Женская воля

- Ну что ж, почтенные эллинки! Сегодня к нам присоединяется новая менада! – наконец, одна из вакханок по имени Меропа решилась прервать тишину и указала на тоненькую девочку, боязливо прижавшуюся к одной из корзин, словно так она могла быть невидимой. – Фрейя – достойная дочь и супруга Фиванской общины, мы рады принять её в свои ряды! Она взяла девушку за руку и вывела вперёд, чтобы все могли её хорошенько разглядеть. - Фрейя, тебе предстоит обряд посвящения, мы все надеемся, что ты достойно себя покажешь. Меропа дала знак паре девушек разжечь огонь, а сама направилась к корзинам. Она опустила свои руки в одну из них, и вверх по ним стала скользить толстая, с переливающейся в ночной темноте кожей, змея. Меропа вернулась к Фрейе и аккуратно положила змею ей сзади на шею. Животное изогнулось так, что стало похоже на экзотическое ожерелье, затем подняло голову, прошипело, и внезапно юркнуло под хитон. Там оно медленно плыло по телу девушки, наворачивая круги и периодически останавливаясь, замирая от звуков, с которыми менады разводили огонь. В это время Меропа опустила вторую змею Фрейе на грудь, и та тоже начала свой путь вниз, под тонкими одеждами. Фрейя, с большими от страха глазами, стояла и не шевелилась. Она растопырила пальцы от волнения и старалась дышать как можно тише. Вскоре обе змеи показались из-под полы хитона и скользнули в разные стороны, но Меропа успела их подхватить: толстую она обвила вокруг шеи девушки, а вторую пустила ей в волосы. Костёр уже полыхал уверенным пламенем, и все менады зажигали свои светочи, так что поляна озарялась необыкновенным, мерцающим и дрожащим от ветра светом. Меропа расстегнула фибулы на платье Фрейи, и хитон упал ей под ноги, обнажив выпирающие ключицы и ясно обозначенные рёбра. От холода и страха девушка трепетала, как листья оливы в ветреный день. Когда же грянула музыка, её буквально стало трясти. Девушки вокруг неё вскидывали в воздух тирсы, ударяли в тимпаны, кружились с авлами в руках, создавая нечто на грани какофонии, и каждый звук ударял по барабанным перепонкам Фрейи в сто крат сильнее, чем если бы она сейчас просто была на городском празднике. С обеих сторон к ней подошли две вакханки и крепко вцепились ей в руки, растянув их, так что вся её нагота открылась совершенно нескрываемым образом. Тут змее, лежащей на шее, вздумалось улизнуть, и никто не помешал ей спуститься по обнажённому телу и скрыться под грудой корзин, откуда как раз вернулась Меропа, держа в руке розги. Музыка становилась всё громче, кто-то прерывался на то, чтобы глотнуть вина, и снова, с удвоенной силой, сталкивал тарелки кимвалов, кто-то подбежал к Фрейе и неаккуратно пролил ей в горло вина из рога, так что красные дорожки пошли от её губ до груди. Фрейя чувствовала, как земля уходит у неё из-под ног: яркие огни, острые запахи, шум в ушах и винные испарения – всё смешалось в воздухе и окружило её, давя, притягивая к земле, но девушки держали её крепко и не давали ей упасть. Со следующим громогласным ударом в тимпаны она почувствовала резкую обжигающую боль, такую, что слёзы мгновенно навернулись на глазах. В такт музыке Меропа стала хлестать Фрейю по спине, оставляя красные полосы на тонкой коже. Первые два удара Фрейя молчала, скорее от удивления, чем от истинной выдержки, но затем каждый удар стал отзываться в ней протестующим возгласом, который вырывался на свет жалким криком. Избиение закончилось так же быстро, как и началось: девушки по обе стороны отпустили руки Фрейи, и она, качнувшись, рухнула в объятия Меропы, которая тут же впилась губами в её грудь, принимая в себя пролитые капли вина. В её глазах отражались языки кострового пламени, и так она казалась одичавшей: зрачки её бегали, не имея возможности остановиться на чём-то одном, одной рукой она крепко схватила Фрейю за плечо так, что костяшки пальцев побелели, другой она нащупывала рядом флягу с вином. Остальные вакханки вились вокруг них в неистовом хороводе, порождая божественный шум и крича «Эвоэ!» во славу Диониса. Девушки то припадали устами к гроздьям винограда, то прикладывались к вину, а затем вновь пускались в бешенство пляски. Одежда не выдерживала такой активности и сваливалась наземь, кто-то намеренно срывал её с себя, уже не чувствуя ночного холода. Каллироя пела Дионисийский гимн, то и дело поглядывая в сторону Береники, чьи смоляные локоны вновь отражали пляшущие языки пламени, с лёгкостью вздымаясь в воздух и опадая на румяные бёдра. Береника танцевала, вскидывая вверх руки и закрыв глаза от дурманящего экстаза, и, казалось, сама Грация правит движениями её тела. Вскоре Фрейя тоже заразилась вакхановским буйством и поднялась с земли: тощая, растрёпанная, с винными разводами на теле она была похожа на ведьму, пришедшую из Аида на праздник смертных. Издав несравнимый по громкости клич, она метнулась к костру и перепрыгнула через пламя, схватила Меропу и потащила её в хоровод. Свет и шум в лесу произвёл переполох: большинство зверей отхлынуло от поляны подальше, но некоторые любопытные твари подкрадывались за деревьями поближе к таинствам, чтобы удовлетворить свой интерес и узнать, насколько опасен этот грохот. Несмотря на регулярное проведение оргий, звери так и не научились воздерживаться от плясок вакханок, и не всем это сходило с рук. Вот и теперь к поляне подошёл козёл и встал, как вкопанный, в тени деревьев. Одна из вакханок, заметив животное, сразу схватила лук и, почти не целясь, пустила в него стрелу. В последний момент козёл рванулся, но стрела-таки его задела и помешала с необходимой скоростью скрыться: орава бушующих менад помчалась за ним и притащила к костру. Не отдавая себе отчёта, опьянённые вином и божеством, девушки голыми руками разрывали ещё живое существо, неестественно выворачивая ему голову и снимая шкуру. Их руки обагрились кровью, которая лилась бурным потоком в подставленные чаши. Девушки подносили их к губам и напивались кровью не козла, но бога Диониса, с жадностью глотая божественную эссенцию. Разъярённым вакханкам под руки попадались змеи, и они разрывали их резким движением рук, и протягивали в рот сырое мясо, ибо это уже была не змея, но плоть божья. Когда несчастного козла окончательно разорвали на части, которые и раскидали по всей поляне, кровь с тел друг друга стали смывать вином: девушки, помогая друг другу, подносили огромные фляги и поливали обнажённые тела, растирая вином упругую плоть и припадая к ней устами. Здесь, наконец, Каллироя воспользовалась ситуацией и всецело завладела Береникой, которая тоже стала поливать её вином в ответ. - Я скучала, - выдавила из себя Каллироя, склонившись к уху подруги. Береника ничего не ответила, она отложила в сторону кувшин и проникновенно заглянула Каллирое в глаза. Шум музыкальных инструментов вокруг них уже затих, то и дело раздавались только крики и смех, да журчанье потоков вина. Женские тела, со страстью обвивая друг друга, падали на землю и в свете неуёмных языков пламени казались пульсирующими сгустками теней, энергично шевелящимися в траве. - Я тоже скучала. Я так ждала этого момента, - наконец промолвила Береника и крепко сжала девушку в объятиях. Каллироя почувствовала необыкновенную силу в своих руках, когда в них оказалась возлюбленная. Ей чудилось, что этими руками она может сгибать железо и поднимать огромные валуны, ей чудилось, что всё в ней вдруг встрепенулось, ожило, и внезапно возникшая энергия стала набухать, пока не расширилась до поистине божественных масштабов. Этими руками она может всё. Но этим рукам больше ничего не нужно, кроме Береники. - Почему ты всё это время молчала? - Я не знала, что сказать. Прошло так много времени, но за два года я так и не придумала, что тебе сказать. Обе девушки улыбнулись: каждый раз они говорили друг другу именно эти слова. Береника положила голову на плечо Каллирое, уткнувшись носом в шею и упиваясь её запахом, отказываясь верить, что они наконец-то снова вместе. Бессознательно её руки сжимались в кулаки, ещё плотнее притягивая к себе Каллирою, и ей мерещилось, будто если она их расслабит, то девушка ускользнёт. Она чувствовала её нежную шею так невыносимо близко от себя, и её тянуло к ней непреодолимой силой: она начала впиваться в неё жаркими поцелуями, уже при этом постанывая то ли от удовольствия, то ли от неудовлетворённого желания. Каллироя же чувствовала, как внизу живота поднимается некое особенное чувство и заставляет её дыхание прерываться в те моменты, когда она чувствует на себе влажный поцелуй, или когда слышит сдавленный стон в столь опасной близости. Что-то чужое коснулось её кисти, и Каллироя обернулась. Сзади, лёжа на земле, к ней протягивала руки Меропа. Её полузакрытые глаза были затуманены страстью, румянец покрыл щёки, и упругая грудь вздымалась рывками, словно сердце налилось тяжестью и стучало с такой силой, что сотрясало всю грудную клетку. Меропа ухватилась за руку Каллирои и потянула к себе, а Каллироя уже от этого слабого движения рухнула наземь, не чувствуя ватных ног. Береника бросила на Меропу недовольный взгляд и тоже опустилась вниз, примостившись между ними, чтобы отгородить своё сокровище от чужих рук. Она обхватила лицо Каллирои и стала запечатлевать на нём горячие поцелуи. Каллироя чувствовала на своём лице её жаркое дыхание, винные пары, унёсшие весь разум и здравомыслие ещё несколько часов назад, чёрные волосы, от которых было немного щекотно… Всё было словно во сне, неподконтрольно сознанию её руки сжимали тело любимой, скользили по её влажной, слегка липкой от вина спине, пальцы судорожно сгибались, и Береника вздрагивала от несильной, приятной боли, когда Каллироя неаккуратно оставляла красные следы от ногтей. Позади Меропа тоже ласкала Беренику, обнимая её и нежно покусывая кожу на шее. Иногда она протягивала руки дальше и проводила по бедру Каллирои, а та от неожиданности и желания ещё сильнее прижималась к Беренике. Понимала ли она, чьи руки её ласкают? Помнила ли, что кроме них двоих есть ещё Меропа? Ничего не было ясно той ночью; несмотря на яркий костёр и мерцающие огни, никто и не думал открыть глаза, все упивались таинственной темнотой, виновницами которой были сами. Береника стала опускаться ниже, она недовольно скрутила и убрала от лица свои разметавшиеся волосы и стала целовать грудь Каллирои. Её язычок ловко скользил по соскам, и распухшие от поцелуев губы касались нежной, необыкновенно чувствительной кожи, с упоением останавливаясь на каждой клеточке. Каллироя простонала: дыхание предательски сбилось, и всё тело конвульсивно дёрнулось навстречу, руки, словно чужие, обхватили спину Береники, губы отчаянно искали её губ, но Береника была ниже, а над её лицом склонилось чужое лицо, лицо Меропы. Но девушке уже было не столь важно, и она впилась в него влажным поцелуем, лаская языком чужой язык, чувствуя чужой запах. В этот момент она почувствовала, как пальцы Береники скользнули внутрь неё и стали медленно ворочаться там, словно получая садистское удовольствие от того, как Каллироя пыталась ускорить темп толчками собственного тела. Береника прижалась к ней ещё сильнее и вытянулась, оттолкнув тем самым Меропу, которая, впрочем, не сильно расстроилась. Она прижалась сзади к спине Береники и стала покусывать её плечи, поглаживая разгорячённую внутреннюю сторону бедра. Береника судорожно выгибалась, но не переставала дарить наслаждение Каллирое: она энергично шевелила пальцами и склонялась к лицу девушки, чтобы ловить её поцелуи. Каллироя нервно сжимала в руках клочья травы и что-то безумно шептала, вновь и вновь вытягивая шею навстречу губам возлюбленной. Сзади, Меропа погрузила два пальца в лоно Береники и сама стала двигаться в такт движениям своей руки. Она немного приподнялась, опираясь на локоть, и приоткрыла глаза, наблюдая, как меняется выражение лиц обеих девушек: как оно приобретает выражение мольбы о большем удовольствии, как похотливо приоткрываются губы и выгибается шея. Она двигалась всё быстрее, и от этого быстрее двигалась Береника, ещё немного – и руки станет сводить от усталости. Но Каллироя и Береника одновременно достигли высшей точки удовольствия, их тела расслабились и обмякли в объятиях друг друга, для них всё внешнее прекратило своё существование и на следующие несколько минут они погрузились в необъяснимое состояние покоя, несмотря на стоны и ахи, раздающиеся от других вакханок, которые продолжали рваные движения: Фрейя склонилась между ног одной из менад и с упоением буквально вырисовывала своим языком изощрённые фигуры на клиторе своей пленницы, с другой стороны девушки развлекались с перевёрнутыми тирсами. Всеобщее безумие, которым одарил вакханок Дионис, медленно отступало от Каллирои и Береники, уступая место Гипносу. Меропа, насладившись последними судорогами девушек, ещё раз склонилась к ним, глубоко вдохнула запах их волос и возбуждённых тел, а затем перенесла загорелую руку из влагалища Береники к себе внутрь, откинулась на спину и удовлетворила свою страсть.