Кандалы

      Маруся стояла возле открытого окна и отсутствующим взглядом смотрела на улицу. В квартире было темно – комнату окутывал сероватый полумрак. Погода стремительно портилась, за окном сгущались тучи. Собирался дождь. Изредка где-то вдалеке раскатисто погромыхивал гром. Тяжелые шторы раскачивались от порывов становящегося ледяным ветра.       Было тихо. Даже слышно, как на кухне из ветхого подтекающего крана капает вода. Кап-кап-кап… Соседи еще не вернулись. К счастью.       В двери загрохотал ключ. Девочка вздрогнула и, поведя острыми плечиками, плотнее закуталась в шерстяной вязаный платок, которым укрывалась все это время. Вздохнув, она прошла в коридор. - Маруся! – Дверь открылась, и в полутемную прихожую ввалился Леонид. Мужик слегка пошатывался. Литр дешевого пива, наскоро залитый в глотку по дороге от городского морга до автобусной остановки, давал о себе знать. – Ты где? - Ты опять меня закрыл. - Маруся устало прислонилась к косяку спиной. – Зачем? - А че те ходить? Сиди дома – жди меня… Ты пожрать че-нить приготовила? Девочка не ответила. - Почему ты не пустил меня на опознание? – не глядя на мужчину, спросила она. Тот на миг остановился, прекратив неуклюжие попытки стянуть с ног старые, с брызгами засохшей грязи, ботинки. - Так это… - озадачено пробормотал он. – А зачем те в морг-то? Че, на синеньких, что ль, любоваться? - Там моя мама. Я хотела ее увидеть. - Та увидишь еще, не переживай! – отмахнулся мужик. – Заберу ее завтра с утра, еще навидаетесь! - Ты так спокойно об этом говоришь. Можно подумать, у тебя была целая куча родных сестер.       Леонид помрачнел. Он справился, наконец, с ботинками и, отбросив их в дальний угол, с трудом поднялся с облупившейся табуретки. Прошаркав нетвердой походкой в сторону Маруси, он остановился напротив нее и, наклонившись к ее лицу, тихо произнес: - Не надо так говорить. Я тоже горюю. Я твою маму любил. И люблю…       Девочка ощутила резкий, тошнотворный запах перегара. Она подняла глаза. - Именно поэтому ты уже успел нализаться до бровей.       Леонид выпрямился. - Да что ты понимаешь! – заорал он. – Ты еще от горшка два вершка - меня судить! Да, выпил, с горя выпил, и что? Нельзя? - Не кричи, пожалуйста, у меня голова болит. - Она поморщилась.       Но тот уже разошелся. - Голова у нее болит! А у меня не болит? Да я твою мать на руках держал, когда она на свет родилась, вот так вот! – кричал мужик, потрясая перед лицом племянницы своими огромными волосатыми ручищами, похожими на кривые грабли. - А сегодня… этими самыми руками… разрезал ее от горла до пупка! Разрезал, понимаешь? Резал мамку твою…       И, замотав нечесаной седеющей башкой, Леонид всхлипнул и грузно плюхнулся прямо на пол, опершись о стену. Он хлюпал носом, что-то бормотал про себя, а потом вдруг уронил голову на колени и, обхватив ее руками, завыл как раненое животное.       Маруся молча глядела на него. В ее глазах не было ни жалости, ни сострадания, одна лишь огромная усталость. - Я пельмени сварила, - бесцветным голосом произнесла она. – Там, на плите, в синей кастрюльке. Сам себе положишь. Иди - ешь, пока теплые. И помойся сперва.       Маруся отделилась от стены и бесшумно, словно тень, прошла в комнату, прикрыв за собой дверь. Леонид еще посидел некоторое время на полу, а потом, вытерев глаза рукавом, поднялся и, кряхтя, пошлепал на кухню.       Девочка затворила окно и легла на кровать поверх покрывала, свернувшись калачиком. Плечи согревал уютный шерстяной платок. Она втянула носом воздух, ощущая родной мамин запах. В глазах защипало от подступающих слез. - Мамочка…       Девочка слышала, как дядька гремел кастрюлями на кухне, шаркал и что-то беспрестанно бормотал.       "Надо бы ему носки заштопать, - скользнула у Маруси шальная мысль. - Ходит в дырявых..."       Потом снова хлопнула входная дверь, и в прихожей раздались голоса. Вернулись соседи. Дядя Игнат, сантехник из пятого ЖЭКа, видимо, споткнувшись в темноте о дядькины ботинки, обложил того трехэтажным и тоже решительно направился на кухню – выяснять отношения. Ему только дай повод поскандалить…       Его жена, визгливая Маринка – парикмахерша из соседнего «клоповника» на углу девятнадцатой общаги, гордо именуемого «салоном красоты» - опять орала на своего сыночка Васечку, восьмилетнего бандита, расстрелявшего из любимой рогатки всех окрестных кошек и матерившегося уже не хуже собственного папеньки. Васечка, в ответ на «воспитательную тираду» обожаемой мамочки, выл белугой, пуская ручьями фальшивые слезы и размазывая грязными кулачками сопли по щекам.       Ваське хорошо – у него пока есть мама. И пусть Маринка, по поводу и без повода нещадно лупцующая единственного отпрыска – не самый лучший вариант, но это все же лучше, чем совсем ничего.       Перед глазами встало миловидное, улыбающееся, молодое лицо мамы… Ей было всего тридцать три. Она была красивой, веселой, жизнерадостной… Она за всю свою жизнь ни разу никому худого слова не сказала, никого не обидела. Всем помочь пыталась… Ради Христа просили, ходили за ней: «Настенька, выручи!». И она никогда не отказывала, никогда. А сама голодала – ни к кому не ходила милостыню просить. Даже виду не подавала. Все сама. Всегда повторяла: «Люби дать, да не взять!». Люди-то и не знали, порой, что она бедствует.       Господи, почему? Почему мама – добрый, светлый человечек с ее лучистыми глазами и серебристым смехом - должна была умереть, а эта пьяница Маринка за стенкой как ни в чем не бывало сейчас орет на мужа и сына, обзывая их обоих «бл*дями» и «п****сами»?       Почему?       На кухне что-то оглушительно грохнуло, звякнуло и разбилось. Спорящие мужские голоса стали громче. Васька, издав боевой клич индейцев гуарани*, стремглав понесся на шум. - Стой, скотина! – взвизгнула Маринка и помчалась за драгоценным сыночком. Маруся натянула на голову подушку.

***

- Маруся! Ну где ты там? Иди сюда!       Девочка обернулась на голос. - Мама?       Улыбающаяся, белокурая молодая женщина стояла на залитой солнцем аллее парка, раскинув руки. Теплый ветерок легонько колыхал полы ее любимого цветастого платья, развевал непослушные вьющиеся кудри. Солнечные лучи просвечивали сквозь ее легкие, пушистые локоны, и делали женщину похожей на ангела. - Иди скорей сюда! Посмотри, как хорошо! – И, запрокинув голову, мама звонко рассмеялась своим неповторимым хрустальным смехом.       Маруся несмело приблизилась к матери. Она была какая-то не такая – легкая, воздушная, невесомая. Почти прозрачная. И словно помолодевшая на десяток лет. Глаза больше не были грустными и усталыми – в них играли озорные огоньки. Гладкий белый лоб не разрезала привычная тонкая морщинка, появившаяся у мамы уже давным-давно, с тех пор, как Маруся уехала учиться в Тибидохс… - Мама! Так ты же… - пролепетала девочка. – Ты же… умерла.       Мать перестала смеяться и мигом посерьезнела. - Ты чего, Маруся? – обеспокоенно спросила она, заглядывая дочери в лицо. – Что ты такое говоришь? Я здесь, я с тобой. Я всегда буду с тобой. - Ты правда жива? – Девочка боялась поверить своим глазам и ушам.       Мать вздохнула. - Пойдем-ка, доченька, прогуляемся… Засиделась ты у меня совсем. Лето на дворе, гулять тебе нужно. А то пролетят опять каникулы – не заметишь. И снова в школу пора.       Мама протянула Марусе тонкую изящную руку. Сквозь чистую бледную кожу просвечивали синие прожилки вен.       У мамы были очень красивые руки: узкие запястья, длинные пальцы, вытянутые на конус, будто с картин знаменитых художников. Маруся часто думала, что будь ее мама не санитаркой в местном морге, а натурщицей, то молодые и амбициозные деятели кисти и холста в очередь бы выстраивались, чтобы запечатлеть на своих полотнах женщину с такими красивыми руками. А потом подписать портрет – герцогиня или баронесса такая-то.       Удивительным образом мамины руки не портила ни тяжелая или грязная работа, ни едкие растворы и отвратительные смеси, использующиеся для обработки трупов, ни жесткая вода с хлором – ничего. Даже, порой, сморщенные, обветренные, со сломанными ногтями, ее руки все равно были красивы. Наверное потому, что были любящими…       Вот и сейчас Маруся залюбовалась маминой ладонью и нежно сжала ее в своих руках. Мама снова тепло улыбнулась ей, накрывая их сплетенные пальцы второй рукой. Как хорошо!       Маруся уже хотела было потянуть маму вглубь парка, туда, где стояло колесо обозрения, и уговорить ее покататься вместе, как вдруг… Сердце кольнула легкая тревога. В душе зашевелился червячок сомнения. Чего-то не хватает. Что-то не так…       Мама по-прежнему улыбалась ей с теплой заботой и нежностью. Правда, Марусе показалось, что в ее добрых карих глазах на мгновение мелькнула настороженность.       Маша опустила взгляд, вновь рассматривая мамины руки. Бледная кожа, тонкие вены… Вот оно! Правое запястье матери выглядело каким-то… непривычно пустым. - А где твой браслет? – Вопрос сам собой слетел с губ, опережая еще не оформившуюся мысль.       Мама нахмурилась. Между ее сведенных бровей вновь залегла тонкая морщинка. - Какой браслет? – непонимающе переспросила она. - Твой браслет. Такой – серебряный, с колечком и цепочкой… - принялась объяснять Маша. Во взгляде матери читалось недоумение.       Внутри у Маруси все сжалось. Тревога нарастала с удвоенной силой. - Мама, ну вспомни, ты же никогда с ним не расставалась! Ты не могла его снять… Тот самый браслет! Мать отшатнулась.       Внезапно Маруся поняла, что вокруг стало очень тихо. Ветерок не трепетал блестящими зелеными листиками тополей, не стрекотали птицы, радуясь яркому июльскому солнышку… Да и самого солнышка не было. Яркие краски померкли. Все вокруг стало серым, безжизненным. Вдруг резко подул холодный ветер. Маруся подняла голову – в небе густо клубились тучи. Они были такими темными, страшными, как после долгой изнуряющей жары, когда воздух трещит и асфальт плавится… Тогда небо, вобравшее в себя всю земную влагу, недовольно фырча и пугая раскатистым громом вперемежку с ослепляющими всполохами молний, готово пролить на нас сверху, словно из огромного дырявого ведра, целое море…       Вот и сейчас землю будто накрыл гигантский атомный «гриб». Девочке стало жутко. Она хотела крикнуть маме, чтобы та убегала, пряталась, потому что вот-вот начнется жуткий ливень, а стало холодно, и мама простудится…       Маруся вновь опустила взгляд на мать и… замерла. Вместо красивой, молодой, сияющей женщины перед ней стояла… мама, но… Что с ней стало?       Синевато-сизая кожа, ввалившиеся черные провалы вместо глаз, полуистлевшие волосы… - Маруся! – позвала ее мать, еле пошевелив губами. – Маруся! Девочка в ужасе закричала.

***

- …Маруся! Машка, проснись! – назойливо зудел в ухо хриплый баритон.       Маруся вздрогнула и с усилием разлепила веки. Над ней, загораживая тусклый желтый свет лампочки с потолка, нависал какой-то мужчина с распаренным, красным лицом, обнаженной волосатой грудью и полотенцем на шее. Приглядевшись внимательней, девочка узнала в нем своего дядьку.       Она лежала на кровати в их комнате, укрытая пледом. - В чем дело? – протирая глаза, спросила Маруся. Ей все еще было тяжело отличить сон от действительности – настолько реален был кошмар. Девочке до сих пор казалось, что она ощущает на щеках колючий порывистый ветер… - Вставай. На вот! – дядька протянул приподнявшейся на локтях племяннице большой, порядком измятый бумажный конверт с пометкой черным маркером «Синельникова». Маруся повертела его в руках. Внутри лежало что-то твердое и выпуклое. - Что это? - Это… личные вещи, - пряча глаза, ответил Леонид.       Она вспомнила. Обычно в таких конвертах работники морга возвращают родственникам умерших все то, что было при трупе в момент его поступления: паспорта, серьги, зажигалки и прочее. Вот и им тоже вернули…       Маруся откинула покрывало и села, свесив ноги с кровати. Она вытряхнула на измятую постель содержимое бумажного прямоугольника. Документы, заколка для волос, любимая мамина брошь, простой нательный крест на веревочке, дубликат ключей от квартиры… Маруся аккуратно разгребла рукой ворох вещей и… застыла, как вкопанная. Внутри прокатилась ледяная волна дурного предчувствия. Вспомнился сон, пустое мамино запястье…       Девочка медленно перевела глаза на Леонида, натягивающего на себя растянутую черную футболку и утирающего усы мокрым полотенцем. - Браслет где?       Дядька, копошившийся в углу возле своей койки, сделал вид, что не услышал ее. Однако Маруся могла поклясться, что видела, как он на миг замер, а потом стал с удвоенным усердием перетряхивать брюки и суетливо рыскать по карманам в поисках сигарет. - Я спрашиваю: куда ты дел мамин браслет? Его нет среди ее вещей.       Маруся встала с кровати и подошла к Леониду. Видимо он почувствовал ее напряженный взгляд, потому нехотя обернулся к племяннице. - Так это… - забормотал дядька. – Нету!       Он не любил чувствовать себя неправым. Потому всегда в ответ на прямой, заданный "в лоб", вопрос либо мямлил, либо злился и кричал. Маруся же, в отличие от мягкой и покладистой Насти, полутонов не признавала. Может, поэтому Леонид и не ладил с дочерью своей сестры. - Как «нету»? Вчера был, а сегодня – «нету»?       Она говорила спокойно, не повышая голоса. Хотя на самом деле девочке вдруг захотелось вцепиться ногтями в лицо этого жалкого алкоголика, который даже теперь будет ей врать и оправдываться, вместо того, чтобы просто честно ответить… Она уже догадалась, что именно произошло, и куда делся мамин браслет… Для того, чтобы это понять, не нужно быть семи пядей во лбу.       Дядька сердито откинул брюки, которые до этого момента зачем-то теребил в руках, и ожидаемо заорал: - А ты мне не указывай, че мне делать! Че хочу, то и делаю! Я теперь твой опекун! А ты – малявка еще, чтоб так со мной разговаривать! - Ты его пропил? – Голос Маруси был холоднее льда.       Дядька задохнулся от возмущения: - Что значит «пропил»? Я что, по-твоему, гад последний?       Он отвернулся от племянницы и схватил со своей тумбочки облезлую барсетку. - Тоже мне: "Пропил!", - ворчал он, пытаясь сладить с тугой застежкой. - На! – Нервно оглянувшись, он протянул Марусе тугую пачку денег, перетянутую резинкой. - Что это? - Не видишь, что ли – деньги! – громким шепотом произнес Леонид, тревожно поглядывая в сторону хлипкой двери их комнаты. Он наклонился к уху племянницы. – Тридцать пять тысяч!** - Ты что, продал его? – Маруся почувствовала, как все внутри похолодело. - Да, нет! – отмахнулся дядька. – В ломбард пока сдал неофициально, под залог, а потом хозяин обещал его для себя выкупить! Сотню обещал!       Он схватил Марусину руку и вложил туда пачку рублей. - Ты посмотри, посмотри какие деньжищи! Ты только потрогай! – возбужденно шептал Леонид. Его глаза заблестели от предвкушения. – Съедем с этой халупы, новую хату снимем, поприличней! Манька, заживем! Платьев тебе новых купим!       Маруся вырвала деньги из дядькиных рук. - Ты с ума сошел? Кто тебе разрешил? – В ее голосе зазвенела сталь. – Это был мамин браслет! Она не велела его трогать и, тем более, продавать!       Леонид оторопел. - Машка, да ты что? Ты че, меня не поняла? Я ж тебе сказал: это теперь наше все! Матери твоей нет и не будет! Ей уже все равно, понимаешь? Ей этот браслет уже не нужен! А мы с тобой можем теперь зажить по-человечески… - Дядя Леня!!! – вдруг закричала девочка. – Не все так просто!!!       Дядька осекся. Племянница нечасто называла его по имени, а тем более «дядей Леней». Зачастую, все обходилось безличным «ты». Значит, произошло что-то действительно необычное…       Он молча наблюдал за тем, как Маруся бегает по комнате, пытаясь одновременно засунуть за пазуху деньги и натянуть потрепанные джинсы. Не стесняясь обалдевшего Леонида, она скинула домашнюю кофточку и набросила на худенькое тело мешковатую футболку. - В какой ломбард ты сдал браслет? – наскочила на него Маруся. – Лучше признавайся!       Она выглядела разозленной и испуганной. - На Пятницкой, напротив «Сибири»… - промямлил ошалевший мужик.       Когда он отошел от ступора, Маруся уже хлопнула входной дверью, порушив ряд немытых стеклянных банок у порога. Вслед ей визгливо запричитала Игнатова Маринка…

***

      На улице было темно и холодно. Вовсю шел дождь. Ледяные потоки воды заливались в глаза, уши, за шиворот…       Маруся прыгала по огромным лужам, не замечая ничего вокруг. «Только бы успеть, только б успеть!» - крутилось у нее в голове. Ведь, если она опоздает, может случиться… Да Бог знает, что может случиться! Явно – ничего хорошего. Мама всегда говорила: «Браслет не должен попасть в чужие руки, иначе – беда!» Маруся не спрашивала ее, какая беда может произойти, да и сама мама вряд ли могла бы ответить на этот вопрос. Она мало что знала о древнем арабском артефакте… О своем проклятии. Мать даже не помнила, как давно серебряный браслет-кольцо с морским жемчугом и затейливыми персидскими рунами попал в их семью…       Дешевенькие китайские кеды на босу ногу разбухли от воды и теперь нестерпимо натирали ступни... Толстовка тоже вымокла насквозь и прилипала к коже, вызывая сонм противных мурашек по всему телу. Волосы выбились из под капюшона и растрепались от порывов пронизывающего ветра, падая на глаза и мешая различать и без того темный, неосвещенный асфальт. Пару раз Маруся даже упала в грязь, не заметив огромную колдобину, коих здесь было предостаточно, и со всего размаху ударилась лбом. Ей было больно, обидно, хотелось зареветь… Но, нужно спешить.       Дорога до ломбарда «Алтын» - маленького затрапезного заведеньица в грязном «аппендиците» улицы Пятницкой - заняла у девочки всего десять минут. Когда она заскочила на ветхое деревянное крыльцо и взялась было за дверную ручку, то вдруг поняла, что совершенно не представляет, как будет объяснять приемщице свой визит. Как убедить ее вернуть украшение? Браслет, ведь, очень редкий и, судя по тому, какие невиданные по меркам их семьи деньги принес домой дядька в качестве задатка за артефакт, очень дорогой… И потом, Леонид же сказал, что сдал его в ломбард неофициально, а значит, хозяину лично в руки… А если хозяина уже нет на месте? И, даже если он еще здесь... Маруся не достигла двадцати одного года. Ее могут просто-напросто выгнать, как только она заикнется о том, что ей нужно. Понятное дело, что терять такую изысканную и дорогую вещь никакому хозяину ломбарда не захочется. А Маруся – всего лишь малолетка. Кто будет с ней церемониться? И вообще, может, никакого браслета уже и нет давно… Обманул хозяин лоховатого Леонида, продал бесценный артефакт. Что же делать?!       Маруся была готова разрыдаться от бессилия… Боже мой, да за что же ей это все? Как исправить то, что натворил этот жалкий алкоголик? - Мамочка, помоги! – прошептала Маруся, задрав голову к небу, словно мама могла дать ей оттуда какой-то совет. Ответа, естественно, не последовало. Лишь в нос немедленно затекла дождевая вода.       Души праведников – они не на небе, как учит религия… Все умершие – и грешники, и праведники – находятся в Потустороннем мире. А это – совсем другая реальность, отличная от нашей. И находится этот мир не на небе, а под землей, в недосягаемости для обычных людей. Так говорила мама, так учили в Тибидохсе…       Господи, как же обидно… Все-то ты знаешь, как есть на самом деле, умеешь делать такие вещи, которые не под силу простым смертным... А помочь себе никак не можешь. Нельзя пользоваться магией в мире лопухоидов, нельзя… Иначе – исключат.       Маруся опустила голову и вытерла нос рукавом, отфыркиваясь от дождевых капель. Ладно. Хватит себя жалеть. Вперед, Синельникова! А там, на месте, разберемся, что да как…       Девочка решительно толкнула дверь и вошла внутрь полутемного помещения. Под закопченным потолком болталась на связке красно-синих проводов одинокая лампочка… На второпях побеленных стенах виднелись черные следы от окурков. «Бычки» валялись здесь же, под ногами, на затоптанном кафельном полу. За стойкой приемщицы с зарешеченным окошком невнятно бубнил телевизор. Сама приемщица – толстая баба в вязанном пуховом платке – лениво читала газету.       Маруся, немного потоптавшись на месте, шагнула по направлению к стойке. - Эй, девочка! Ты куда?       Маруся оглянулась. На нее пристально смотрел охранник в темной форменной куртке, который сидел в углу за обшарпанным письменным столом. Девочка даже его и не приметила. Удобное место, чтобы отслеживать пьянчуг и бомжей, нередко захаживающих сюда, чтобы «загнать» последний, оставшийся от какой-нибудь отдавшей Богу душу тетки, крестик или дешевенькую цепочку. - Я… мне нужно поговорить с хозяином, - выпалила на одном дыхании Маруся, молясь про себя, чтобы дрожащий от волнения и страха голос не выдал ее.       Седой охранник недоуменно приподнял бровь. Перед ним стояла маленькая, щуплая девица лет тринадцати в поношенных китайских шмотках, мокрая насквозь и, вдобавок, вся в грязи. Как в луже искупалась… А, может, из подвала вылезла… - А зачем тебе это наш хозяин? – спросил он, даже не пытаясь скрыть насмешку. - Я буду говорить только с ним, - настойчиво повторила Маруся, переборов робость. - Кто там у тебя, Палыч? – Баба-приемщица отложила газету. - Да вот тут пигалица какая-то Петра Семеныча спрашивает, - потягиваясь, ответил охранник. - Эта, ли че ли? Че эт он те сдался? – переведя глаза на Марусю, так же недоверчиво и даже неприязненно спросила баба. - Я еще раз повторяю: я буду говорить только с хозяином. У меня к нему личное дело, - Марусю уже начал откровенно раздражать этот перекрестный допрос. Что у нас за люди такие? Вечно норовят влезть не в свои дела! Девочка поморщилась: – Скажите мне: он здесь или нет?       Баба вновь покосилась на нее с неприятием. - Ну, нет пока. Щас подъедет, минут через десять. Только учти, шустрая: вряд ли он с тобой разговаривать будет. Он с «шестерятами» дел не имеет. Пускай твой сам приезжает. - Кто – «мой»? – Маша была в растерянности. Какие еще «шестерята»? Это кто еще – она, что-ли? - Ну, ясное дело – кто. Ты ж от Школьника? – Бабка в упор посмотрела на девочку. Какой еще, к черту, школьник? Ну-ка, стоп… - А-а… Ну да, - Школьник был местным мафиози, фактическим «главой города». Люди часто поговаривали, что даже губернатор перед ним по струнке ходит. И это несмотря на то, что самому Школьнику было лет почти втрое меньше, чем этому пятидесятипятилетнему комку сала в дорогом костюме – губернатору города Назарово. Оно и понятно – иметь в восемнадцать такие бабки и такие связи в преступном мире… Тут не только губернатор заштатного сибирского городишки бледнеет. - Да, я от Школьника, - уже гораздо тверже произнесла Маруся, смело глядя бабе прямо в глаза. Главное, сейчас не стушеваться, а потом как-нибудь прокатит… Она даже думать не хотела, что будет, когда наступит это «потом»… И, главное, что делать дальше.       На секунду в глазах бабы мелькнуло суетливое беспокойство. - Что-то не так? – спросила Маруся, почувствовавшая себя более уверенно. - Да, нет… Ты садись, садись… - пригласила вмиг подобревшая приемщица. – Палыч, подвинь ей стул! Щас хозяин подойдет. А мы уж ждем сегодня, ждем… Вон уж – допоздна задержались… Да, думали, сам приедет, а оно вон как… Садись-садись! Палыч! Да че ты копаешься!       Палыч нехотя поднялся и, зевая и хрустя суставами, протянул девочке старую табуретку. Маруся села в углу напротив охранника и вытянула ноги. Неизвестно, сколько она здесь еще проторчит. Когда говорят: «Десять минут!» - раскидывай на целый час. Особенно, когда речь идет о хозяевах подобных сомнительных заведений.       Интересно, зачем это Школьнику понадобилось с этим… как его там… Павлом Семенычем, кажется… встречаться? Не иначе, как наш доблестный Петр Сергеич краденым золотишком занимается… А, может, чем похлеще…       Интересно, сегодня этот Семен Петрович продает или покупает? Или…       Маруся не успела додумать свою мысль до конца. Разбухшая от влаги дверь с трудом отворилась, и в ломбард ввалился приземистый тощий мужик лет сорока в черном пальто и с зализанными назад сальными волосами мышиного цвета. На улице по-прежнему был жестокий ливень, а на лице мужика почти не было заметно ни капли дождя.       «Видимо, на машине приехал!» - с легкой завистью подумала Маруся. - Ну и льет! – протянул мужик. Он сухо кивнул охраннику и, теперь уже тише и как-то немного испугано спросил у приемщицы: - Что, баб Тонь, не пришел еще, нет?       Та лишь округлила глаза и молча указала головой на сидящую в тени на табуретке Марусю. Он оглянулся. Маруся привстала. - Эт кто? – удивленно процедил мужик в плаще, по-видимому, хозяин этой шараги, остренькими водянистыми глазками жуликоватого дельца оглядывая худенькую девчоночью фигурку с ног до головы. - Эт я, - в тон ему ответила Маруся. Она не любила, когда на нее так смотрели. Словно к куску мяса на базаре приценивается! - Я от Школьника. - Ты? – усмехнулся хозяин. – А ты ниче не путаешь? Школьник с малолетними девицами не связывается… - А он со мной и не связывался, не дай Боже… Он не в моем вкусе! – нагло ответила Маруся.       Охранник Палыч заржал, обнажая желтые зубы из-под седых усов. - Ишь ты, какая борзая! – Марусин ответ, похоже, понравился ее собеседнику. – И чего же тебе надо?       Вот, черт! А чего ей надо-то?! Она же не знает, какие у хозяина со Школьником дела! Ай, была-не была… - Вы знаете, чего. Может, перейдем уже к делу? - Шустрая какая. А мы с ним так не договаривались! Он сегодня сам обещался прийти, лично. Про то, что он свою гопоту пригонит, речи не было… - Он передумал. Знал, что ты кобениться начнешь, велел передать – либо так, либо вообще никак… Так что, решай. «Господи, что я несу! - подумала Маруся. – Тоже мне, член бандитской группировки! Насмотрелась сериалов про ментов! Договорюсь сейчас – пришибут!»       Коленки и руки дрожали, сердце стучало так, что в ушах звенело. Марусе еще никогда не было так страшно, как теперь…       Хозяин внимательно посмотрел на нее. - Ладно, пошли! – наконец смилостивился он. – Дай, баб Тонь, ключи от хранилища. - Щас, Петр Семеныч, одну минуточку! - Баба закопошилась в объемной связке ключей на веревочке. Она шустро выскочила из-за своей стойки и просеменила к металлической двери справа от стола охранника. Неловко сунув ключ в скважину, она несколько раз со скрежетом прокрутила его и с усилием распахнула толстенную сейфовую дверь. - Вот, заходите! – с подобострастным угодничеством пролепетала баба Тоня, косясь на Марусю. Н-да, ничего себе – авторитет! Девочка нервно хихикнула… - Ты чего ржешь? – недовольно покосился на нее Петр Семеныч. - Ничего. Пошли.       Они оказались в хранилище. В маленькой комнатке было темно и немного прохладно. По стенам – ящики, стеллажи…       Петр Семеныч щелкнул выключателем. Хранилище осветилось мутным оранжевым светом. - Садись, - кивнул он Марусе. В центре комнатки стоял узкий металлический стол и две таких же табуретки…       «Как в морге!» - подумала Маруся, и желудок противно сжался при упоминании об этом скорбном заведении. Она опустилась на краешек стула. Петр Семеныч разместился напротив.       Некоторое время они просто выжидательно смотрели друг на друга… Тишина стала звенящей. Маруся не знала, что говорить, как дальше вести себя. Ну вот, она оказалась с хозяином наедине, как и хотела… Но что теперь?       Ладно. Она будет делать то, зачем пришла. А именно – пытаться разузнать хоть что-нибудь о мамином браслете, который дядька принес сюда сегодня. Правда, каким образом она это сделает, Маруся совершенно не представляла…       Ну все. Молчание затягивается. Нужно что-то сказать… Очевидно, инициатором сегодняшней встречи был именно Школьник, потому хозяин и не торопится начинать «деловой разговор». Петр Семеныч все так же глядел на нее, с выражением человека, который вас очень внимательно слушает. Маруся собралась с духом и уже открыла рот, чтобы начать говорить, как вдруг "собеседник" жестом остановил ее. - Все! Понял! – предупреждающе изогнул он куцую бровь. Не спеша, словно в замедленной съемке кинофильма, Петр Семеныч запустил левую руку за пазуху и вынул из внутреннего кармана небольшой бумажный сверток. Марусю вновь обожгло недавнее воспоминание о конверте из морга, в котором лежали мамины вещи… Она прерывисто вздохнула.       Хозяин вскинул на нее недоуменный взгляд, очевидно, по-своему истолковав этот звук. - Я же сказал твоему шефу, что я фуфло не гоню! Здесь все, как договаривались… Можешь проверить.       Он положил сверток на стол, перед Марусей. От страха у нее вспотели и задрожали ладони. Маруся торопливо зажала их между колен, боясь выдать свой страх. «Мамочки, куда я влезла! Что ж теперь будет?» Там, наверное, бриллианты или может даже… наркотики! Девочке стоило большого усилия не закричать от ужаса или не вскочить с места и убежать куда глаза глядят… Ведь, если сейчас сюда приедет настоящий Школьник, и выяснится, что она обманщица, ее порешат на месте!.. Но нет, нельзя, нельзя сдаваться!       Петр Семеныч с изумлением таращился на нее. - Ну, давай, чего ты тянешь? Открывай, смотри!       Ее руки тряслись так, что, казалось, даже табурет, на котором Маруся сидела, слегка подрагивал. Девочка понимала, что если сейчас возьмется за кулек, лежащий перед ней, то выдаст себя с потрохами. Она нервно сглотнула. - Сам разверни! – тихо велела она, стараясь, чтобы ее голос казался не слишком хриплым. - Чего? – не понял хозяин. - Сам разворачивай! – уже громче произнесла Маруся. - С каких таких хренов? – возмутился тот. - Ладно. - Маруся стиснула кулаки, храбрясь. Она приподнялась со стула: – Тогда я ухожу. - Подожди! – вдруг встрепенулся Петр Семеныч. – Хорошо, хорошо! Смотри.       Он торопливо начал разворачивать сверток. Длинные желтые пальцы с грязными ногтями не слушались его, соскальзывали с гладкой оберточной бумаги. - Да чтоб тебя… твою мать! – то и дело неразборчиво бормотал он, пытаясь развязать тугой узел бечевки.       Маруся стояла напротив, чувствуя, как сердце начинает почти буквально биться у нее в горле… Она стиснула руками края влажной толстовки.       Наконец, узел был побежден. Хозяин развернул бумагу, и девочка едва сдержала крик удивления… Прямо перед ней, на столе, в обрывках мятой обертки лежал мамин серебряный браслет! Аккуратно разложенный на темной бархатной тряпочке… Кольцо с крупной жемчужиной в круглой оправе, украшенной персидскими письменами, соединенное изящной цепочкой с таким же браслетом, состоящим из семи спаянных между собой жемчужин, каждая их которых заключена в серебряную кайму, исписанную странными рунами… Слейв-браслет – «рабские кандалы». Древний артефакт, ключ к силе некроманта***… Проклятье каждого мага или лопухоида, надевшего его на свою руку. Отпускающее человека только после его смерти…       Маруся стояла в ступоре. До нее, словно сквозь вату, доносился торопливый невнятный бубнеж Петра Семеныча, который объяснял ей что-то про красивое, редкое украшение, которое сегодня утром он получил «от какого-то лоха по дешевке»… - …Ну вот, я и подумал, что лучше долг так отдать… Тот же лимон баксов, только не баблом! - Ч-что? – Сказать, что Маруся была потрясена – ничего не сказать…       "Миллион долларов?! Мамин браслет стоит, оказывается, миллион долларов!" - пульсировало у нее в голове. Все это время мама носила на руке целое состояние! Господи, хорошо, что она этого не знала! И как только на нее в их районе не напали какие-нибудь гопники в темном переулке? О, Боже мой! Правду говорят: меньше знаешь – лучше спишь! - …Эй! Ну, ты чего пристыла-то? - А? – Маруся встрепенулась, встретившись глазами с удивленным Петром Семенычем. - Брать будешь? Тебя же хозяин за ним послал? Я ему утром звонил, договаривался. Он, правда, сказал, что сам подъедет… - Д-да… Давай-давай! – Растерянная Маруся слегка оправилась от шока и вновь вошла в роль «шестерки» бандита: – Давай быстрей, Школьник ждать не любит!       И, словно в подтверждение ее слов, входная дверь ломбарда тяжело бухнула, и послышался молодой, переламывающийся к сочному тенору мужской голос… Ему ответил запинающийся баритон охранника… Умильно запричитала баба Тоня… - Это еще кто? – Петр Семеныч поднялся с табуретки и направился к выходу из хранилища.       Сердце оборвалось в груди… Все, ей не жить! Это Школьник!       Хозяин взялся за ручку двери, и тут Марусю словно током ударило. Она схватила со стола браслет прямо в бумаге, сунула его за пазуху и мышкой бесшумно юркнула в узкое углубление между стеллажами. Все произошло очень быстро… Девочка даже не успела подумать.       Она видела, как открывается дверь, и в хранилище входит высокий плечистый парень лет восемнадцати-двадцати в дорогой белой сорочке, расстегнутой сверху на несколько пуговиц, и светлых атласных брюках… Надменный взгляд, уверенная поступь, руки в карманах. Стрижка "под мясо"...       Маруся никогда его раньше не видела, но могла поклясться… Это Школьник! Богатый ублюдок! Детдомовский выкормыш, бывший босяк… Безжалостный отморозок. А ныне – хозяин этого города.       Рядом с ним и без того щупленький и низенький Петр Семеныч стал казаться еще меньше и невзрачнее… Дверь захлопнулась. - Ну что, - помолчав, произнес Школьник, окидывая оторопевшего хозяина взглядом. – Где эта, как ты сказал, «бесценная цацка»? - Ап… т-так… это… - Петр Семеныч не мог подобрать слов. Он обернулся к столу… и застыл в недоумении. - Что? Че зассал? – насмешливо спросил бандит.       Маруся зажмурилась от страха. Ну, все… - Так... это… - Хозяин, наконец, справился с речью. – От вас же уже девчонка пришла… - Какая девчонка? – нахмурился Школьник. - Ну, пигалица такая, в толстовке, джинсах… Только что здесь была! - Я никаких девчонок знать-не знаю! Ты че за пургу несешь? - Да, мамой клянусь, тут была, только что вот здесь стояла, возле стола! – Петр Семеныч, покрывшись испариной, испуганно тыкал рукой в пространство позади себя. - Ты че, азербот что-ль, мамой клясться? Так! Браслет давай показывай! Пока я не передумал. Петр Семеныч нервно сглотнул. - Ну! – поторопил бандит, глядя на запястье, где у него красовались фирменные часы. Хозяин откашлялся. - Так я отдал браслет, девчонке-то! – жалко улыбаясь, просипел он. - Чего? Браслет за лимон баксов отдал какой-то девчонке? Ты че – смеешься надо мной?! – повысил голос Школьник, угрожающе надвигаясь на Петра Семеныча. – За лоха меня держишь?! Ты знаешь, че бывает за такое? Или ты сам лох? - Виктор Сергеич, ради Бога! Она так убедительно мне лапшу на уши вешала! Сказала, вы, мол, передумали, ее прислали вместо себя… - затараторил перепуганный до смерти мужик. - Нет, ты реально меня за козла держишь! Мне плевать, че она тебе на уши вешала. Или ты че – думал, что я просто так, языком ля-ля? Сказал - приеду сам, значит – приеду сам!       Петр Семеныч бессильно опустился на стоящую позади него табуретку. Школьник навис над ним, облокотившись одной рукой о стол: - Значит, так. Я тебе шанс долг вернуть дал – ты его не использовал. Мое доверие ты потерял. Или ты прекращаешь дурить и признаешься, что, мол, я, Лохопед Батькович, спустил твои, Школьник, деньжата, на игровые автоматы и казино, как обычно, а тебе загнал фуфло, что типа: «я все отдам!», и я, так и быть, сохраню тебе твою сраную жизнь… Правда, ломбард я у тя конфискую, за моральный ущерб, так сказать... Или ты будешь продолжать выламываться, как дерьмо на палочке, и завтра тя уже не будет. Че выбираешь? - Виктор Сергеич, я вам клянусь… - зашептал Петр Семеныч. - Да я срать хотел на твои клятвы! Я тебе все сказал. Ну?       Маруся, сжавшись в тесном закутке, боялась вздохнуть… Она была так близко к стоявшему к ней боком бандиту, что, как ей казалось, могла дотронуться до него, вытянув мизинец… Хозяину достаточно было повернуть влево голову, чтобы увидеть ее и закричать: «Вот она, воровка!» И тогда ей конец… Школьник выпрямился и достал из кармана мобильник. - Кореец! – сказал он кому-то на другом конце провода. – Мне тут один тип задолжал, не хочет отдавать. Разобраться надо! Подъезжай: Пятницкая, пятнадцать дробь три… Все, жду! Не успел Школьник положить сотовый обратно в карман, как хозяин вдруг бросился ему в ноги, почти зарыдав истерически: - Виктор Сергеич, родненький! Не надо! Я клянусь – был браслет, и девчонка была! Давайте ее поищем, она где-то здесь, не могла же испариться!..       Бандит раздраженно оттолкнул ногой облапившего его колени мужика. - Я никого искать не собираюсь! Мы с тобой, как два нормальных пацана, договорились, что ты мне долг отдашь, еще месяц назад! Ты и так уже все сроки промотал… Сегодня мне с утра звонишь, чирикаешь в трубу, что все, порядок, мол, нашел цацку за лимон «зеленых», все долги покроет и даже больше… Отрываешь меня от дел, а я человек занятой. Приезжаю – ты мне тут вату катаешь про какую-то девчонку… Какого было гнать? Нет тебе доверия… Понял? - Виктор Сергеич! – мычал хозяин, обильно обливаясь слезами. - Не скули! Достал…       Школьник снова оттолкнул хозяина и сел на табуретку спиной к Машке, у которой уже ноги затекли от неудобной позы в узком уголке. Он достал пачку сигарет, зажигалку, закурил и с наслаждением затянулся, слегка откинув голову назад. Вытатуированная на его бритом затылке черно-алая саламандра испещрилась складками.       Петр Семеныч, держась за дверную ручку и потирая ушибленную скулу, с усилием встал, чуть слышно стеная от страха и унижения…       Маруся вжалась в стену еще сильней, мечтая раствориться в воздухе. Она уже почти решила использовать перстень, но от охватившего ее ужаса у нее из памяти вылетели все заклинания… В голове навязчиво крутилось лишь Ушкус Намакушкус, вряд ли способное сейчас ей помочь. Так, в тишине, прошло около минуты. - Ты б стариков по домам отпустил… Мои ребята убогих не мочат. - Вдруг ни с того ни с сего проявил милосердие Школьник, выпустив струю дыма. – Только бежать не думай. Все равно из-под земли достану. Ты меня знаешь… - Д-д-да, Виктор Сергеич, как скажете, - затрясся хозяин. Он опасливо повернулся к Школьнику спиной и с оглушительным лязгом открыл металлическую дверь.       И тут Марусю в очередной раз осенило… Это ее шанс! Не осознавая, что делает, она быстро надела на средний палец кольцо и застегнула на запястье браслет… Замочек щелкнул.       И вдруг все вокруг замерло… А в следующее мгновение перед Марусиным взором, как в калейдоскопе, закружились картинки и события сегодняшнего дня… Красное лицо Леонида, мятый конверт из морга, грязь и лужи на битом асфальте, толстая приемщица, разбитая морда сальноволосого Петра Семеныча, саламандра на затылке Школьника, краски, звуки, запахи… В эту неразбериху ворвался оглушительный звон.

***

      Маруся открыла глаза. Она лежала на постели в их с семьей комнате. Сбоку от нее, на тумбочке, противно пиликал электронный будильник. Девочка повернула голову. Часы показывали семь тридцать утра.       Маруся автоматически шлепнула по большой кнопке «Выкл.». Писк прекратился. Она медленно села в кровати. Комнату заливал яркий солнечный свет. Раскладушка Леонида, собранная, стояла в углу. Мамина кровать была заправлена... Мама умерла…       Маруся потрясла головой. Это был просто сон. Это все – и мамина смерть, и ломбард, и встреча со Школьником – все это ей просто приснилось… Она бросила взгляд на календарь. Пятое июля...       Как пятое июля? Вчера было пятое… Она точно помнит – вчера было пятое июля! Мама с утра при ней оторвала календарный лист и положила его рядом, на столе. А потом, поднявшись на полчаса позже, Маруся выкинула лист в корзину. Так было заведено в их семье, чтобы не путаться в числах, оторвав по ошибке лишний листок… И сейчас серый прямоугольник с большой черной цифрой «четыре» лежал возле календаря… Она что, вернулась назад, в утро? Или ей приснился вещий сон?       Маруся в растерянности и тревоге обхватила голову руками и вдруг почувствовала, что на левом запястье что-то болтается. Она взглянула на свои руки и открыла рот от изумления.       Мамин серебряный слейв-браслет подмигивал своими ослепительно-белыми жемчужинками в лучах утреннего солнца... ________________________________________________________________________ *некогда самое воинственное племя, проживающее на территории Северной Америки. **действие происходит в 2003 году. Тогда это были ДЕНЬГИ. Особенно для Сибирской провинции. ***здесь: способные общаться с духами умерших, выполняя их просьбы и разгадывая послания живым.