German Horror Story

Осень 1923 года Не так давно кончилась война, а осень в Германии выдалась «жаркой» - стачки по всей стране, предвестницы грядущих событий. Что-то тёмное, как грозовое облако, надвигалось на страну, разбрасывало повсюду свои семена, а они давали всходы — такие, как дом, в который два месяца назад заселился новый хозяин со своей семьёй. Мужчина стоял у лестницы, и он ликовал. Наконец была закончена отделка, привезли всю мебель. И дом был чист и прекрасен, дом был невинен и... соблазнителен. Именно таким он и хотел его видеть. Именно таким он и предстанет перед первыми гостями, перед теми, кто жаждет любви так же сильно, как и он сам. Ведь он такой щедрый, он любит давать людям то, что они хотят. - Как тебе? - спросил он другого мужчину, спускающегося медленно по лестнице. - Это просто невероятно, - восхищенно ответил тот. - Восторг! Мужчина победоносно улыбнулся. - В западном крыле будут специальные комнаты, в восточном — мой кабинет, наша спальня и детская. А на первом этаже технические помещения и комнаты прислуги. Гостиная и столовая смежные, это будет удобно для больших приёмов. А лестница — мы будем выходить к гостям, как какие-нибудь графья, - и он рассмеялся, мягко целуя мужчину в щёку. - Мы будем здесь счастливы, правда, дорогой? Здесь никто не возьмётся нас судить. Мы сами станем им судьями. И он улыбнулся той улыбкой, что так часто пугала его друга. - Да, конечно, - согласился с ним мужчина. - Может, мы поднимемся наверх? - Да, - его глаза загорелись, но уже не пугающе. - Я приготовил для тебя сюрприз. И они, держась за руки, поднялись наверх в западное крыло и прошли до конца коридора. Чёрная дверь, начищенная до блеска, ручка в форме черепа и колокольчик сбоку. - Что там?.. Это было тёмное время, надвигалась буря, которая впоследствии разрушила многие жизни, но сейчас лишь лёгкий порыв ветра — предвестник той самой бури — распахнул перед ними дверь, ведущую не просто в странную комнату кровавого цвета, но в само нутро дома — в его сердце, в его ад.

***

- Ты такой красивый, - одними губами шептал Тилль. Туман желания обволакивал. И страсть эта не была болезненной, как раньше, вовсе нет. Эта страсть была тягучей и сладкой, заставляющей голову кружиться лишь от одного прикосновения. Рихард покусывал губы, глаза его были закрыты, а веки лишь чуть подрагивали. Тилль целовал его, целовал его лицо, касаясь губами кожи почти неуловимо, он целовал его шею, чуть напористее, оставляя на коже следы, цветом сливающиеся со всей обстановкой. Тилль целовал его ключицы, его грудь, играл языком с его сосками. Рихард изнывал от желания, но ему лишь хотелось продлить эти ласки, ему нравилась эта дразнящая игра. Он, как ни странно, не хотел получить всего и сразу. Нет, он желал растянуть это удовольствие, желал наслаждаться этим как можно дольше. Тилль тоже не торопился. Порой он отрывался от любовника и несколько минут просто изучал его глазами, скользил взглядом по изгибам этого столь желанного тела. Он никогда не думал, что Рихард так красив. Так красив в этом кровавом, немного жутком свете. Его алая кожа, его тёмно-вишнёвые блестящие глаза, чувственные губы и кончик языка, показывающийся изредка, чтобы поддразнить его. Тилль снова целовал Круспе, жадно впивался в его губы. Рихард гладил Тилля по плечам, по спине, подавался иногда чуть вперёд, прижимаясь теснее. В комнате становилось всё жарче, воздух пропитался стонами и звуками поцелуев, звуками соприкасающихся тел. Тилль обвел языком вокруг пупка Рихарда и опустился ниже. С губ Круспе сорвался протяжный стон, он положил руку на затылок Тилля, зарываясь пальцами в так по-дурацки осветлённые волосы и прося его чуть-чуть о большем. Тилль сводил его с ума, заставлял сердце выпрыгивать из груди, но вдруг оставил ласки. Рихард недоумённо, как несправедливо обиженный ребёнок, взглянул на него. - Я хочу по-другому, - и он кивнул в сторону стены. О предназначении этой комнаты было предельно ясно с самого начала, как только Пауль распахнул перед ним дверь. И Рихард, не очень всё это любивший, не мог противостоять той силе, что руководила всем домом. Он сделал эту комнату такой, какой она была изначально, такой, какой её задумывал первый хозяин. Комната-символ — символ пятого смертного греха.

***

Мужчина сидел в кресле в своём новом кабинете, хотя, уже не новом. Прошло несколько месяцев с тех пор, как дом открыл свои двери первым гостям. И всё изменилось, всё очень и очень изменилось. И не только в жизни мужчины. Он перебирал бумаги, поправлял очки, тёр переносицу. Нет, с бумагами всё было в порядке, но вот сам он был явно не в лучшем состоянии. Его частенько стали мучить мигрени, нервы расшатались. Нужен был отдых от дел. Но разве его дела не были его отдыхом? Мужчина откинулся назад и тихо застонал. Раньше ему всё это было в радость, но с переездом в столицу и в этот дом... Всё было слишком сложно. В дверь постучали. - Войдите, - сказал он и сел нормально, придавая своему лицу самое суровое выражение. В кабинет вошёл мужчина, с которым они теперь так часто заглядывали в тупиковую комнату на втором этаже, и девушка. Он приподнялся в кресле, приветствуя, и предложил им присесть. Мужчина подвинул стул фройлян, а сам сел на краешек стола. - Как вас зовут? - спросил он, внимательно разглядывая девушку. - Бет, - тихо сказала она. Бет была совсем ещё молоденькой, почти что дитя. Лёгкий румянец на бледном маленьком личике был очень мил, как и сама девушка. Аккуратно забранные в хвост тёмно-каштановые волосы, серовато-голубые глаза, как у его друга. Бет казалась слишком хрупкой и юной для того, что они ей готовили. - Сколько тебе лет, дорогая? - поправляя в очередной раз очки, посмотрел он на мужчину, беспрестанно улыбавшемуся кому-то, но никому конкретно. - Девятнадцать, - всё так же тихо отвечала она. - Ты понимаешь, о чём мы тебя просим? - Да, господин, я... У меня пятеро братьев и сестёр, денег совсем нет, маму уволили, а отец пьёт постоянно, как с войны вернулся... Мне очень нужна ваша помощь, - быстро заговорила она, теребя в тонких фарфоровых пальцах платок. - Я буду очень рада, если вы разрешите мне остаться тут после того, как... - Тише, тише, не нужно так нервничать, - улыбнулся он ей, но его улыбка лишь больше напугала бедную девушку. - Конечно мы позволим тебе остаться, даже будем рады. Ты сможешь ухаживать за ним, а может, здесь ты найдёшь подходящего человека, - он снова бросил взгляд на мужчину. - Но только никто не должен знать, кто ты и зачем ты тут. Никто, понимаешь? Прислуга тоже, они болтливы, хотя иногда это бывает полезно. Бет кивнула. Она была готова на всё, лишь бы уйти наконец из дома, лишь бы хоть немного пожить хорошо. А этот дом, этот большой дом сулит замечательную, привольную жизнь. Говорят, здесь бывают большие, очень важные люди. - Я всё понимаю, господин, и я согласна. - Что ж, - он улыбнулся. - Мы не будем долго ждать. Сегодня же я загляну к тебе после званого ужина. Мой супруг покажет твою комнату, идите. И они покинули его кабинет. Он снова откинулся на спинку кресла. Но вдруг дверь приоткрылась, и заглянул мужчина, он радостно улыбнулся, теперь уж точно ему, и одними губами сказал: - Я тебя люблю, - и снова скрылся в коридоре.

***

Тилль сидел на краю кровати, такой постыдно прекрасный, такой невинно обнажённый. Рихарду не хватало воздуха, он задыхался от мысли, что обладает этим человеком, что больше никому этот человек так не доверялся, как ему. А Тилль пожирал взглядом стену, точнее — то, что на ней было развешано. Жёсткий хлыст или мягкая кожаная плётка, кляп или наручники, а может, всё вместе. Он не мог выбрать, но он хотел. Раз есть такая возможность, раз Рихард не против — почему бы нет. Или, может... Стилет с трёхгранным, поблёскивающим алым клинком. Тилль моргнул пару раз, пытаясь избавиться от внезапного видения, и оно исчезло, оставив лишь неприятный осадок и фантомную боль в правом боку. - Что это? Почему здесь? - спросил Тилль, и голос его дрогнул. Рихард прикусил губу. Конечно, он обязательно должен был заметить это. Что-то необычное в ненормальном. Круспе истерически хихикнул, но ответил. - Стилет, девятнадцатый век, им был заколот какой-то русский чиновник. Я нашёл его здесь, под досками, когда полы перестилали. Тилль кивнул, встал с кровати и подошёл к Рихарду, мягко поцеловал его в плечо. - Я хочу, чтобы и ты получал от этого удовольствие. Если ты будешь страдать, никто из нас не сможет насладиться этим. Хорошо? - он провёл нежно по щеке любовника. - Пожалуйста. И Тилль вернулся на кровать, предоставляя выбор Круспе. Немного помешкав, тот взял жёсткий полуметровый хлыстик, кожаную маску и ошейник... и не смог не взять стилет. Это старое оружие наёмных убийц так привычно легло в ладонь, что это даже немного встревожило Рихарда — прежде он чувствовал себя с оружием в руках неуютно. Тилль уже весь был в игре. Послушный преданный щеночек с тоскливым взглядом. Рихард скривил губы в попытке улыбнуться, потрепал его по голове и больно дёрнул за волосы, заставляя подползти ближе. И Тилль, поскуливая благодарно, подполз на четвереньках к своему хозяину. Эта игра никогда не нравилась Круспе, всегда приходилось перебарывать себя, чтобы угодить Тиллю. Но в этот раз Рихард чувствовал тонкую скользкую змейку у себя в животе, она ворочалась внизу, расправляла свои кольца — и это было удовольствие. Сегодня он наслаждался этим, наслаждался своей властью над любовником, наслаждался болью, которую ему причинял. Он затянул ошейник и дёрнул за него с силой, стаскивая Тилля с кровати. Тот задохнулся на пару мгновений и повалился на пол, больно ударившись коленкой о ножку кровати. И Рихард потрепал его по щеке, дуя губы и хмуря брови, притворно сожалея, а потом залепил крепкую пощёчину, разбив Тиллю губу так, что кровь брызнула. Круспе присел на корточки и поцеловал Тилля, чувствуя металлический привкус, который ему вдруг понравился. - Хороший мальчик, мой хороший мальчик, - шептал он, жарко целуя Тилля в шею, вгрызаясь в его плечо, прокусывая кожу. - Нет, я плохой, - в ответ стонал Тилль, - накажите меня. И Рихард, оторвавшись от него, схватив снова за ошейник, потянул Тилля к кровати, уложил на живот. Потом одел на него маску, закрепив ремешки на затылке. В маске было сложно дышать, прорезей для глаз в ней не было. Тилль замычал что-то, не в силах произнести ни слова. Его разрывало от желания, от похотливого желания. И боль, щекочущая нервы, дразнящая плоть. Рихард огладил руками мощные плечи Тилля, прошёлся губами по каждом позвонку. А потом с размаху опустил хлыст на его спину, Тилль вскрикнул. Ещё раз — ровный крест, будто по намеченному. Ещё раз — за испорченное и спасённое Рождество. Ещё раз — кровь проступала вся яснее, сочилась из ран. Ещё раз по ягодицам. Крик, разрывающий эту мерзкую тишину. Крик, бьющий хлыстом по душе Рихарда. И противная змейка, всё разматывающая свои кольца внизу живота. Круспе отбросил хлыст, развернул Тилля на спину, и тот снова вскрикнул, когда Рихард взобрался на него, впечатывая в кровать своим весом. Даже шёлковые простыни сейчас для Тилля были лезвиями, впивающимися в свежие кровоточащие раны. В руке Круспе оказался стилет, он сжимал его в потной ладони. Крик Тилля сменился стоном удовольствия. Рихард чувствовал небывалое наслаждение от близости с Тиллем. Он чувствовал единение, ведь они — одно целое. Он двигался быстро, лихорадочно. Рихард опускался к лицу и прикусывал нижнюю губу Тилля. Он упирался одной рукой в кровать, а в другой сжимал стилет и метил им — метил прямо в сердце. - Вырежи его, забери. Ну же, - горячо шептал Тилль. - Оно твоё. - Он не видел, но чувствовал. И Рихард опустил лезвие, но, конечно, он не собирался вырезать сердце. Он лишь вырезал на коже символ, так непохожий на настоящий человеческий орган. И впился губами в него, жадно слизывая кровь. Тилль кричал от удовольствия и боли, простынь под ним вся пропиталась кровью. Но кровь — она ведь алая, как и свет в этой комнате. Кровь и есть эта комната, каждый квадратный метр здесь пропитан ею. И чей-то тёмный силуэт, ставший неотделимым от этого ада, наблюдал за ними, кричащими и бьющимися в агонии страсти. Эта тень от тела, чья кровь здесь пролилась первой.

***

1938 - Господин, - Бет зашла в комнату без стука. И это ему очень не понравилось. Никто, никто не мог заходить к нему вот так. Он хотел было уже на неё накричать, может, даже ударить — чтобы запомнила хорошенько, но не успел даже встать, как в комнату ворвался его супруг. Тогда он заметил, что они оба бледны и перепуганы. Он всё-таки встал и вышел из-за стола. - Что-то случилось? - он не хотел, но голос его звучал раздражённо, даже зло. Бет дрожала всем телом и никак не могла прийти в себя, она заламывала руки, её глаза перебегали с окна на стол и обратно, но она никак не хотела взглянуть на него. Он сделал большой шаг и взял её руки в свои. Девушка подняла испуганный взгляд. - Всё хорошо. Тебе нельзя сейчас волноваться. Ты же не хочешь, чтобы всё опять повторилось? - и он мягко ей улыбнулся, наверное, ему удалось, потому что дрожащие губы Бет растянулись в несмелой улыбке. - Что случилось? - повторил он свой вопрос, обращаясь к мужчине. Тот тоже был бледен и тоже был на гране истерики, но он всё-таки был мужчиной и держал себя в руках по мере возможности. - В комнате, в «красной» комнате, - выдавил его муж. - Кажется, он умер. - Умер? - переспросил он, а в ответ только неуверенный кивок. - Бет, немедленно иди к себе, - выпустил он руки девушки и подтолкнул в спину, и она почти убежала прочь. Они вышли вслед за ней и направились к западному крылу. Только этого ему не хватало. Почему именно сейчас? Всё же начало налаживаться, замяли скандал с провинциальной губернаторшей, приняли у себя мэра и главу партии, Бет чувствовала себя хорошо... А теперь? Что с ними будет теперь? Три месяца назад к ним пришёл молодой мужчина. Он выглядел немного странновато, но таких гостей они любили куда больше — те много платили. И этот не стал исключением, но ему не нужна была одна ночь. Он попросил «красную» комнату, сразу же, будто бывал уже здесь и не раз. Желание гостя, богатого гостя с сумкой наличных — закон. И они предоставили ему эту комнату. Гость оказался весельчаком. Его полюбили слуги, он смешил и развлекал Бет, которая всё чаще ходила грустная, да оно и понятно. Даже ему он понравился, да и супругу тоже. С шумных вечеров, устраиваемых каждую субботу, он уходил всегда на пару с молодым юношей. Никто не был против. А теперь гость мёртв? И что ему делать? Как ему это замять? Его постоялец, так называемый «друг» умер в его доме. Теперь пойдут слухи, весь город будет знать... Он схватился за голову. Они наконец пришли. Дверь была распахнута, в коридоре толпилась прислуга. Но все расступились, увидев хозяина. Он вошёл в комнату. Дурацкий красный свет не давал хорошенько разглядеть тела, распростёртого на простынях. И вдруг он заметил юношу, сидящего у кровати на полу. Он был нагим и обнимал колени, подтянув их к самой груди. Видимо, он был тут, когда умер гость. - Дорогой, уведи его. Он поднял мальчишку за плечи и вытолкал в коридор, сунув одежду ему в руки. А сам склонился над телом. - Он просил сказать, что в ящике для вас... он что-то там оставил для вас, - крикнул юноша. - Как тебя зовут? - услышал он вопрос своего супруга. - Альберт, господин, можно просто Ал. - Пойдём, Ал. И они ушли, а он, закрыв дверь, остался в комнате с телом. В коридоре громко шептались слуги. А он смотрел на обнажённое мёртвое тело на кровавых простынях — на самом деле они были кремовыми. Гость был чрезмерно худ, но не дистрофик, и мышцы все были в тонусе. Его тело было даже красивым.... но не на его вкус. Он накрыл тело покрывалом, валяющимся на полу, и подошёл к ящику, в котором гость что-то оставил «для вас». В ящике обнаружился конверт. Он тут же вскрыл его. Внутри оказался чек с кругленькой суммой, пара векселей и записка. Он поднёс её к лампе, стоящей на комоде, и стал читать. «...Если Вы читаете это, то я, повергнув Вас в панику и шок, скончался в чьих-то сладостных юных объятьях. Вы можете предъявить это письмо полиции, чтобы Вас ни в чём не заподозрили. Я был болен ещё задолго до переезда в ваш чудесный дом. Врачи назвали эту болезнь уникальной, с таким они столкнулись впервые, так что, понятное дело, она неизлечима. Я хотел бы искренне вас поблагодарить...» Но дальше он читать не стал. Главное, смерть эта никак не связана с ним и его домом, с его семьёй. Он тут же вышел из комнаты и вызвал из кабинета полицию. И всё уладилось, полиция уехала и увезла тело, и никто не заметил тонкий прокол меж рёбер.

***

Тилль стоял перед зеркалом в ванной и обрабатывал рану на груди. Спина уже была обработана и заклеена, за пластырем пришлось бежать в аптеку. Фармацевт был немного удивлён количеством закупки, но Рихард сказал, что это про запас — в четыре-то утра. - Ты хорошо постарался, - улыбался Тилль отражению Рихарда в зеркале. - Прости, я не знаю, что на меня нашло, - тихо сказал он, потупляя взгляд. - Эй, ты чего? - Тилль обернулся и обхватил лицо Рихарда ладонями. - Не за что просить прощения. Я рад, что это на тебя нашло. Обычно ты не такой страстный, не такой активный, а ты ведь знаешь, это сказывается на процессе, - он неловко улыбнулся. Тилль не любил об этом говорить открыто. Он любил «процесс», но не разговоры «после» или «до» него. Он принимал это в себе, но лишь отчасти, как любой здравомыслящий человек. И Рихарду нравилось, что они об этом не говорили, всегда оставляя те ночи за дверьми спален, стараясь стереть их из памяти до следующего раза. Но в этот раз Тилль почему-то поднял эту тему. Зачем? - Рихард, - он смотрел ему прямо в глаза. - Я люблю тебя, - эти слова прозвучали так странно, это было так непривычно, что Круспе лишь улыбнулся растерянно. - И я хочу, чтобы у нас всё было хорошо, - продолжал Тилль. - Мне понравилось то, что произошло там, но... - он замялся. Рихард смотрел на него всё так же растерянно. А Тилль не мог подобрать нужных слов, они никак не приходили на ум. Это было не знание, это было чувство, которое внушал дом с каждым часом его пребывание здесь. Дом его отвергал, это было так очевидно и так абсурдно. Тилль погладил Рихарда по щеке, опуская руки, тяжёлый вздох вырвался у него из груди. - Это был не ты, Рихард, это не ты был со мной прошлой ночью. Этот дом пугает меня, потому что меняет тебя, он хочет забрать тебя у меня... Рихард закатил глаза. Ну вот опять. Почему ему всегда всё нужно испортить?! - Нет, - вдруг закричал он, - нет! Это ты другой, это у тебя крыша едет. Ты боишься дома, это же чушь полнейшая! - Рихард выбежал в комнату. - Я люблю это место, потому что это настоящий дом, мой дом, где я хочу завести, наконец, нормальную семью. Но ты не хотел этого никогда, Тилль. Тебе вообще всё нормальное чуждо! И не спихивай это на дом. - Я... - Тилль не знал, что ему ответить. Он был прав в какой-то степени. Да, Тилль никогда не хотел семьи — в полном значении этого слова. Но ради Рихарда он был готов и на это, даже на это. - Я устал, Тилль. Устал от ссор, от обид... - Круспе опустился на кровать и, упершись локтями в колени, спрятал лицо в ладонях. - Я устал. - Прости меня, - лишь прошептал Тилль. И тут раздался звонок в дверь, потом стук. - Кто это? - Рихард раздражённо посмотрел в сторону окна. - Ещё один мой сюрприз, - горько усмехаясь чему-то, ответил Тилль и вышел из комнаты. Рихард стоял на верху лестницы и ждал, пока Тилль откроет дверь. И вот в дом зашли две женщины. Тилль вежливо помог им снять пальто, а потом провёл в гостиную. Рихард не хотел спускаться, но его мучило любопытство — Тилль был так учтив с ними. И Круспе всё-таки спустился вниз. Женщина лет пятидесяти и молодая девушка сидели на диване, напротив них стоял Тилль и предлагал чай. Девушка была немного бледной, явно нервничала, в тонких пальцах она теребила шнурок от бесформенной толстовки, скрывающей полностью её фигуру. - Герр Курспе, - заметила его женщина и поднялась навстречу. Рихард вошёл в гостиную и стал рядом с Тиллем. - Рада с вами познакомиться, герр Линдеманн много о вас говорил и только хорошее, - продолжала женщина. - Не хочу показаться невежливым, - начал Рихард, - но вы, собственно, кто? - Фрау Ленц, - представилась она, и они пожали друг другу руки. - А? - и он перевёл взгляд на девушку. Но за неё ответил Тилль. - Её зовут Белла, она — суррогатная мать.

***

Весна 1933 года Они стояли под дверью спальни Бет. В коридор заглядывали украдкой слуги, но, встретившись глазами с хозяином, тут же исчезали. За дверью что-то происходило, что-то невероятно прекрасное и одновременно ужасное. - Как думаешь? С ней будет всё хорошо? Она так кричит, - спрашивал его мужчина, отирая пот со лба платком. - Всё будет хорошо, - в сотый раз повторил он. Всё просто должно было быть хорошо. Они столько этого ждали. Десять лет, десять долгих лет. И вот наконец Бет рожала — рожала их первенца. Вдруг крик девушки резко оборвался, повитуха беспрестанно что-то шептала за дверью, звуки шлепков. И наконец эту невыносимую тишину разорвал надсадный крик новорождённого. Оба мужчины свободно выдохнули. А через пару минут отворилась дверь, повитуха вышла к ним, держа на руках в простыне их малыша. - Поздравляю, господа, у вас мальчик. Он принял сына из её рук. - Мы назовём его Кристоф, - прошептал Рихард. - Кристоф, - повторил он.