German Horror Story

Проходили дни и недели. Но Рихарду казалось, что время совсем не двигалось, что оно остановилось, замерло, и стрелки часов так и застыли на половине первого часа ночи. Вообще-то часы и правда остановились — завод закончился, а ключ потеряли при перевозке. И это ужасно угнетало хозяина дома. Рихард торопил время, пытался отмечать дни на календаре, но тот куда-то исчез, наверное, рабочие задевали. И поэтому время для Рихарда остановилось, а дни проходили за днями, но он их не замечал. Ведь Тилль всё находил благовидные предлоги и не приезжал. И кто знает, дома ли он был или уехал куда — по телефону не разберёшь. А дом с каждым днём менялся, где-то возвращался к своему прошлому, а где-то становился просто сам не свой. Не узнавал больше своих стен, лестниц, дверей в отражениях зеркал и окон. Потолок в гостиной снова стал ровным и белым, дыру ликвидировали, а с ней и плесень. Всё та же люстра из венецианского стекла, которую Рихард чудом отыскал в одном из антикварных магазинчиков, величественно свисала, позвякивая своими подвесками, поблёскивала кружевными стеклянными спиралями, как когда-то в первой половине прошлого века. Время шло. Дом становился с каждым днём моложе, сбрасывая по десятку лет вместе с гнилой черепицей, разбивающейся об асфальтную дорожку. Поглядывал он теперь на соседей своих не с злобной завистью, а с всё нарастающим чувством превосходства. Ведь он будет не только красив, но и мудр. Теперь он будет вызывать у них зависть. О, как они будут завидовать его новой игрушке — его хозяину! Дом поднимался, подобно цветку, который долго не поливали, но вот и о нём вспомнили, а он терпеливо ждал и теперь наградит заботливого хозяина своим самым лучшим цветом, самым сладким плодом. Но Рихард в то время чах, всё больше ходил грустный, погруженный в себя. По ночам всё чаще пропадал в каких-то барах, а на ворчливое поскрипывание ступень, когда возвращался, махал рукой и зло порой отзывался о тихом любовном шёпоте, которым дом его убаюкивал. Ребята почти перестали бояться оставаться на ночь. Старый дом их больше не пугал, ведь он уже уходил в прошлое. А новый дом был слишком нов, чтобы пугать гостей, ещё слишком молод, чтобы причинить им вред. Но Пауль всё равно избегал ночёвок, наказывая Оливеру и Кристофу внимательно следить за Рихардом. Приближалось Рождество. Самый волшебный, самый светлый праздник, которым всегда пренебрегал Тилль, в силу своей неверующей ни во что натуры, которого ждал с детским восторгом Рихард, обожавший тёплые свитера, глинтвейн и запах хвои. Дом тоже любил Рождество, но по-своему — «по-домашнему». Рождественские базары уже давно открылись. И Рихард, пусть ремонт ещё и не был закончен, отправился на пару с Паулем купить всего да побольше. Ведь праздник есть праздник.

***

- Спасибо, что согласился пойти со мной. - Ага, уже третий год за тобой таскаюсь по этим базарам, - ухмыльнулся Пауль, наматывая вокруг шеи золотистую мишуру. - Мне идёт? - кокетливо хлопая ресницами, спросил он Рихарда. Круспе рассмеялся. С Паулем было легко. Не всегда, конечно, но он не стонал и не ворчал, не тянул прочь, не грозился поехать домой без него. Пауль был не Тилль, но был очень хорошим другом и человеком. Рихард знал, что на него можно положиться, пусть он с виду такой ветреный и ненадёжный. - Смотри, смотри, - Пауль бросился к одному из прилавков. - Сколько стоит? - Что ты там нашёл? - с трудом отрывая глаза от набора старинных ёлочных игрушек, поинтересовался Круспе. Пауль стоял у прилавка с гирляндами. Метры и километры проводов и миллионы светящихся всеми цветами радуги и не только лампочек. И только одна, словно из детства. Фонарики разных цветов — миниатюры старинных фонарей для свеч, в уютном свете которых засыпали маленькие принцессы в стародавние времена. И светодиоды, имитирующие сияние этих самых свеч. - Сколько? - тут же подскочил Рихард к другу. Продавец назвал цену, весьма приличную, добавив, что эта гирлянда уникальна — таких всего восемь, а это, как можно было догадаться, последняя. Рихарду было наплевать, он тут же выложил всю сумму, опустошив бумажник. Довольный продавец тут же упаковал покупку и торжественно вручил её в руки Круспе, выражая свою благодарность и поздравляя. «Эта гирлянда подарит вам незабываемо волшебную ночь», - сказал он. И как же оказался прав. - Эх, нужно найти банкомат, - показывая пустой кошелёк другу, вздохнул Рихард. - А базар скоро закроется. - Не беспокойся. Я тебе займу, мне всё равно ничего не надо. Моя вчера с дочерью домой притащила огромные пакеты со всей этой дребеденью, а ведь старых украшений два ящика. - Ты — настоящий друг! - Рихард с чувством пожал Паулю руку и направился к следующему прилавку. Пауль грустно улыбнулся.

***

Три дня назад они с Оливером по абсолютнейшему недоразумению попали к гадалке, точнее — к белой ведьме, приехавшей в Берлин, чтобы провести несколько лекций для юных магов и чародеев. В общем сплошное шарлатанство. Но после двух-трёх рюмок водки, подаренной фанатами из далёкой России, они решили всё-таки узнать кое-что у знаменитой ведьмы, да и ехать особенно далеко было не нужно — она остановилась в отеле неподалёку от дома Оливера. Как они попали в номер к фрау Беккер, так и осталось для ребят загадкой. Зато администратор и одна из горничных на всю жизнь запомнили двух вроде бы не совсем уж пьяных мужчин, карабкающихся по пожарной лестнице отеля. Окно ведьмы было третьим от лестницы, и настырные мужчины, вжавшись лопатками в стену, докрабились* до него всего за каких-то полтора часа, ругаясь на немецком, русском и даже испанском, ругательствам на котором их научил Тилль. А как удивились работники отеля, когда окно услужливо распахнулось перед ними и фрау Беккер сказала: - Добро пожаловать! Я вас, господа, уже заждалась. Ребята оказались в люксе отеля. Белая ведьма стояла перед ними в домашнем платье и тапочках со смешными рожицами зайцев. Мужчинам представлялась она совсем по-иному, и теперь они не знали, что и думать. - Думали, я скрюченная старуха с копной седых волос и со вставной челюстью в стакане? - рассмеялась женщина. Пауль и Оливер смущённо кивнули. Фрау Беккер была ещё довольно молодой, не больше тридцати лет. Короткие светло-русые волосы, очки в тонкой оправе на кончике носа и красивые маленькие руки, сцепленные в замок. - Ах, эти стереотипы, - улыбнулась она. - Можете звать меня просто Лена, я не обижусь. А свои имена вы назовёте? - она жестом пригласила ребят присесть на диван. - Пауль Ландерс. - Оливер Ридель. - Очень приятно. Может, чаю или кофе? - пожимая им по очереди руки, предложила Лена. Мужчины покачали головами. - Я ждала вашего прихода, но ожидала более традиционного посещения, - кивая на окно, снова улыбнулась она. - Извините, - Оливер виновато опустил голову, - мы... - А чего это ты нас ждала? Духи нашептали, мм? - встрял Пауль. - Можно и так сказать. Ведьма стояла перед диваном, скрестив руки на груди. Её глаза поблёскивали из-под стёкол очков, а взгляд был насмешливым, но проницательнее рентгена. Оливеру стало как-то не по себе под этим взглядом. «Пусть и белая ведьма, а порчу навести, небось, может», - подумал он, стараясь не смотреть женщине в глаза. - Вы хотели спросить по поводу своего друга, не так ли? - продолжила Лена, присаживаясь на подлокотник кресла. - Его что-то мучает, думаете вы, правильно? - ребята кивнули. - Но вы не уверены, что это приносит ему страданий больше, чем проблемы в личной жизни. А ты, - взглянула она на Пауля, - даже думаешь, что это доставляет ему некое удовольствие. Оливер удивлённо посмотрел на товарища, а Пауль на его взгляд только кивнул. - Откуда знаешь? - Про личную жизнь из прессы, а остальное — сон, оказавшийся вещим. - Зачем мы тогда представлялись, раз ты знала, кто мы? - Вежливость, - пожала плечами ведьма. Помолчали. Мужчины чувствовали себя неловко. То, не очень-то и большое, количество алкоголя из их «светлых» умов уже выветрилось, а атмосфера в номере была какой-то гнетущей. Может, это всё ведьма со своей силой, а может, это было фальшиво дружелюбное её отношение к ребятам. - И что нам делать с ним? - наконец нарушил молчание Олли. - С другом. - Ничего. Если это и приносит ему вред, - фрау Беккер поднялась и встала за креслом, - то ничего с этим сделать не сможете ни вы, ни кто-либо другой. Если нет, то не стоит ли оставить его в покое? Хотя... - она бросила короткий взгляд на мужчин и опустила глаза, упершись взглядом в обивку кресла. - Это плохое место, сильное место, но ваш друг может... исправить его, изменить, ведь новый хозяин может и дом сделать новым... - Правда? - Если только ему не по душе старый дух этого места, - закончила ведьма. - Что вас смущает? - вдруг спросил Пауль, вставая с дивана. - Герр Линдеманн, - вздохнула Лена. - Он воспринимается этим местом в качестве соперника. И если он попытается стать вторым хозяином, то дом восстанет против него, захочет не просто выжить, а уничтожить. Так что могу посоветовать держать его от дома как можно дальше и как можно дольше, пока не убедитесь, что герр Круспе подчинил себе это место. Пауль про себя добавил: "Или пока не поймёте, что дом уже подчинил себе Рихарда". На этом разговор был окончен. Они холодно попрощались, мужчины пообещали прислать ведьме какую-нибудь корзину цветов или фруктов в знак благодарности. Вышли из отеля через центральный вход. Но как только сделали пару шагов по направлению к дому Риделя, то дружно решили: - Чушь!

***

Но прошло уже три дня, и всё это время Пауль продолжал думать об этом разговоре, размышлять об ощущениях от дома, продолжал бесплодные попытки разобраться в чувствах к Рихарду. Должен ли он так остро чувствовать друга? Должен ли так тревожиться, ведь они просто друзья? Но разве друзья не могут беспокоиться друг за друга? Пауль не мог, просто не мог понять, но точно знал, что сделать ничего не может. Теперь он точно знал, что дом — это водоворот, затягивающий Рихарда всё глубже. И сейчас, видя его таким по детским счастливым, с пакетами, полными игрушек и различных рождественских украшений, он вдруг понял, что чувствует к Рихарду. Вот так всё просто оказалось, только на то, чтобы сказать это самому себе, у него ушло ещё несколько месяцев, роковых месяцев. Рихард обернулся, чтобы сказать Паулю, что он приобрёл всё, что нужно. Но Ландерса рядом не оказалось. Круспе обежал весь базар, но Пауль так и не нашёлся. Рихард вернулся на стоянку за машиной и нашёл на лобовом стекле записку. «Всё не так, как должно было быть. Извини. И хочется верить, что всё скоро закончится». Рихард так и не понял, что значили эти слова. Но не пытался звонить другу, не искал никаких встреч, не спрашивал остальных. А вечером дом нашептал ему, что все друзья рано или поздно предают. *** Оливер и Шнайдер совершенно не знали, что делать с Рихардом. Рождество уже вот-вот, а Тилль так и не приехал, сообщив, что сильно простудился и не в состоянии даже в магазин сходить. Хотя голос у него был вполне себе бодрый — Тилль по жизни был плохим актёром. «Жизнь — не театр, я мнение Шекспира не разделяю», - говорил он. На сцене он мог становиться совершенно другим человеком, но не в жизни. Правда, это была не его идея, Оливер и Кристоф ему эту болезнь придумали. Потому что поверили словам Пауля, уехавшего с семьёй на отдых, и всеми правдами и неправдами уговаривали Тилля повременить с приездом хотя бы до конца января. «Ничего, он тебя простит, как всегда». Но как Рихард будет один в праздничную ночь? Обидится же. Но ребята, как ни хотели бы, не могли остаться с ним. Семьи, дети. Рождество всё-таки семейный праздник. Они звонили дочери Круспе — Кире, но девушка не могла немедленно вылететь из Нью-Йорка из-за разбушевавшейся погоды. Проблема была, но решить её было не так-то просто. И они её так и не решили, уехав от Рихарда около десяти вечера. Он провожал их, уверяя, что всё понимает и вовсе не обижается. «Обижаться следует только на Тилля». И Кристоф, и Оливер поняли, что Рихард думает, будто Тилль его бросил или собирается это сделать. Но только виновато улыбнулись, пожелали счастливого Рождества и умчались к своим семьям, оставляя Рихарда наедине с невесёлыми мыслями о будущем. Рождество Рихард, прихватив сумку-холодильник с пивом и поднос со сладостями, отправился на второй этаж, в комнату, которую он выбрал под детскую... гостевую. Нужно было раскрасить плинтуса, косяки кисточкой погладить да ночник к стене прикрутить. В комнате в углу стояла маленькая пушистая ёлочка. Рихард не знал, почему поставил её именно сюда, а не в гостиную, где жил. Здесь она, наверное, смотрелась лучше, пусть и одиноко. Новые игрушки: стеклянные посеребренные и позолоченные шишки, разные зверьки, звёзды и сосульки и, конечно же, новая гирлянда. Рихард постоял недолго у ёлочки, полюбовался огоньками, а потом, переодевшись в рабочие штаны и футболку, уселся на пол. Перед ним стояла бутылка пива, лежали различные кисточки и кисти, краски, трафареты. Он разглядывал это и чувствовал, что вот-вот расплачется. Он ведь так старался, правда старался. Из кожи вон лез, чтобы Тиллю всё нравилось. Хотел он уюта и семейного тепла, спокойствия — пожалуйста! Хотел он разнообразия в интимной жизни — хорошо! А теперь где-то далеко, наверное, даже и не думает о Рихарде. А зачем, он ведь простит, всегда прощает... Круспе со злостью впечатал узорчатые трафарет в плинтус и мазанул чёрной краской. Это он — Рихард — сделал первый шаг. Это он, не зная, что будет с его жизнью дальше, стоял перед Тиллем, как какой-то мальчишка, и мямлил что-то. А Линдеманн — такая святая наивность — хлопал глазами, будто не понимая. И Рихард, именно Рихард сказал "люблю" и продолжал это говорить, и готов был выплюнуть это чёртово слово Тиллю в лицо прямо сейчас. Он дёрнул трафарет, обнажая узор, оставшийся на плинтусе. Чёрные лебеди... А что? Вполне в их стиле. Да, Рихард требовательный. Да, порой он «пилит» не хуже женщины, если не лучше. Но взамен ведь терпит полное неуважение к столь дорогим ему отношениям. Это любовь, между ними ЛЮБОВЬ! Не просто так захотелось, не просто они потянулись друг к другу. Они любят... «А он любил», - усмехнулся дом, поскрипывая половицами в коридоре. Рихард дёрнулся, будто его током ударило, и обернулся на дверь. «Ничего не было, просто показалось», - решил Круспе и отхлебнул из бутылки. Но не успел он снова взять в руки кисть, как дверь скрипнула и стала медленно открываться. И вдруг из гостиной, из дома... Гул голосов, смех детворы, взрывы хлопушек, звон бокалов — это всё вдруг ворвалось в сознание Круспе из коридора. Шаги на лестнице, пьяненький женский голос, умоляющий неизвестного мужчину быть поаккуратнее с платьем — «оно стоит тысячи марок». Рихард помотал головой в надежде избавиться от слуховых галлюцинаций. Но вдруг обнаружил, что сидит на мягком, чуть потёртом по краю ковре в спальне. По стенам комнаты метались странные тени. Рихард повернул голову. На прикроватном столике горела лампа, а на кровати трое — две женщины и мужчина — занимались любовью. Рихард тут же вскочил на ноги и бросился прочь. Он не знал, заметили ли его любовники, но ему показалось, что женщины смеялись вслед, а мужчина сказал: «Жаль, что он не присоединился к нам». Круспе очутился в ярко-освещённом коридоре, в том самом коридоре с красной комнатой в тупике. Те же светильники под кроваво-алыми абажурами. Правда, сейчас они не горели — только обычные лампы. А коридор был пуст. Дамочка в дорогом платье и её кавалер, наверное, уже вовсю развлекались в одной из комнат. Рихард стоял посреди коридора, не зная, что делать, куда идти, как избавиться от этого наваждения. «Я сплю, опять сплю. Это сон, просто очень реальный, как в прошлый раз», - думал он. Но в прошлый раз всё закончилось просто ужасно, и эта мысль не давала ему успокоиться. Послышался громкий топот, чьи-то маленькие ножки усердно выбивали пыль из ковролина на лестнице. Рихард почему-то напрягся. Детские звонкие голоса пугали его здесь не меньше, чем женщины, насмехающиеся над ним. В коридор вбежали мальчик и девочка, скорее всего брат с сестрой. Малышке в бархатном голубом платьице было не больше пяти лет, а мальчик всего на год, может, два постарше. Рихарду показались смутно знакомыми их личики, светящиеся от радости. Девочка звонко смеялась, когда старший брат щекотал её пухленькую ручку. И тут дети заметили Рихарда. Они замерли, но не испугавшись, а удивившись. Конечно, странный мужчина в грязной одежде явно не из их времени. Круспе не хотел пугать детей, пусть и боялся этих ангелочков сам. Но вдруг дети со счастливыми улыбками бросились к нему и заключили Рихарда в кольцо своего маленького хоровода. Щёчки девочки блестели от слёз, но она радостно улыбалась, прыгая вместе с братом. Дети кричали: - Папа! Папа приехал! Рихард оцепенел. «Папа» - ярко засветилось перед ним слово, которое всегда грело душу, заставляло сердце приятно замирать. Круспе обожал, когда Кира повторяла «папа» много-много раз. Рихард таял, когда маленькая Аляска старательно выговаривала это простое слово. А эти дети беспрестанно повторяли «папа, папа, папа...», называя так Рихарда. Волна тёплой нежности захлестнула его. Он присел на корточки и привлёк к себе детей. Девочка чмокнула его в нос и уткнулась в шею, не сдерживая слёз счастья. Мальчик шмыгал носом, но не плакал, тесно прижимаясь к отцу. - Мари, Кристоф! - раздался глубокий мужской голос с лестницы. - Где вы? - Они со мной! - крикнул Рихард в ответ, целуя детей в макушки и поднимаясь на ноги. Пара тяжёлых прыжков, под которыми доски ступеней прогибались, угрожая треснуть. И в коридоре появился высокий мужчина в дорогом костюме. На лице его была красивая маскарадная маска, которую он сорвал тут же. Мужчина показался Круспе смутно знакомым. Рихард поцеловал Мари в мокрую щёку и широко улыбнулся. - Заждались, папку, а? И всё закрутилось, завертелось в водовороте сна, ставшего на это время самой реальной жизнью, которой мог бы только жить сейчас Рихард.

***

Рождественская ночь в этом году выдалась замечательной. Мороз не больше минус десяти градусов по Цельсию, снег, кружащий в наполненном радостью и чудом воздухе, и полное безветрие. Дома, улицы, да весь город светился разноцветными огнями. Снег тихо поскрипывал под подошвами ботинок. Высокий мужчина в классическом чёрном пальто и шапке, надвинутой чуть ли не на самые глаза, шёл по пустынной улице. Одну руку он держал в кармане, в другой была большая спортивная сумка. Щёки и нос были красными, на ресницах застыли снежинки. Мужчина постоянно шмыгал носом. Но вот, наконец, он нашёл нужный ему дом. Протяжно заскрипели петли калитки. Спустя минуту прогнулись под тяжёлыми шагами ступеньки крыльца. Звон ключей, щелчок замка, тихий хлопок двери. В доме было темно. Только из окон лилось холодное сияние снега, да пробивались редкие лучи уличных фонарей, стоящих довольно далеко от дома. Мужчина уронил сумку на пол, расстегнул пальто, стянул шапку. Ненадолго застыл, прислушиваясь к шорохам, скрипам и завыванию ветра. Потом разулся, достал из сумки тапочки и, повесив пальто на перила лестницы, быстро поднялся наверх. Войдя в коридор, он замялся. Направо или налево? Мужчина шагнул влево, но резко развернулся и пошёл в восточное крыло дома. Стены уже были оклеены персикового цвета обоями, имитирующими ткань. Деревянный шпон на метр поднимался от пола, вызывая у мужчины приятные ассоциации — таким был коридор в одной памятной ему гостинице. Одна из дверей был приоткрыта. Мужчина заглянул внутрь. На полу, уткнувшись носом в плинтус, спал Рихард. На нём была рабочая одежда. Рождественскую ночь он проводил за покраской плинтусов. Мужчина присел на корточки рядом. Лицо спящего было безмятежным, каким-то особенно одухотворённым, уголки губ были чуть вздёрнуты. Так спят дети, жизнь которых пока только праздник, а редкие невзгоды мимолётны, дети, которым снятся ангелы и молочно-белые облака. Рихарду снились хорошие сны, по крайней мере в эту ночь. Мужчина улыбнулся сам, чувствуя, как по телу разливается дразнящее тепло. Он коснулся щеки Рихарда самыми кончиками пальцев, наклонился и поцеловал подрагивающие веки. Поднялся, вышел из комнаты и пошёл к лестнице. Но вдруг остановился, по спине побежали мурашки. Мужчина обернулся, у двери в комнату, где спал Рихард, кто-то стоял. Этот кто-то неприятно улыбался мужчине, и в одной только этой улыбке было столько ненависти, что сердце у мужчины оборвалось. Он моргнул, и никого. Только дверь закрыта. «Рихард боится спать в закрытых комнатах», - вдруг подумал мужчина и бросился обратно.

***

Рождественское утро одно из самых ожидаемых. Дети бегут к наряженным ёлкам, надеясь, что плохое поведение не сказалось на подарках. А взрослые наслаждаются праздниками и возможностью подольше поспать или просто понежиться в постельке. Тилль проснулся раньше Рихарда, как и всегда. Хотя оба они были совы, Тилль из-за проведённого детства в деревне вставал достаточно рано — до девяти утра всегда. Потянулся, потёрся носом о голую спину Круспе, чмокнул в седьмой позвонок и сел, потирая шею. Вчера Тилль снёс Рихарда на руках вниз, раздел, уложил и сам улёгся. Но уснул только под самое утро, да и то какой-то беспокойный сон был, тревожный. А Рихард спал всё так же безмятежно. Тилль улыбнулся, взглянув на его лицо, сияющее мягким светом. Тихо в доме не было, но было тепло и уютно, хотя ремонт ещё не был закончен. Дом казался слишком большим, даже по сравнению с его загородной резиденцией, хотя по площади был меньше. Но Тиллю здесь понравилось, пусть и было немного тревожно. Он снова лёг и повернулся на бок. Уткнулся в шею Рихарду, поглаживая его плечо, провёл губами по нежной коже, переместившись к уху, и тихо-тихо зашептал. Круспе стал медленно просыпаться, что-то промычал, головой мотнул. Тилль поцеловал его в плечо, а потом вывел языком на коже свои инициалы. Скользнул ладонью по груди, ниже, ниже... Рихард резко проснулся и весь сжался, с ужасом вспоминая свою первую ночь здесь. «Неужели всё повторяется?» - С добрым утром, - прошептал Тилль. Круспе перевернулся на спину. Тилль тут же навис над ним, осыпая его шею и грудь нежными, но страстными поцелуями. Безумно соскучился, безумно он соскучился по этим заспанным голубым глазам, по слипшимся ресницам, и даже по морщинам вокруг рта он соскучился. Тилль мягко коснулся губ Рихарда, скользнул языком... но в ответ получил сильный удар в грудь. Воздух вырвался наружу с хрипом, Тилль закашлялся и перевалился на бок. - Ты сдурел, что ли? - взглянул на Рихарда Тилль. - Это у тебя с мозгами что-то не в порядке, - заявил Круспе и попытался встать. Тилль был возмущён до глубины души, хотя и прекрасно понимал причину, но сдаваться так не хотелось, так не хотелось терять это приятное тепло, этот почти жар. Он схватил Рихарда за руку и потянул на себя. Нетушки, он не отпустит его просто так — слишком соскучился. Рихард сопротивлялся, будто Тилль собрался его изнасиловать, а он, невинное и чистое дитя, люто ненавидел страшного извращенца. В ход шли и ногти, и зубы, но ведь Круспе знал, что это только больше раззадорит Тилля, который по силе превосходил его в несколько раз. - Линдеманн, - наконец сдался Рихард, - ты невыносим. Разве не понимаешь, что я зол на тебя? Очень, очень зол. - Понимаю, - выдохнул Тилль в губы мужчине, пытаясь в очередной раз поцеловать его. - Поэтому хочу загладить свою вину. Рихард вздохнул. Вот так всегда и бывало. Рихард честно пытался обидеться, наказать нерадивого любовника, но стоило только Тиллю понастойчивее его поцеловать, как он сдавался и отдавался тёплым большим рукам, которые могли быть до сумасшествия нежными и ласковыми. Стоило Тиллю сказать, что он всё понимает, как он верил и прощал, хотя разум ему кричал: «Всё повторится!» Тилль скользил губами по груди Рихарда, дразнил языком кожу, выводя раз за разом своё имя. «Мой, мой!» - кричало это действие, эта его особенная ласка. И Рихард чувствовал всё нарастающее приятное напряжение внизу живота. Он поглаживал мощные плечи Тилля и желал теперь только лишь одного — раствориться в этом человеке, дать ему себя поглотить, отдаться ему полностью, чтобы ни капли кислорода в лёгких, ни единой вибрации в связках, только всепоглощающее удовольствие.

***

Рихард что-то бессвязно шептал в плечо Тиллю. Кажется, жаловался, что нет рядом сигарет. Тот, конечно, мог бы подняться и принести никотинового убийцу прямо Круспе в постель, но ни сил не было, ни желания. - Мы же собрались бросать, - ответил Тилль. - И эта привычка твоя — голливудская — порядком раздражает. Потом спальню проветривать приходится. - Мне нужно успокоиться, - промычал Рихард. - Ты и так спокоен, как удав, - парировал Тилль. - Лучше расскажи, что тебе такого хорошего снилось, ты же всю ночь лыбился, как святой или дебил. - Ну спасибо, - Рихард перевернулся на спину и заложил руки за голову. Обычно он быстро забывал свои сны, а особенно после такого насыщенного утра. Но этот сон навсегда впечатался ему в память, как и тот — первый. Рихард скосил глаза на Тилля, и они встретились взглядами. И Круспе подумал: «В ту ночь, когда его не было рядом, мне снился кошмар, а в эту, когда мы спали вместе, мне приснился самый замечательный сон на свете». И мужчина глупо улыбнулся, заставив Тилля прыснуть от смеха. - Вот именно так ты и улыбался, - сказал он. - Так что, расскажешь? - Я был офицером, наверное, мелкого чина, вернулся домой на побывку. Ты встречал меня с детьми... нашими, Тилль, нашими общими детьми. Мари и Кристоф, так их звали, - Рихард повернул голову. - И я чувствовал такую сильную любовь, настолько сильную, что от такого чувства умереть недолго. Тилль кивнул. Рихард любил детей, это было заложено в нём природой. Тилль тоже, но не так — не до безумия, не до сгорания. Рихард хотел детей, чтобы они вместе их воспитывали. А Тилль, Тилль... - Может, этот сон сбудется, - улыбнулся он.

***

Рихард стоял у окна с кружкой горячего шоколада в руках. На нём был вязаный синий свитер, домашние потёртые джинсы. Он смотрел на Тилля, разгребающего снег перед домом, и разговаривал, как думал, сам с собой: - Знаешь, ты мне так понравился — старый, ветхий, загадочный. А сейчас будто со всей твоей ветхостью пропала и загадка, дух твой пропал. Но, может, оно и к лучшему. Ты пугал меня поначалу и вызывал какое-то странное чувство... - Рихард коснулся шеи, потом поднёс пальцы к лицу — они пахли мускусом и виски, странный запах, приятный запах. - Старым ты мне нравился куда больше, дружок, куда больше, - тихо прошептал Рихард и помахал рукой Тиллю, взявшему недолгую передышку, тот махнул ему лопатой в ответ. А дом втянул приятный аромат, тянущийся невидимой струёй из кухни, и улыбнулся, мигнув лампами в гостиной. Нет, ему не помеха этот большой мужчина, так бессовестно распоряжающийся хозяином. Господин Рихард Круспе принадлежал теперь только дому, только дом мог любить его. А большой мужчина скоро пожалеет, что приехал сюда. «Я люблю тебя, - шепнул ветерок на ухо спящему на плече Тилля Рихарду, - и никому не отдам». __________________________________________________________________ *Сие слово обозначает движение только вправо или влево, то есть Оливер и Пауль двигались так же, как двигаются крабы.