Нет книги без читателя

Разбудил меня испуганный протяжный возглас. Этот тихий старческий голос не узнать невозможно, и я, еще толком не разлепив глаза, рывком поднялся на своей импровизированной постели на полу. Так и есть, надо мной стоит Дарья Федоровна, бабушка Вероники. В голове разом проносится вихрь глупых оправданий, а она стоит и смотрит на меня по-детски удивленно, прикрыв рот морщинистой рукой. Невольно перевожу взгляд на Веронику. Она мирно спит, закутавшись в одеяло — ночь была холодной. Дарья Федоровна, чье имя мне давно известно из мыслей Вероники, тоже смотрит на внучку, и, кажется, увиденное ее немного успокаивает. С укором оглядев меня с ног до головы, она величественно взмахивает рукой в сторону двери. Молча повинуюсь жесту, бабушка следует за мной. В коридоре останавливаюсь перед выходом из квартиры, но Дарья Федоровна подталкивает меня в сторону кухни, и там мы оказываемся лицом к лицу. Убеленная сединами женщина сохранила удивительную для своего возраста осанку и изящество, ее совсем не портит старость. Но вряд ли комплимент с моей стороны сейчас уместен. Она какое-то время молчит, обиженно поджав губы, а потом задает вполне закономерные вопросы, на которые я не успел придумать ответа: — Кто же вы такой, молодой человек? И как оказались в комнате моей внучки? Да еще ночью? — …Простите, что до сих пор не представился вам, Дарья Федоровна. Я парень Вероники. Не подумайте плохого, я всего лишь временно не могу попасть домой, а Вероника была так добра, что пустила меня переночевать… — С каждым словом бабушка мрачнеет все сильнее и недоверчиво щурится. Понятное дело, звучит неубедительно, но это почти правда. Что поделать, «здравствуйте, я пришел в гости из книги» тоже не лучшая фраза для знакомства. — Значит, у Вероники появился парень, о котором та никому ни гу-гу, и она не только привела его в дом, но и без спроса оставила на ночь в своей комнате. Я так понимаю, молодой человек? Не припомню, чтобы ее так воспитывали. Что-то вы, молодой человек, темните. Как вас зовут, кстати? — Рональд, — обреченно роняю я. Ну да, самое обычное русское имя, только отчества Иванович не хватает. Спасибо, автор хоть на русском писал, иначе еще и языковой барьер преодолевать бы пришлось. Наблюдаю за реакцией бабушки, но ее выдержка поразительна — только скрещивает руки на груди. — Не могу сказать, что мне приятно с вами познакомиться, Рональд. Подождем, пока проснется моя внучка, послушаем, что она скажет. И лучше бы ваши рассказы сошлись. — С этими словами бабушка величаво выплыла из кухни, оставив меня в одиночестве сгорать от тревоги и нетерпения. Тикают большие настенные часы. Как внимательно ни прислушиваюсь, из комнаты не доносится ни звука. Мучительно проходят десять минут, двадцать. Меряю кухню шагами. Тридцать семь минут. Тишину прерывает звук торопливых шагов, бросаюсь в коридор и на полпути сталкиваюсь с Вероникой. Ее щеки горят, и она прячет глаза, но быстро выпаливает: — Мы прощены. Бабушка не против наших отношений. Только… — запнулась Вероника, и на ее лице легко читались угрызения совести, — пришлось рассказать, что ты прототип одного вымышленного кумира женской публики и вынужден скрывать свою личность, иначе от папарацци и назойливых поклонниц не скрыться. — Теперь уже и я готов провалиться сквозь землю. — Но не волнуйся, бабушка никому не расскажет. Она очень добрая и умеет хранить тайны, вы поладите, вот увидишь. — Вероника вздохнула и уткнулась лицом мне в плечо. Обнимаю ее, говоря этим — «не вини себя». — Верно, — произносит незаметно оказавшаяся рядом Дарья Федоровна, и мы с Вероникой поспешно отступаем на шаг друг от друга. — Я не болтунья. Надеюсь, первое впечатление было ошибочно и мы сможем подружиться, Рональд. Но совет на будущее: наведываясь сюда, уж, пожалуйста, не забывайте о моем существовании. И ты, Вероника, тоже. Почему бы почаще не собираться вместе за столом побеседовать? Как-никак, этот паренек, может, еще зятем мне будет, — тут бабушка неожиданно озорно подмигнула и с многозначительной улыбкой, не теряя достоинства, удалилась к себе в комнату. Мы же ошарашенно глядим друг на друга. Вероника краснеет пуще прежнего, а я обдумываю такое развитие событий, и оно нравится мне все больше и больше. — Эй! Убери это блаженное выражение со своего лица, — угрожающе бросает она, ретируясь в ванную, — я в универ опаздываю, пойду умоюсь. Мне тоже не помешало бы освежиться, да и одежду сменить. Но здесь у меня ничего нет, все осталось дома. Дом… С новой тревогой иду к тумбочке, на которой лежит заветная книга. Я почти забыл о том, что давно должен был вернуться. Почему этого не произошло? Никогда еще я не задерживался так надолго в действительности. Сажусь с книгой на кровать и сверлю ее взглядом. Мой мир у меня на коленях — открытый, но такой безжизненный в своей черно-белой простоте. Напрягаю волю, пытаясь втиснуть себя обратно, туда, где мне место. Так странно ощущать под пальцами шершавые страницы. Это неправильно. Я не читатель. «Но ты уже и не бесплотный плод чужого воображения», — закрадывается предательская мысль. А как же те, кто ждет меня по ту сторону? От размышлений отвлекает вернувшаяся Вероника. — Тебе показать, как ванной пользоваться? — настороженно спрашивает она. — Или сам знаешь? — Намек понятен, и я спешу ее успокоить: — Знаю, но не из твоих мыслей. Свое любопытство я утолял, когда роман только выпустили, у первых читателей. Все было в новинку, что-то казалось даже дикостью. — С улыбкой вспоминаю, какое отторжение вызвали переполненные подземные поезда, да и многое другое в городской жизни. — Если быть честным, до сих пор кажется. — Вероника уже видимо настроилась на очередной мой длинный рассказ по этому поводу, но сейчас, когда неизвестно, увижу ли я еще родной лес, нет желания обсуждать прелести жизни на природе, так что в свою очередь ретируюсь в ванную. Выхожу оттуда как раз вовремя, чтобы проводить Веронику. До вечера остаюсь один. Идут часы, и мне кажется, что я становлюсь легче, постепенно снова теряю телесность. Иллюзия? Сжимаю и разжимаю кулаки, ерошу волосы. Нет, определенно я слабо чувствую прикосновения, напряжение мышц. Неужели возвращаюсь «в норму» и жизнь на два мира удастся продлить? К концу дня я опять могу проходить сквозь стены, но не способен говорить и как могу стараюсь не дать бабушке этого заметить. Вероника приходит домой в критический момент: Дарья Федоровна заботливо спрашивает, не проголодался ли я и что приготовить на ужин, и с простыми кивками мне бы долго не продержаться. — Что ж он у тебя такой молчаливый? Как воды в рот набрал. Или предпочтения в еде тоже часть великой тайны личности? — насмешливо обращается бабушка к внучке. — Нет-нет, какая тайна, он мясные блюда любит, правда, Рон? — Усиленно киваю и улыбаюсь. Но тут происходит непредвиденное: бабушка, перед тем как уйти на кухню, одобрительно похлопывает меня по руке. На секунду обмираю — но бесплотность как рукой сняло с первым же прикосновением. Стремительно прокручиваю в голове все события с момента первого — после прикосновения Вероники — воплощения. Так вот оно что! Прикосновением люди признают, что я существую, что я такой же, как они. Так они делают меня частью своей реальности. А эта ночь — я так много касался Вероники, потому и не вернулся в книгу. Делюсь своими догадками с Вероникой, она удивлена этим открытием не меньше меня. — Но это же чудесно! Теперь ты сможешь контролировать, сколько времени захочешь провести здесь, а сколько с семьей, ведь так? — Хочется в это верить. — Помолчав, добавляю: — Ты не против, если я еще побуду с тобой сегодня? — Нисколько! — она светится от счастья, и я позволяю себе на время забыть обо всех проблемах, строя планы на будущее, на наше общее будущее, у которого появился шанс.