Женская воля

Рассвет встретил девушек прохладной свежестью и яркими лучами. От неистовствующего костра остались лишь потухшие головёшки, все змеи уползли в лес, земля давно впитала в себя животную кровь, реки вина и раздавленного винограда. Девушки, одна за другой, приподнимались и, поёжившись, старались нащупать рядом остатки вчерашних одежд. В глаза друг другу никто не смотрел, особенно зажато вела себя Фрейя: она сидела вдали от всех, обхватив голову руками, и не двигалась. При свете дня её измождённое оголённое тело выглядело ещё ужаснее: словно скелет, обтянутый кожей, она подбирала под себя грязные ноги и вздрагивала от каждого случайно совершённого движения; Каллироя помнила, как сильно болело у неё всё тело после её собственного посвящения. На спине Фрейи теперь отчётливо были видны багрово-синие следы ударов плетью, а на руках – порезы от ножа, которым она орудовала, в экстазе вспарывая животы змеям. Меропа пробудилась раньше всех, она, уже одетая, складывала собственные вещи и бормотала священные слова Дионису. Каллироя проснулась, чувствуя в своих объятиях Беренику, и от этого ей стало бесконечно радостно и невыносимо грустно: с одной стороны, её переполняла необыкновенная нежность, когда она смотрела на то, как прижалась к ней во сне девушка, как она по-детски уткнулась головой ей под грудь и как подрагивали её ресницы в преддверии пробуждения; с другой стороны, это чудо в её руках должно было вот-вот исчезнуть, как будто она уйдёт не к мужу и сыну, а далеко на край земли, в царство Аида, и вернётся лишь вновь через два года. И снова Каллирое предстоит мучиться, гадая, не утихли ли её чувства, помнит ли, любит ли, придёт ли вообще на праздник или останется в этом году дома. Если она её сейчас разбудит, то потеряет, но другого выхода нет. Каллироя глубоко вздохнула и осторожно убрала прядь волос с лица Береники. Девушка сонно шевельнулась, вытянулась и медленно открыла глаза. - Уже утро? Пора? - Пора. Береника вздохнула и поднялась с земли. Её волосы спутались, а под глазами пролегли тени от тяжёлой ночи. - Я была очень рада… тебя увидеть, - сказала она. – Я бы хотела… Я бы хотела, чтобы вакханалии были каждый день. - Не говори глупостей. Мы бы все сошли с ума с таким распорядком, - ухмыльнулась Каллироя, застёгивая платье. – Но я бы тоже хотела никогда с тобой не расставаться. Не глядя друг на друга, девушки собрали вещи и отправились в путь. На этот раз они шли рядом, держа друг друга за руки. Путь назад казался ещё дольше, действия у всех были замедленные, и менады часто останавливались передохнуть и выпить воды. Чувство причастия к чему-то божественному, к великому промыслу и предначертанным судьбам человечества притупилось, если не исчезло совсем. Воодушевление прошло, оставив после себя эмоциональное похмелье, от которого всем девушкам было плохо: они возвращались домой, в привычный ход событий, но то, что они все испытали во время праздника, будет преследовать их по ночам. Это не просто костёр, не просто музыка и песни – это странный, загадочный механизм в сознании, который соединяет человека с Богом и дарует откровения. Но теперь это лишь неясное воспоминание, нечто на грани сна. Все, кроме Фрейи, уже привыкли к этому ощущению, но и она, спускаясь с горы через два года, тоже поймёт, что она на самом деле не потеряла эту божественную связь, как ей кажется сейчас. На самом деле Дионис всегда с ней, если о нём помнить. Когда девушки дошли до города, тонущего в вечерних сумерках, Каллироя с Береникой обменялись прощальным взглядом, поцеловали друг друга в лоб и разошлись в разные стороны. Весь вчерашний день уже казался нереальным. По крайней мере, им хотелось, чтобы он был лишь сном накануне действительных вакханалий. Каллироя вошла в дом и поставила корзину. Сразу к ней подступила Криптиата. - С возвращением, госпожа. Как прошло празднество? - Спасибо, Криптиата. Как обычно, я очень устала и хочу к себе. - Может, вы голодны? Могу я что-нибудь принести? - Да, было бы неплохо… Принеси ко мне в комнату, я поем там. Каллироя вошла в свои покои, переоделась, расчесала и убрала волосы. Что теперь делать? Чем заняться? Разве это жизнь? Криптиата принесла остатки с пира: внизу Демиклей сидел с товарищами и ужинал. - Вы действительно выглядите неважно. Наверное, вам лучше пораньше лечь спать. - Спасибо, Криптиата, думаю, ты права. Когда Каллироя уже приготовилась ко сну и расправляла ложе, к ней в комнату вошёл муж. - Ты поздно вернулась. - Мы медленно шли назад. Очень пекло солнце. - Всё прошло хорошо? - Как всегда. - Есть новые вакханки? - Да, Фрейя, жена уринатора. Она неплохо себя показала. Демиклей прошёлся по комнате и уселся на скамью напротив. - Фрейя? Никогда о ней не слышал. - Она редко выходит. Думаю, примерно так же, как и я. - Значит она из состоятельной семьи. Она, должно быть, очень это ценит. - Я уверена, что ты прав, Демиклей, я тоже очень это ценю. - Я надеюсь. Повисло тяжёлое молчание. Демиклей посмотрел себе под ноги, вздохнул и поднялся. - Я действительно надеюсь, что ты воспринимаешь своё положение должным образом и не выказываешь своего недовольства при посторонних. Ты должна быть благодарна за то, чьей женой являешься. Тут волна сдерживаемого годами гнева захлестнула Каллирою: всё это время, в которое её убеждали в том, как она должна любить и молиться на своего мужа просто за то, что он её содержит, вдруг отчётливо встало у неё перед глазами, и она осмелилась на дерзость. - Что, прости, я должна? - Ты обязана быть мне благодарной, - Демиклей и бровью не повёл, хотя был несколько удивлён ответом. - Обязана? За что? За то, что я сижу здесь месяцами в четырёх стенах и беспрестанно только и делаю, что пряду? За то, что мои рабы жалеют мою погубленную юность? За то, что ты развлекаешься с мальчиками на пирах и издеваешься за мою неспособность иметь детей? За что из этого я обязана быть тебе благодарной? - Изволь со мной так больше не обращаться, женщина! – голос Демиклея проревел, как гром, посланный с небес Зевсом. – Если бы не я, жила бы ты на помойке за чертой города и подставляла вымя каждому, у кого найдётся пара монет на услуги! - Если бы не ты, я бы жила с семьёй! Я бы нашла способ себя обеспечить! Мне никогда не нужны были твои подачки, ты мне противен! С самого первого дня ты был мне омерзителен, меня тошнит от твоего самомнения, от твоего жирного лица, от манеры говорить, от твоих заносчивых ремарок и жестов! Демиклей резко к ней подступил и неожиданно сильно ударил её по щеке. Она отвернулась и почувствовала, как невольная слеза спускается по её щеке. От следующего удара она сползла на пол и зажалась в угол, пряча лицо руками. Демиклей занёс напоследок ногу, ударил девушку и молча вышел. Каллироя осталась сидеть на полу в таком положении и тихо плакать, мысленно умоляя себя не раскисать и проклиная за вспышку гнева. Через какое-то время, может, через час или два, она поднялась, потушила лучину и легла на кровать. В этот самый момент через окно в комнату залетел небольшой камешек и закатился в угол, в котором она недавно сидела. Спустя несколько секунд ещё один камешек влетел и остановился посередине дорожки лунного света, который пропускало окно. Каллироя осторожно подошла к нему и выглянула наружу. Внизу, под её окном, завёрнутая в чёрный плащ с капюшоном, стояла Береника и счастливо улыбалась.