я знаю ее подноготную. И я зол. Эта девчонка! Совершеннолетие... Девушка на выданье. И она, оказывается, только и делает, что читает "о большой и чистой любви до гроба". Вместо того, чтобы познакомиться уже с настоящими, живыми парнями. Да будь я на ее месте!.. Я обречен быть одиноким просто потому, что писатель не предусмотрел для меня даже потенциальной возлюбленной, не написал о том, что я хотя бы безответно влюблен. Даже намека нет, ни строчечки. А она запросто отказывается от возможности, за которую я бы никакого богатства не пожалел. Если на то пошло, у меня и дня рождения нормального не может быть: как появляюсь на страницах двадцатилетним, так и остаюсь до конца. Зависть душит меня, не дает дышать. Проходит бессонная ночь, утром отправляюсь на охоту. С трудом сдерживаюсь, чтобы не поломать ненароком лук. Потом опять "задушевный" разговор с Гвен: - Почему? Почему она читает любовные романы? Раз так хочется любви, пусть ищет. - Ты неисправимый романтик. Может, она просто страшная, как смертный грех. Да и вообще не понимаешь ты женское сердце. Я бы тоже не отказалась почитать, все равно в округе ни одного достойного парня. - Включая меня? - обиделся я. Гвен окинула меня оценивающим взглядом, хитро прищурилась и сказала: - Подрастешь - посмотрим. У меня принцип: парень должен быть не ниже меня. - Ты же знаешь, никто из нас уже не вырастет. А ниже я всего на пару сантиметров, незаметно. Гвен только фыркнула: - Рональд, неужели ты правда думаешь, что дело в росте? Просто я не могу представить тебя кем-то, кроме друга. Как и ты меня. Угомонись и наслаждайся жизнью. В итоге я решил выудить из памяти Вероники ее отражение в зеркале. Если правда некрасива, то ее поведение объяснимо. Жалость поможет избавиться от зависти.

***

О том, что будет в противном случае, я, к сожалению, не подумал. Поэтому, с большим трудом сумев переключиться с сюжета (надо же, как увлеклась) на образ в зеркале, теперь не могу оторваться. Волнистые белокурые волосы до плеч, тонкие черты лица. Серьезный взгляд серых глаз. Точеная шея. Не знаю, радоваться или огорчаться, что рама зеркала скрывает остальное тело. Я болван, что любуюсь ей. Но долг зовет: время снова появиться в главе. Очнувшись в своем теле, очумело хлопаю глазами. Окружающие смотрят на меня со смесью любопытства и жалости. За что боролся, на то и напоролся. Хотелось пожалеть Веронику? Получай. - Если пришел в чувство, перестань смущать присутствующих и встань на свое место, - донесся низкий голос из-за спины. Альфред. Его холодные инструкции куда хуже дружеских подколов Гвен. Примирительно поднимаю руки и, все так же не оборачиваясь, отхожу в сторону: - Конечно-конечно, сэр Альфред. Простите мне мою слабость. Но читательница попалась прехорошенькая, а у меня, в отличие от Вас, нет дамы сердца, - жалобно протягиваю я. Реакция Альфреда предсказуема: спиной чувствую его презрительный взгляд. - Тебе отлично удается выставлять себя на посмешище, - холодно бросает он, направляясь к уже оседланной лошади. Пожалуй, здесь я с ним соглашусь. С неделю слоняюсь, как юродивый, уже пальцами показывают. И черт с ним. Сам больше не понимаю, чего хочу и что чувствую.