Любовь - эт тоже болезнь

      Дверь уже открыта, но Гинтоки все еще стоит на пороге, какой-то сосредоточенный, отстраненный — погруженный в себя, и просто смотрит в лицо Кагуры. Сейчас бы снова возмутиться, напомнить себе о разнице в возрасте между ними, но ограничений, сдерживающих его мысли, его чувства, его действия, нет. Ему не хочется сопротивляться истине, уворачиваться, притворяться. Все легко и просто — незачем усложнять и драматизировать. Незачем затягивать.       — Зачем ты здесь, Гин-тян?       Гинтоки возвращает на лицо самодовольное выражение и осторожно толкает дверь от себя, намекая, чтобы его не держали на пороге.       — Мимо проходил. Дай, думаю, забегу.       Кагура отступила от двери, давая дорогу. Она знала, что его слова неправда: от Йородзуи сюда — не по пути. Да и откуда он мог идти?       Кагура принюхалась и растерянно выпалила:       — Парфюм? Ты бал на свидании?!       Сакату убила эта пресловутая женская логика, и прежде, чем он стал бы оправдываться, девушка добавила:       — Тогда, да — по пути! — Она заметно сердилась. — Зря шел. Оставался бы, где был.       — Кагура.       — Что?! — Она насупилась, надулась, но держалась вполне незаинтересованно.       — Это все, что происходит теперь, совсем не вяжется с изначальной задумкой. На моем месте должен быть другой человек, но… Здесь я. Я. Я не могу просто отступить в сторону. Вопреки ожиданиям. Вопреки разнице в возрасте между нами. Вопреки всем «фу» на свете.       Кагура еще не обдумала услышанное, а ее сердце уже будто в комочек сжалось, и паника окатила ее леденящей волной. Она стояла неподвижно, будто статуя, ошалело уставившись на Гина, и с трудом сумела произнести:       — Что ты говоришь? Это не те слова, Гин-тян…       В ответ на недоумение, добавила:       — Ты должен был меня поругать, что не появлялась в Йородзуе несколько дней, а ты?       Он застенчиво улыбнулся, глядя на девушку. Та заметно нервничала, но в купе с сияющими глазами ее паника выглядела неоднозначно. Кагура лепетала несвязный бред о конфликте между ними на почве желания Гинтоки уволить ее и своем нежелании быть уволенной, но Гин не прислушивался. Его подзадоривала её растерянность — она не походила на себя прежнюю, чье поведение можно было предугадать. Она не владела ситуацией, не знала как поступить.       Гинтоки сделал осторожный шаг, будто боялся вспугнуть Кагуру; она машинально отступила. Он сделал второй более смелый шаг навстречу, а она, продолжая болтать, отступила вновь. Самурай сделал еще несколько шагов, будто загоняя в угол, йородзуя потеряла нить своего рассуждения, но отступила и в этот раз.       Кагура неожиданно, но вполне предсказуемо, наткнулась на стену позади. Внезапно стало не по себе — он оказался буквально в шаге от нее, и чуть наклонился. Стоило подумать о побеге, как обе мужские руки, расположились с двух сторон от нее, упираясь в стену.       — Ты слишком близко, — заметила ему девушка, и ее голос сквозил холодностью, а взгляд, этот сияющий взгляд, потемнел на миг.       — Тебя это напрягает? — Гинтоки перешел на полушепот; его глаза горели задором. Ему очевидно нравился такой поворот событий, напоминавший игру.       — Да. — Она усилием подняла свои потяжелевшие руки и опустила их на его грудь. Кагура хотела оттолкнуть, и думала, что сможет, но стоило ей прикоснуться к нему, как и он обхватил ее плечи горячими широкими ладонями. Неловкость и откровенный страх от чужого прикосновения к ней в подобной обстановке, когда они в квартире вдвоём, и паппи не придет внезапно, порядком пугали ее. Кагура невольно вздрогнула и отняла свои ладони от груди Гина, словно обжегшись.       Гинтоки отпустил ее плечи так же неожиданно, как если бы ему в ладони вонзились шипы.       Она вгляделась в его самодовольное лицо, и поняла, что боится только она одна. Он, если и паниковал, то этого невооруженным глазом не заметить.       — Я не знаю, что должна делать…       — Я сам все сделаю, — перебил Гин, и не сумел сдержать нахальную, но такую соблазнительную ухмылку.       Кагура вспыхнула румянцем, но вопреки смущению отчеканила:       — Твоя самодеятельность и отклонение от авторской задумки не встретит одобрения! Ты делаешь то, что хочешь, а что делать мне? Ведь у меня теперь нет нового сценария перед глазами…       — Какой сценарий?.. — Гин вгляделся в ее глаза. — Никакого сценария нет. Есть выбор, знаешь, как в тесте — с вариантами ответов: а, б и в? Разница с тестом лишь в том, что каждый из вариантов верный, но что они в себе таят, покажет только время.       Кагура замерла, задыхаясь от необходимости сдерживать дыхание из-за накрывшей ее паники. Гинтоки соприкоснулся с ней лбами, кончиком носа задел ее нос. Губы скользнули по губам, дразня, соблазняя, но это не поцелуй, еще нет. Он коснулся ее пылающей румянцем щеки, аккуратно огладил контур лица. Его пальцы забрались в ее влажные волосы, и он смело вдохнул их запах — ощутил мягкость пряди, которую отважился поднести к своим губам. Ему чертовски нравятся эти длинные волосы — струящиеся по спине…       Кагура вжималась в стену, не зная, какой исход ее устроит. Она подумала, что в самом деле хочет его, но… Она знала, как себя вести, но не могла отважится на последний шаг, который утвердительно заявит о ее согласии.       Доверится, отдаться? Даже проговаривая про себя эти слова, по коже бегут мурашки и сердце трепещет. Его взгляд пробирает, разоблачает намерения, увлекает.       В самом деле — какой смысл отказывать своему желанию, и будь, что должно.       Гинтоки приподнял ее подбородок, приоткрыл свой рот и сам же пресек попытку поцеловать ее в миллиметрах прерывистого дыхания. Он вдруг стал думать о том, что именно хочет сделать и кого он выбрал для этого. Это же Кагура, и если он как-то её обидит, её папуля оторвет Гину голову. Буквально…       — Можно поцеловать тебя? — Просто формальность — проверка связи.       Кагуру вопрос изумил, вселив уверенность, что Гинтоки тоже не по себе.       Странно: почему ему-то не по себе?!       — К-куда?       — Куда?.. — Он опешил, пытаясь сообразить как воспринимать ее вопрос.       — На мне много мест для…       — Уу-ого, — вырвалось со вздохом изумления. — Серьезно?..       Кагура собиралась кивнуть, но не смогла: все тело будто залили цементом изнутри и он постепенно застывал, лишая возможности двигаться.       — Хочу губы, — севшим голосом произнес он, опустив дрожащие руки на плечи девушки, сжал. Он дышал шумно и часто, и даже не пытался скрывать своего волнения. Гин все еще сдерживался, чтобы не напугать, не оттолкнуть, не получить в самый ответственный момент отказа в лучшем случае, в худшем — сотрясение мозга. Дыхание опаляло, и его жар оставлял влажный след на коже.       Гин прикасается прохладными губами к губам, Кагура отвечает ему так же осторожно, и это повторяется, набирая уверенность с последующим разом. Его ладони скользят по ее рукам — по надплечьям, по запястьям, к пальцам; цепляются за талию и настойчиво разворачивают девушку лицом к стене.       Гин нетерпеливо рванул застежки на ее вороте, обнажил и сдавил белокожую шею Кагуры, чуть запрокинув ей голову. Он нежно искусал ее предплечье, до треска ниток рукава платья обнажая его для себя; прикусил мочку уха, и скользнул второй рукой под одежду в разрезе на бедре…       Кагура охнула, ощущая горячие пальцы между ног, и машинально сжала запястье Гинтоки, в попытке остановить. Однако это не помешало ему нащупать необходимый бугорок и заняться бесхитростным делом…       — Н-нет, Гин-тян! — Она не могла контролировать происходящее — в промежности было горячо, и белье пропиталось соками насквозь.       — Нет? — Он резко придавил бедрами девушку к стене, напоминая, кто главный, и крепко сдавил ее под грудью локтем. — Хочешь сказать, что сама никогда не делала подобного со своим телом? Время признаваться…       — Ум-молкни! — Кагура старалась свести ноги, но они не слушались ее, и страстное желание заволакивало ее сознание. — За-ткнись…       Она дрожала от ощущений всем телом, цеплялась за Гина, больно царапая ему предплечья, но сильно не сопротивлялась. Она откинулась на него, выдыхая со свистом, и Гинтоки почувствовал влажные волосы скользящие по его груди, где разъехалась молния на рубашке.       — Сочная девочка, — игриво улыбался Гин еще и потому что понял — он довел ее. — Наказать тебя, что ли? Пошли в комнату? Пошли.       Он обеими руками крепко сжал ее в объятиях и, приподняв от пола, потащил в спальню. Она попыталась отбрыкнуться, но в теле разлилась приятная истома и слабость.       — Прекрати, Гин-тян, — пролепетала Кагура, плохо соображая, что происходит. — Отпусти!       Он чересчур громко захлопнул дверь за ними, и бросил девушку на кровать. Кагура едва не встретилась лбом со стеной у изголовья, и прицельно швырнула в Гина подушкой, за неосторожность, конечно.       — Ты что творишь, идиот?!       Он не успел перехватить полет запущенного в него снаряда, и принял весь удар своим лицом.       — Сама просила отпустить! — Он кинул подушкой в нее, но не попал.       — Отпустить, а не швырнуть! — Она резво вскочила на колени.       — Ты не могла бы не оказывать столь сильное сопротивление! Соседи решат, что я насилую тебя, дура!       — А разве нет?! — Она сконфузилась, с прищуром уставившись на самурая. — Маньяк-извращенец!       — Так, да?.. — Гинтоки сдержанно вздохнул, но на виске уже пульсировала жилка. — Маньяк, да? Я маньяк?!       — Извращенец! — Она с гулко ухающим сердцем глянула на него в момент, когда он с показной театральностью бросил кимоно на пол. — Эй! Что ты делаешь?       Он осторожно уперся коленом в мягкое покрывало на кровати и аккуратно потянул полы рубашки, чтобы молния медленно разъехалась, обнажая его мускулистый торс. Делал он это с расчётом на собственную сексуальность, с целью соблазнить.       — Не подходи! — Она попятилась назад. — В последний раз предупреждаю: тронешь меня — втащу!       — Втащи! — Он сбросил рубашку с плеч и томно взглянул на девушку. — Потому что я тебя трону…       Без резких движений, Гинтоки попытался на четвереньках подобраться к Кагуре, но та вдруг поползла к краю кровати, чтобы слезть. Ему пришлось отбросить осторожность и, поймав ее за ноги, подтащить к себе.       — Эй! Отвали! Сказала: отвали! — Она отбрыкивалась, не оставляя попытки освободится, но он пресекал все ее пинки и замахи. — Отпусти!       — С чего это? — Он нависал над ней, в настойчивом намерении подавить сопротивление. — Только потому что ты боишься?       Боится?! Она ничего не боится, что за глупости?!       — Я расскажу все!..       — … Гин-тяну? — Он сжал её запястья. — Что? Ты всегда говоришь эту фразу…       Кагура замерла, широко раскрыв глаза. Распростертая, разгоряченная, изумленная; волосы разбросаны по покрывалу, острые колени сведены вместе.       — Да я прибью тебя, идиот! — Она стиснула зубы с досады, освободила руку и, сжав кулак, совершила выпад. Гинтоки не принял ни единой попытки заблокировать удар, да и не понадобилось это — Кагура внезапно разжала ладонь и ухватилась за его шею, чуть поддавшись навстречу. Она обняла его, иначе не могло быть. Гинтоки тоже обхватил её руками, уткнувшись в шею.       — Мне не хватает тебя, — тихо прошептал он, крепче сжимая её. — Блин, я все-таки сказал это…       Кагура улыбнулась, отстранившись; её ладони легли ему на покатые плечи.       — Несмотря на то, что я обещала тебя прибить?       — Это обещание?! — Он смотрел на нее с искренним изумлением. — Я думал, что ты угрожаешь мне!       Она насупилась, но кроме раздражения, что он так удачно ее подколол, это выражение на ее лице ничего не значило.       — На тебя мои угрозы не действуют, и ты единственный, кого меньше всех мне хочется отлупить. Я…       Что-то в ее голосе настораживало — обижается, вероятно, за его наглость?       Еще бы!       — Тыии… все равно хочешь меня отлупить, — жалкая попытка пошутить — по ней видно, что ей не смешно, и Гин тут же становится серьезней: — Извини.       Кагура села на пятки, отвела взгляд в сторону — такая красивая в своей печали. Она просто молчала, и не по тому, что размышляла — она не сомневалась в том, что хочет сказать; Кагура просто выжидала время — ту секунду, когда скажет что-то очень важное:       — Гин, я люблю тебя. — Она поймала его взгляд. — Очень, но…       Снова екнуло в груди: его имя без уважительного обращения — странно так. А признание? Он и без того знал, что любим ею…       Кагура опустила глаза, в её мимике проскользнуло раздражение:       — А знаешь, я не хочу больше ни о ком думать. — Она запустила пальцы в волосы на его затылке, и сократила расстояние между их лицами до минимума. Чужие ладони аккуратно легли на ее талию и притянули с силой. — Вообще ни о ком. Вообще не дум.!       Он сцеловал слова с её губ, помешав договорить. Впрочем, все и так понятно: есть нечто, что тревожит Кагуру, и это что-то мешает ей сделать то, что она, очевидно, хочет. Он поможет ей забыться и расслабится чтобы там ни было.       Кагура так чувственна и самозабвенна. Она не осознает насколько сейчас желанна и соблазнительна: гибкое тело, освобожденное от одежды, искрится от влаги под лунным светом, и трепещет в предвкушении. Она совсем не боится: ее поцелуи увлекают, в них ощущается нежность; прикосновения легки и целенаправленны! Так решительна в своих намерениях — наглая собственница, что невольно возникает ощущение, словно она уже прикасалась к мужчине. Гинтоки не верит, но и не отрицает: возможно, она была с кем-то до него. Эта мысль неприятна, но по факту не имеет значения. Все, что было — в прошлом. Этой ночи достаточно, чтобы она стала его.       Гин теряет голову, и алкоголь здесь не причём: её кожа, как шелк, — и он от жадности, оставляет на ней следы своих ладоней. Он выцеловывает каждый сантиметр на её теле, опускаясь все ниже. Дыхание хриплое, во рту пересохло, пульс ухает в висках сравни барабанному бою.       Кагура вдыхает, с удивлённым стоном: то, что он делает теперь, действительно, впервые! С удовольствием, настолько умело, он вылизывает её, помогает себе стимулировать клитор пальцами. Кагура кусает губы, нетерпеливо ерзает и извивается. Перед глазами все плывет, она не помнит себя от ощущений — мысли не ее словно, все на уровне инстинктов, и будь, что должно.       Гинтоки без особых усилий проталкивает пальцы в сочное лоно, и сомнений не остается — он не первый. Гин отгоняет досаду с укором, и с плотоядной ухмылкой, отбрасывает осторожность. С той минуты твердость действий, их решительность, преобладают в ведении его наступления.       Он грубо входит в нее. Она не сопротивляется: широко раскрывает объятия, цепко хватается за него, вскрикивает и замирает. Он не дает опомнится: берет в охапку и зубами вгрызается в ее шею. Боль сладка, и в ту минуту выясняется, что ее предел может быть еще выше. Они оба гонятся за полнотой чувств и ярким спектром физической боли. Это тот момент, когда кусаться и царапаться нужно, чтобы каждый знал степень полученного урона партнера…       Между ними нет и миллиметра расстояния: они одно целое, слившееся воедино. Оба влажные — кожа, соприкасаясь, прилипает; волосы мокрые на висках и затылке. Дышать трудно — стоны рвутся наружу. Тела, словно пламенем объяты: красные цветы от укусов расплываются от ореолов чувствительных сосков Кагуры; жжет и кровит след от резцов на ее шее.       Они меняют положение: Кагура сверху, но и теперь она принимающая, пассивная сторона. Гин собирает ее волосы в хвост, накручивает на ладонь, но не дергает, а обнимает, шепчет:       — Так лучше? — В голосе улыбка, и он прав — так лучше. Она выгибается под его рукой и выглядит чертовски надменной, лунный свет оттеняет ее обаятельное лицо. И Гинтоки теряется на секунду, завороженный безмолвной страстью в ее мимике.       — Лучше, — отвечает она, влажно чмокает в губы.       Все начинается сначала, и молящее выражение возникает на лице Кагуры, Гин пытается не акцентировать внимание на этом; он понимает — она поступает так намеренно. В природе женщины заложено коварство, а коварней Кагуры, Гинтоки женщины не видел…       Когда все завершится, и сознание прояснится, над ними повиснет невозможность произошедшего, и появится смущение.       — И кто мы теперь друг другу?       Кагура обернется на голос, удивится услышанному и улыбнется:       — По твоему что-то изменилось? — Она сидит в постели на пятке, по-прежнему обнаженная. Она запускает пальцы в свои волосы и, собрав хвост, какое-то время придерживает их. Ее силуэт на фоне лунного света кажется фантастическим — идеальное тело — гибкое, стройное, молодое…       Гинтоки сядет рядом, попытается поймать ее взгляд и поймает, потом ответит:       — Хочешь сказать, что это не имеет для тебя значения?       Она возьмет его за лицо кончиками пальцев, и в этот миг ее волосы стебанут ее по пояснице, рассыпавшись, скажет:       — Имеет. — Она нежно поцелует его. — Это следовало сделать намного раньше, потому что теперь ощущение, словно так и надо.       — Твои слова сквозят цинизмом, — с ухмылкой подметил Гинтоки. — Расскажи все Гину, кто причинил тебе пренебрежительное отношение к себе? Надеюсь, ты сейчас не мстила?       Кагура насупилась, но улыбка растягивала ее губы:       — Не мстила, будь уверен.       — И кто мы теперь друг другу?       — Чего ты хочешь услышать? — Она оценивающе оглядела его. — Я не состою ни с кем в отношениях — мстить мне не за что и не кому. Все, что было до, то прошло. Я не вижу смысла для тревог. Я не стану тебя ограничивать этой близостью между нами — живи, как жил.       — Ты разбиваешь мне сердце, — протянул с обидой Гин. — Может, я хотел ограничиться близостью с тобой?       Кагура хмыкнула, смутившись, но умело сохранила отстраненность.       Гинтоки придвинулся ближе, коснулся пальцем ее соска и, встретившись взглядами, осторожно приложил ладонь к ее груди. Кагура замерла, затаив дыхание.       — В чем дело? — Он скользит пальцами по талии девушки, вниз к ее бедрам, чтобы пристроить пальцы между ее ног. Гин видит, как она напряжена, но намерение не оставляет и, дразня, окунает указательный палец в сочащееся лоно. Она прерывисто дышит, и он, скользнув щекой по лицу, находит ее ухо губами: — Имел бы тебя сутками.       — Отвалится сосиска, — строго пресекает Кагура, но взгляд сияет. Она вдруг начинает хохотать, словно сумасшедшая.       — Не отвалится, — с обидой утверждает Гин, без проблем завалив девушку на кровать. — Ржавчину мы уже сбили, по резьбе вполне подходит.       — Молчи, — умоляет та, в попытке закрыть ему рот ладонью.       Какое-то время они просто лежат, рассматривая друг друга.       — Лысый сказал, что отношения начинаются с секса: как думаешь, наши отношения начались или.?       — Иногда им они и завершаются, — задумчиво подметила Кагура, обняв Гина за шею. — Впрочем, ты прав, паппи женился потому что мама забеременела. Мамми говорила, не так прямолинейно, конечно, но смысл был таковым.       — То есть?..       — Наши отношения начались в тот момент, когда ты допустил мысль обо мне, как о своей женщине. — Она улыбнулась. — Я же всегда видела в тебе своего мужчину… Потом я зачем-то стала беспокоится о других, и угодила в неприятности в попытке забыть тебя.       Ты не заметил, Гин, что у нас уже устоявшийся быт, повседневные дела и все общее?.. Разве что, мы не проводили ночи вместе.       — Я говорил, что шило мне нужнее свайки. — Он пристроил ладонь на шее Кагуры, огладил ее. — Тебя не парит разница в возрасте?       — Не парит. Кирара старше Шинпачи на два года, но…       Они обменялись многозначительными взглядами с прищуром, поухмылялись.       — Две камеры хранения, — прокомментировал Гинтоки, бессильно хмыкнув.       — Ага, но они справятся, — подытожила Кагура. — Возможность обрести счастье есть всегда… Гин?       Гинтоки мычит в ответ и закидывает ногу на бедро Кагуры. Это веселит обоих.       — Гин?..       — Что? — Он сгребает ее в объятия, целует в плечо.       — Ты ведь понял, да?.. Ты?       Самурай сразу осознает к чему клонит йородзуя, а потому крепче сжимает ее руками, пристроив подбородок на макушке. Так уютно, так надежно, и пусть она поймет, что ему похер на утраченное до него целомудрие.       — Забей, все совершают ошибки.       Кагура не видит его лица, но все равно поднимает взгляд кверху, и молчит. Сказать, что ее тупо развели на слабо? Нет, она не скажет. Впрочем, прошлое не имеет теперь значения. Потому что вопреки унизительности ситуации, она вышла из нее с высоко поднятой головой, победив.       — Кстати, я то же.       — То же?       — Да.       — Да?.. — Она шлепнула его по ягодице, насупившись. — То же, что?       — Люблю тебя! Дура...