Пока ты учил меня улыбаться.

В два часа дня я был дома. Мокрый, уставший, радостный от того, что на улице сумасшедший ливень, я ввалился за порог и, кинув рюкзак на пол, стал раздеваться. Никогда еще не чувствовал себя таким свежим. Расшнуровываю ботинки, кидаю их в угол около входной двери, мотаю головой, что бы капли дождя, намочившие ее, разлетелись. Тут чувствую резкую боль. Хватаюсь рукой за лоб. Сползаю по стене на пол. Опрокидываю голову, тяжело дышу. Потом все же поднимаю, вытягиваю перед собой руки, смотрю. Они трясутся. Я не знаю, почему это происходит. Это то, о чем говорил Фрэнк. Что это? Что это такое, черт возьми? Тут чувствую, что мне уже совсем не до этого. Хочу спать. В глазах темнеет. Просыпаюсь в прихожей. Спать больше не хочется, но сонливость осталась. Какой-то дурацкий сон. Я поднялся на ноги и пошел на кухню. За окном потемнело, дождь все еще не прекращался. Я снова почувствовал уют. Я поставил варить какао и достал из буфета коробку с печеньем. Кажется, я кое-что упустил, когда рассказывал про себя. Я жутчайший сладкоешка. Дом наполнился запахом шоколада – какао сварилось. Я решил, что нужно еще сходить в душ. После такой прогулки под дожем хочется согреться в теплой воде. Хотя, я всегда моюсь только в теплой, практически в горячей. Когда я вышел, я надел домашнюю футболку и штаны, потом забрал еду с кухни и стал подниматься наверх. Сегодня, между прочим, пятница, поэтому я могу вообще не ложиться спать. Обычно в выходные сижу дома, смотрю фильмы и читаю книги. Либо, если погода устраивает, хожу гулять во всякие тихие места, например, в заброшенные районы города или старые парки. Ну, а если неделя выдается особенно тяжелой, то выходные я попросту прокуриваю и пропиваю. Я решил начать с фильма. Включив компьютер и затолкав в него модем, я стал ждать, пока фильм загрузится. А ждать, поверьте, приходиться подолгу. Модем у меня не первой молодости. Вопреки моим ожиданиям, фильм оказался довольно-таки нудным, да еще и коряво снят. Поэтому я задремал, не посмотрев и половины. Вообще, я не вижу смысла рассказывать про выходные. Они, как и будни, тоже всегда одинаковые. Да и не думаю, что кому-то интересно читать про то, как я смотрю фильмы. Поэтому лучше сразу рассказать про понедельник. День не задался с самого начала: в окно, которое я очень непредусмотрительно оставил слишком широко открытым на ночь, влетела какая-то птица, и я потратил пол-утра, что бы выпроводить ее обратно. Дождя не было, но луж на улице осталось прилично. Я шел, стараясь разбрызгать как можно больше воды, и слушал музыку. Снова мое ребячество. Ветер приятно дул в лицо. Сперва могло показаться, что что-то поменялось. Я не ною, не жалуюсь, не страдаю. Такое порой, тоже бывает. Но очень не часто, и никогда не длится долго. Вроде затишья перед бурей. Самое время вернуться в реальность – я один. Со вздохом вхожу в школу. Пришел практически впритык. В коридорах никого не было. Когда я вошел в класс, там уже были почти все мои одноклассники. Доходя до своего места на последней парте, я чудом смог не упасть от подножек. Надо сказать, это уже не актуально. Я знаю наперед, что они будут так делать. Физик начал объяснять новую тему. Точнее, не объяснять. Рассказывать. Я точно не знаю, что мы сейчас проходим, но в данный момент он рассказывает про вселенную и всякие там материи. Я положил голову на руки и слушал. Хоть все решенные мною физические задачи представляли собой несусветную глупость, теорию я всегда знал хорошо. Я сам по себе не математик, считать и высчитывать не люблю до боли в голове, но зато интересные рассказы я послушать всегда рад. Вот как сейчас. Этот урок, опять же, проходит быстро. Опять шумные школьные коридоры. Я медленно иду к своему шкафчику, и оглядываюсь по сторонам. Наконец-то рядом мелькает что-то знакомое. - Эй, привет. - Привет. Я даже не ожидал, что ты когда-нибудь начнешь первым меня замечать. – у Фрэнка довольный голос. Опять его фразы ставят меня в тупик. Я не знаю, как с ним дальше разговаривать. Он еще постоял рядом пару секунд. - Ладно, еще увидимся, - Фрэнк направился дальше по коридору. Дело понятное, вокруг много людей. Он старается не подходить ко мне на людях, чтобы не поползли всякого рода слухи, что он отбился от тех дебилов-футболистов. С одной стороны, это все-таки его безопасность. А с другой стороны, этот факт меня огорчает, потому что я уже вижу, как в другом конце коридора он обсуждает что-то с футболистами. Что-то похожее на ревность. Знакомьтесь: Джерард-собственник. Очень типично для меня ревновать то, что, по сути, вообще не мое. - Рот закрой, а то муха залетит,- грубый голос ученика, проходящего мимо. Все те, кто услышал, смеются. Отлично, значит, я стоял тут и с открытым ртом созерцал беседу футболистов. Опять эти гребаные насмешки. Опять я злой. День – дерьмо. С явным отвращением ко всему происходящему я просидел в школе еще четыре часа. Фрэнк в поле зрения не появлялся, зато футболисты и идиоты из их компании вели себя слишком уж оживленно. Что-то мне все это не нравится. Уроки кончились. Я тут же направляюсь к выходу с желанием поскорее оказаться на свежем воздухе. Иду по пустому коридору на первом этаже, и тут меня неожиданно хватают за руки и зажимают рот рукой. Ладно, думаю, вырываться нет даже смысла. Надеюсь только, они не собираются меня изнасиловать. Трое качков тащат меня в кабинет, где хранятся старые парты и всякие такого рода дела. Они резко сажают меня на пол. Один крепко держит меня, по-прежнему зажимая мне рот. Второй позаботился о том, чтобы я не махал ногами. Очевидно, они задумали что-то особенно изощренное. Третий из них роется в рабочем столе, который находится в кабинете. Его лицо выглядит сосредоточенным на поиске чего-то конкретного. Когда он это самое находит, гаденько улыбается, встает и медленно направляется ко мне. - Итак, приятель, - объявляет он, - мы решили, что таких голубых, как ты, нужно делать чуточку красивее. Он противно хохочет, а его компаньоны подхватывают. Качок приблизился. В руке у него… канцелярский нож! Твою ж мать! Он выдвинул лезвие. От одного вида этого гнусного ножа меня трясет и выворачивает наизнанку. В моем воображении рисуются картины, как он впивается в кожу, оставляя после себя царапины, из которых сочиться кровь. Я жмурюсь. Мысли пропитаны страхом и отвращением. Они решили задеть за живое. Откуда они только узнали про мою маленькую фобию? Он опускается на колени рядом со мной. Черт! Черт! Черт! Что он собирается делать!? И самое главное – зачем? За что? Они все еще не могут простить мне мое неудавшееся выступление в защиту того парня. Я учащенно дышу сквозь руку парня, зажимающего мне рот. Поскольку я не ору, его рука не настолько сильно прижата к губам, что позволяет мне говорить. - Пожалуйста,- шепотом умоляю я, - не надо, пожалуйста… Моя мольба проигнорирована. Да как будто я надеялся, что это что-то изменит. Глупости. Я-изгой. И это уже точно ничто не изменит. Парень пристраивается еще ближе, поднося нож ближе к моему лбу. Я чувствую, как по нему стекает капелька пота. - Стой, стой, стой, пожалуйста, остановись, - тихим, дрожащим голосом снова пытаюсь остановить его, заранее зная, что тщетно,- не делай этого, прошу, пожалуйста… Я чувствую что-то холодное у себя на лбу. Это, несомненно, нож. Правда он еще не успел меня ранить. Как только я чувствую, что парень нажимает сильнее, с силой поворачиваю голову в сторону. Опять же, бесполезно. Парень, держащий мое лицо, теперь сильнее сдавливает челюсти и скулы. Снова то ощущение холода не коже лба, которое резко превращается в боль. Я вздрагиваю, пытаюсь вопить, но не выходит. Царапина. Он собирается расцарапать мне лицо. Без сомнения, все эти царапины, которые он собирается оставить, заживут и мое лицо снова будет в порядке, но мне страшно от того, что он делает. Еще страшно от того, что он просто так вот решил меня изуродовать. Даже на время. Насколько черствым вообще надо быть? На щеке больнее. Зажмуриваю глаза, надеясь, что от этого боль хоть чуточку уменьшится. Он продолжает: оставляет царапины на носу, на щеках, две около губы, еще на лбу, на скуле. С каждым прикосновением ножа к моей коже я вздрагивают. А он ранит да приговаривает «тише, тише». Господи, как отвратительно. Я боюсь брыкаться под ним и стараться вырываться, потому, что в процессе своей кошмарной деятельности он может сделать мне больнее, а этому может посодействовать любое такого рода движение. Левую часть лица он не особо повредил, так как за нее держал его дружок, чьи руки отвратительно пахли потом, что делало мое положение еще плачевнее. В конце концов, он закончил меня мучить. Встал, чтобы посмотреть на сделанное и оценить работу со стороны. - Красавчик, - произнес он своим отвратительным низким голосом, - нажалуешься кому-нибудь, я тебе все тело так разукрашу, понял? Я ничего не ответил. Только еще больше его возненавидел. Парня, видимо, возмутило мое молчание. Он, с негодованием во взгляде, снова подошел ко мне и посмотрел в глаза. А потом дал пощечину по изрезанной щеке. - Ты понял, я спрашиваю? Я киваю. Его друзья еще хохочут надо мной, а потом они встают, резко отпуская меня, так, что я больно шлепаюсь на пол, и выходят из кабинета. Я слышу, как они оживленно что-то обсуждают, а потом их голоса растворяются в школьном коридоре. А я все продолжаю лежать на боку, пождав ноги. По щекам катятся слезы. Слезы позора, слезы беспомощности. Я слегка прикасаюсь ладонью к поврежденной части лица. Потом смотрю – она вся в крови. Сжимаю руку в кулак. Снова ногти больно впиваются в кожу. Ударяю кулаком об пол, еще раз, еще. В любой другой раз я бы стал злиться, возмущаться и страдать от переизбытка эмоций. Но не сейчас. Я убит окончательно. Так и лежу, осознавая это. А в коридоре слышны тихие шаги. Они становятся все громче – кто-то идет сюда. - Джерард!