Нет книги без читателя

Уже две недели Вероника не брала роман в руки. И у меня, к моему стыду и вящей досаде, началась самая настоящая ломка. Это хуже, чем когда я пытался удерживать себя в своей реальности. Нет, я не шатаюсь праздно по деревне, жизнь почти вернулась в нормальное русло и мне удается очень хорошо скрывать свое состояние. Альфред и тот перестал отпускать резкие замечания, а Эльвира - высокомерно кривить губы при встрече. Но внутри непонятная пустота, смутное чувство голода - постоянное напоминание о том, что мне не хватает читательского присутствия. Я стал молчалив - боюсь ляпнуть что-нибудь и выдать себя. Всё время хочется куда-то бежать, далеко-далеко. Мне как никогда тесно в мире книги - именно теперь, когда я лишен возможности хотя бы глазами другого видеть настоящий мир. Ну, пусть не мир, а всего одну квартиру, ибо Вероника ни разу не вынесла книгу за пределы своего дома. Если задуматься, вполне объяснимо, почему глазами читателей до Вероники видеть ничего не хотелось. В их внутренний мир я не проникал так глубоко: не было там тепла, не было полета фантазии. Равнодушно листая страницы, чтобы убить время, ни один из них не удосужился прибавить хоть что-то от себя к труду писателя. Ни один не увлекся по-настоящему, не загорелся. Поэтому и мне было скучно. Есть и еще кое-что: только недавно я осознал, что Вероника не пыталась представить себя в паре со мной, или с Альфредом на месте Эльвиры, или еще с кем-то. Вот уж точно новый опыт. Меня это даже немного задело: из всех девушек именно для здравомыслящей, благонравной Вероники я недостаточно привлекателен? Тем не менее Альфредом она восхищалась, искренне желая им с Эльвирой счастья. ...Следующее чтение застало меня за обедом с семьей. Не успев подумать, что делаю, я вскочил с места, едва не перевернув тарелку и с грохотом отодвинув стул. Родители и брат воззрились на меня в полном недоумении. Еще бы, давно я их не радовал своими сумасбродствами, да к тому же они не хуже меня знают, что сейчас не моя очередь появиться в повествовании. Сконфуженный, я сел обратно. Еле дождавшись окончания трапезы, взбежал по лестнице в свою комнату. Наконец-то! - единственная мысль бьется в голове - наконец-то! Я снова чувствую себя живым, слышу, как бьется ее сердце - часто-часто... А? Сосредоточиваюсь на том, что она читает. Ну да, сцена, в которой Альфред спасает Эльвиру от разбойников. Не один, конечно, но он все равно выделяется храбростью и умением обращаться с оружием среди своих благородных друзей. Взгляд Эльвиры прикован к нему. Взгляд Вероники - тоже. Знала бы она, в какое унылое подобие себя превращается этот блистательный рыцарь, когда она не следит за его подвигами! Видела бы его тяжелую походку, потухшие глаза, слышала бы сухой безразличный голос! Главным героям можно только посочувствовать: самые продуманные, самые деятельные... самые несвободные. Но сейчас я не могу найти в себе ни капли сочувствия. Будто снова слышу слова Гвен: "Твои достоинства всегда в тени..." Вероника между тем растроганно улыбается, наблюдая, как Эльвира в знак благодарности приглашает рыцаря воспользоваться ее гостеприимством. Хочу увидеть эту улыбку. Хочу, чтобы хоть раз она улыбнулась, читая обо мне. Странные желания. Сегодня Вероника читает дольше обычного. В ее мире опять вечер. Вот уже половина книги позади. Я снова появляюсь в главе вместе с Альфредом. Но она торопится прочитать строчки обо мне, задерживаясь на тех, что относятся к Альфреду. А ведь это сцена охоты. Единственное, в чем я его бесспорно превосхожу. И Вероника даже теперь не обратит на меня внимания? Если не теперь, значит, никогда. И я решаюсь на неслыханное - пойти наперекор авторской воле. По сюжету мы с Альфредом не соревнуемся. Чем больше дичи, тем лучше для всех, и мы молча крадемся по лесу. Автор задумал всю эту охоту, только чтобы показать, что рыцарь не теряется в невыгодном положении. Он привык к конной охоте с собаками, а сейчас вынужден пешим идти бок о бок со мной. И все равно умудрится подстрелить оленя. Если я не помешаю. Пытаюсь скрыть ухмылку. Спустя несколько часов безуспешных поисков и неудачных выстрелов мы нападаем на свежий след оленя. Вскоре видим его, Альфред поднимает лук. Слишком медленно. Прежде чем он успевает прицелиться, я уже спускаю тетиву. Не успеваю насладиться выражением его лица, не успеваю понять, как всё произошло для Вероники - тело каменеет от дикой боли. Не могу упасть - слова держат крепко. Альфред устремляется за раненым оленем, я за ним. Легкие не могут набрать воздуха, голова раскалывается, провинившиеся руки горят, но ноги несут вперед. Наказание за своеволие последовало без промедления. Сквозь боль понимаю, что Вероника не заметила ничего необычного. Каждая прочитанная ею буква на своем месте, замысел автора ничто не разрушит. Чуть живой подбегаю к Альфреду, который торжествующе заносит нож над оленем. На секунду он ловит мой взгляд и перерезает оленю глотку. Злорадства в его глазах Вероника тоже не заметила. Я побежден, уничтожен. А ему снова в награду ее восхищение. Он так ловок, его выстрел попал в цель. Даже Рон отзывается о нем с одобрением. И я покорно отзываюсь. С должным одобрением. Боль не отпускает до тех пор, пока действие романа не переносится в другое место. Как только чувствую, что внимание Вероники переключилось на других персонажей, тут же проваливаюсь в темноту.

***

Очнувшись, вижу над собой обеспокоенные лица матери и Гвен. - Не пугай нас так, Рон. Ты лежал без сознания у дома мясника. Хорошо, что ему зачем-то понадобилось выйти и он тебя заметил. Он сказал, что вы пришли к нему вдвоем с Альфредом и вдвоем уходили. Что случилось? Альфред, подонок. Оставил меня лежать на улице? А как же его хваленый кодекс чести? - Я сделал глупость и поплатился. Не волнуйтесь, ничего серьезного. Выстрелил на охоте вместо Альфреда, вот и все. - Что сделал? - ахнула Гвен. - Отец тебя в детстве мало ремнем учил, - всплеснула руками мать. - Как ты до этого додумался? Смотрю в потолок, не отвечая. Мать уходит, в сердцах хлопая дверью. Гвен подсаживается поближе и говорит: - Ну? Мне-то можешь рассказать. - Нечего рассказывать. Повел себя, как ребенок. Хотел проверить, что случится. А случилось только то, что меня как будто избили, потом облили ледяной водой, а потом придавили огромным камнем. - Но ты никогда раньше не пытался "проверить". Я думала, я одна хочу что-то изменить. - Всё из-за нее. Эта читательница не выходит у меня из головы. Не знаю, почему ее мнение для меня важно, но мне захотелось выйти из тени. Захотелось, чтобы она обратила внимание на меня, а не Альфреда, для разнообразия. Глаза Гвен округлились. Она хищно улыбнулась и сказала: - Попался. - Что? - Ты попал, вот что. Влюбился ты, дурень. Да еще в кого - в читательницу! Глаза Гвен возбужденно блестели, и она только что не подпрыгивала на месте от восторга. - Ты бредишь. Это в любом случае невозможно, а если бы и было возможно, я бы точно заметил. - Откуда тебе знать, что замечать? Ты не знаешь, что такое влюбляться. - Зато ты знаешь, как я погляжу. Не приходило на ум, что меня может мучить честолюбие? Попросту надоело быть второстепенным. - Нет, врешь, - весело возразила Гвен, - ты всегда говорил, что лучше свобода, чем внимание читателя. Что ни за что не согласился бы стать марионеткой и потерять вкус к жизни. - Как видишь, оказалось, что свободы у нас не намного больше, чем у главных героев, - я отпираюсь, как могу. - И все же больше. Не надо про честолюбие, оно тебе не свойственно. Признай уже. Ты никогда раньше не вел себя так странно, все заметили. Ты мне все уши прожужжал про эту Веронику. Разве? Когда успел? - Это настоящая одержимость, когда ты так отчаянно ищешь встречи с ней. Думаешь, последние две недели ты меня дурачил? Может, другие поверили твоему притворству, но не я. У тебя привычка ерошить волосы, когда тебя гложет нетерпение. Сказать, сколько раз на день ты их ерошил при мне? А мы ведь вместе не целый день. Я пришибленно молчу. Возможно ли, что я правда влюбился? Я и "видел"-то Веронику всего один раз, в зеркале в ее памяти. Ни разу не говорил с ней. Ей безразлично мое существование. Мы никогда не встретимся, как нормальные люди. Она не знает настоящего меня, только персонажа, который ее не впечатляет. Гвен склонила голову набок и спросила: - Что делать будешь? - Не знаю. Что бы ты делала на моем месте? - Я не на твоем месте, - показала язык Гвен. - Если начистоту, то тоже не знаю. - Зачем тогда вообще было открывать мне глаза? Это жестоко. - Ты так и так мучился. Теперь хоть знаешь причину. Действуй, я буду держать за тебя кулачки. Главное - не сдавайся, - посерьезнела она, пытаясь взглядом внушить мне уверенность. Я обреченно закрыл глаза.

***

Главы проносятся стремительно: Вероника читает взахлеб. Скоро роман закончится, и мое время подходит к концу, а я так и не нашел выход из своего тупика. Я перепробовал всё, что можно. Не раз и не два опять поступал не по сюжету, несмотря на страшные приступы боли. Пытался говорить другие реплики вместо написанных. Пытался докричаться до Вероники, попадая в ее сознание. Пытался из ее внутреннего мира перейти во внешний, обрести материальность. Пытался управлять ее телом, чтобы она заподозрила неладное. Пытался, пытался, пытался... Мои попытки не остались незамеченными - остальными персонажами. Кто-то мне сочувствует, кто-то боится последствий моих стараний. А я боюсь, что не успею. Так и не успею сказать ей, что чувствую, и попросить хоть изредка открывать роман. Пусть даже не перечитывать, но хотя бы скользнуть взглядом по нескольким строчкам. В который раз она читает перед сном. Я думаю о ней, представляю ее образ, представляю себя рядом. Воображаю, что я очень важен для сюжета, что обо мне нельзя не думать. Мечтаю, как я спасаю ее от разбойников. И так по кругу. Снова и снова, пока она не начинает путаться в том, что читает. Неужели наконец какой-то отклик? Она засыпает с книгой в руках. С упавшим сердцем жду, когда меня привычно выкинет из ее сознания. Но что это? В ее воображении я вижу себя самого. И Гвен, и Альфреда с Эльвирой. Ей снится сон о нас. И в том числе обо мне. Эту возможность я точно не упущу. Теперь я смогу высказаться. Запомнит ли она этот сон? Очень на это надеюсь.