German Horror Story

На следующее утро Тилль встал очень рано, только начинало светать. Рихард спал, с головой накрывшись одеялом. Даже во сне он выглядел обиженным. После ухода Беллы и фрау Ренц они не разговаривали. Тилль ожидал расспросов, возмущений, мол, с «его величеством» не посоветовались, но Рихард просто ушёл наверх, потом только раз спустился, чтобы сделать себе сэндвич, и вернулся в спальню. И Тилль удивился, что его не выгнали спать в гостиную или гостевую, когда он уже ночью поднялся наверх. В эту ночь Рихарду снились плохие сны, он стонал, метался по кровати. Может, это из-за ссоры, а может, из-за голосов, которые всю ночь доносились из коридора. Они так и не дали Тиллю уснуть, потому, как только забрезжил рассвет, он вышел из спальни. Голоса не умолкали ни на секунду, но он не мог их различить: где женские, где мужские, а может, были среди них и детские. Они сливались в один неразборчивый гул, какой бывает в печных трубах лютой зимой. Тиллю даже вспомнился один русский поэт — Есенин, кажется. «В трубе так жалобно и так протяжно стонет. Захочешь лечь, но видишь не постель, а узкий гроб и что тебя хоронят». Это были сотни голосов, и они намеренно сводили его с ума, готовили ему этот чёртов гроб, торопили тот момент, когда смогут вогнать гвозди в крышку. «Не дождутся», - подумал Тилль. Выпив кофе и наскоро одевшись, он вышел из дома. Идя по дорожке, Тилль то и дело оглядывался на дом, словно желая и в то же время страшась увидеть всех тех людей, чьи голоса он слышал, в окнах дома — смеющимися и махающими платочками вслед. Да, он бежал, но лишь на время. Он не собирался сдаваться, ни в коем случае. Он никогда особо не боролся за свои чувства, пуская всё на самотёк. И потому брак распался, и многих хороших, просто отличных девушек он упустил, но уж Круспе он не отдаст — никому и никогда. Ночью, лёжа без сна, он вспоминал всё, что Рихард рассказывал ему о доме. Дом построили в 1919 году, а сдали в 1923 какому-то мужчине и его семье. Они прожили здесь до начала сороковых, потом куда-то пропали, во время боёв за Берлин здесь располагался госпиталь. Но, как ни странно, дом во время войны почти не пострадал, правда, хозяева почему-то так и не вернулись. Позже, в 60-х годах его купила семейная пара, но уже через три года дом снова выставили на продажу, и следующим его владельцем стал Рихард. Тилль несколько раз спрашивал у Круспе, не интересовался ли тот историей дома, странным исчезновением первых хозяев и столь поспешной продажей после, но Рихард пожал плечами, заявив, что ему дом нравится, какие бы у него ни были скелеты в подвалах, на чердаках и в кладовках. И Тилль был почти уверен, что именно эти скелеты в доме преследуют его и желают забрать Рихарда, чтобы тоже навеки вечные замуровать в этих стенах. Потому, выйдя из дома, он решил отправиться прямиком в городской архив, чтобы раздобыть побольше информации о прежних хозяевах дома, о каких-либо странных случаях, происходивших здесь, а Тилль не сомневался, что таких случаев будет достаточно, чтобы бежать из дома этим же вечером. Но он совершил роковую ошибку — оставил Круспе одного, а точнее - наедине с домом.

***

Рихард проснулся ближе к полудню. Назойливое солнце жгло ему спину через одеяло. Он был весь потный, дышал с трудом, но ему так не хотелось вылезать из своего одеяльного кокона. Однако тут уже и желудок дал о себе знать. Кроме сэндвича, он со вчерашнего дня так ничего и не ел. Пришлось отбросить одеяло в сторону и встать с постели. Тилль уже давно встал, как-то слишком рано он проснулся, но в доме было тихо. «Может, он собрал вещи и уехал к себе?» - подумал Рихард даже с какой-то радостью. Ему совершенно не хотелось сталкиваться с Линдеманном, выяснять отношения снова. Рихард ужасно устал от Тилля и его непредсказуемого поведения в последнее время. То его дом пугает, и он чуть ли не на прямую заявляет, будто тут водятся привидения, то вдруг выясняется — он нашёл им суррогатную мать. Последнее обстоятельство особенно пугало Рихарда. Не то чтобы он не хотел детей, — нет, это было его мечтой, — но чтобы Тилль сделал первый шаг? Это всё было более чем странно и даже как-то подозрительно. Но Круспе дал вчера согласие и завтра должен был отправиться в клинику на обследование. Хотя он сам давно уже решил, что биологическим отцом должен стать Тилль — у него сильные гены. Но это не значило, что Рихард не обижается на Тилля за дом и что он готов простить ему всё так быстро. На сей раз Круспе был твёрдо намерен крепко обидеться на Тилля, может, если тот сам не уехал — выставить его из дома на пару недель, для профилактики. И в этот раз Рихард не чувствовал никаких сомнений, только решительность в нём всё росла, будто кто-то подпитывал его всё нарастающее раздражение на любимого. Спустившись вниз, чтобы приготовить себе завтрак, он обнаружил на столе записку от Тилля. Рихард хотел было порвать её и выбросить, не читая, но всё же развернул сложенный в четверо листок и прочёл: «Рихард, ты обижаешься на меня смертельно — я это точно знаю...» - Круспе усмехнулся, презрительно скривив губы. - «Но прошу тебя не злиться, я не хотел сказать ничего такого. Сегодня меня не будет целый день: я засяду в городском архиве и буду поздно. Не забудь, что сегодня придут строители смотреть площадку для беседки. Целую, Тилль». - Строители! Ну как я мог забыть?! - Рихард взглянул на часы — оставалось не больше получаса. Наплевав на завтрак, Рихард помчался на чердак за чертежами. Идея сделать из чердака студию для Рихарда принадлежала Тиллю. Поэтому пришлось хорошенько поработать над звукоизоляцией. На чердак была проведена обыкновенная лестница, так что не нужно было тратить время на опускание оной и открывание люка. А сам чердак был поделён на две зоны: в одной части хранились драгоценные гитары Рихарда и всё, что тому могло понадобиться в процессе музицирования, а в другой части поместились добротный письменный стол, купленный в одном из антикварных магазинов, и мягкий уголок с баром, пустующим в данный момент. Хотя Рихард подозревал, что он так и останется пустым, ибо Тилль был против того, чтобы он выпивал в одиночестве — это, видите ли, алкоголизмом попахивает. Чертежи были разложены на письменном столе. Рихард взлетел по лестнице и метнулся к окошку, рядом с которым и стоял стол, но споткнулся о коробки, сложенные у входа. Смешно попрыгав на одной ноге и сбив по пути торшер, Круспе всё-таки обрёл равновесие, почти упав грудью на столешницу. Но главное, что чертежи не испортил. Рихард аккуратно свернул их и, уже не так спеша, направился вниз, но остановился у коробок. Коробки эти они нашли в самом дальнем углу чердака за старыми сгнившими матрасами и мешками с какой-то ветошью. Всё остальное они выбросили, но коробки попросил оставить Тилль. В них хранились какие-то тетради, по всей видимости, дневники одного из первых хозяев. Рихард, конечно, считал неправильным читать что-то очень личное и что-то очень чужое, но ведь автор этих записей, скорее всего, уже умер, а Тилля очень заинтересовали эти дневники — он сказал, что, может, они помогут ему разработать концепцию для следующего альбома. Так что Рихард согласился их оставить. Это было немного странно. Он просто стоял и смотрел на коробки. Не мог отвести взгляда от этих старых пропылённых картонок. Рихард мотнул головой, будто отгоняя муху, а точнее — назойливую, навязчивую мысль, что эти дневники он должен прочитать прямо здесь и сейчас — немедленно! Листы с чертежами с лёгким шелестом опустились на пол и заскользили по гладкому ламинату в сторону лестницы, один из листов уверенно слетел вниз, словно подгоняя мужчину. Но Рихард, ничего не замечая вокруг себя, опустился на колени перед коробками и открыл первую. Одна из тетрадей в бордовой кожаной обложке с радостью отдалась в его руки. Кто-то позади, едва дыша, не смея шевельнуться, наблюдал за тем, как решается чья-то... чьи-то судьбы. Вот только пусть он откроет и прочитает, вот только... Но тут кто-то заорал с улицы. - Эй, есть кто дома?! Хозяева?! Мыльный пузырь лопнул. Дом отступил. Рихард резво подскочил и бросился собирать чертежи. О коробках он вмиг забыл, а кто-то, со злостью втягивая пыльный воздух, прошипел сквозь зубы: «Ты всё равно прочтёшь, ты всё равно будешь моим». Но Круспе не слышал, не видел и уже не чувствовал, он вновь вернулся в свой мир забот. Но уже нельзя было сказать, надолго ли он там останется. Потому что назойливая, навязчивая мысль билась в голове — он должен прочитать свои дневники.

***

Тилль сидел в читальном зале перед компьютером и просматривал отсканированные вырезки из газет за период с 1935 по 1940 год. Он уже выяснил, что первым владельцем дома был некий Тео Ренц. Как понял Тилль, а понимать там особо было и нечего — Тео и его друг Рихард Кох были любовниками, что в те времена было не только дико, но и наказуемо. Но либо они ловко скрывали это, либо знали что-то, что позволяло им оставаться в стороне от того кошмара, что творился в стране. Тео Ренцу было за сорок, и он нигде не работал, но в газетах часто проскальзывало его имя, неизменно связанное с домом. Да, тогда дом был, похоже, на пике славы. Вечера у герра Ренца считались самыми дорогими, самыми шикарными и вообще самыми. О светской жизни тех годов Тиллю мало что было известно, он никогда так уж сильно не интересовался историей, но, по-видимому, жизнь у Тео и Рихарда была весёлая. В 1933 году у Тео Ренца и его гражданской супруги Бет родился мальчик, названный Кристофом, чуть позже родилась малышка Мари. Наверное, это те дети, имена которых во сне порой повторял Рихард. «Может, дом во снах рассказывает Рихарду свою историю?» - думал Тилль. Но он чувствовал, что всё не так просто. Даже если дом просто рассказывает свою историю, то эта история явно не так проста. Тиллю также удалось узнать, что Рихарда Коха призвали в армию в тридцать девятом. И к тому моменту в доме уже всё было не очень гладко. Тилль в одной из статей прочитал о какой-то страшной смерти в доме, а потом на глаза ему попалась вырезка из криминальной хроники - «... от ножевых ранений скончалась Берта Штерн, гражданская супруга небезызвестного герра Ренца...» О таинственной смерти и кончине Бет нужно было узнать больше, поэтому Тиллю пришлось оторваться от компьютера и позвонить одному своему старому другу. - Халло! Кауфман на проводе, - раздалось из трубки чересчур бодрое приветствие. - Ты ещё жив, я этому очень рад, - ответил Тилль. Он вышел из здания архива и теперь сидел на скамейке в сквере, тщетно пытаясь найти зажигалку в карманах. От долгого сидения перед экраном компьютера при никудышном освещении глаза слезились от яркого солнечного света. И безумно хотелось курить, потому что всё вокруг было таким жизнерадостным, жизнеутверждающим, что собственная жизнь казалось Тиллю божьим наказанием за грехи — в такой кошмар, в такой ад она превратилась. - О, Линдеманн! Не ждал, не ждал, - рассмеялся, а потом закашлялся мужчина. - Как твой рак? - спросил Тилль, отыскав всё же зажигалку. - Кури поменьше, и мне не придётся задавать тот же вопрос тебе. - Тилль затянулся и кивнул - Кауфман всегда знал, что делает его собеседник по ту сторону. - Так что тебе понадобилось от меня? Столько не звонил, не поверю, что просто соскучился. - Я провожу расследование... - Ого! В последнюю нашу встречу ты был успешным музыкантом, а тут подался в сыщики... - Нет, это для себя. Узнаю историю дома, в котором живу. Ты знаешь, я на эти дела немного повёрнут, - улыбнулся Тилль. - И что, много вдохновения в твоём новом доме? - Достаточно, чтобы я вышел из творческого кризиса. Тилль крепко затянулся. Перед ним на тандеме проехала очень счастливая парочка с кризисом среднего возраста, а на лужайке через дорожку играли двое влюблённых подростков со своими тоже по уши влюблёнными собаками. А он разговаривает в это время со старым больным полицейским о доме, который планомерно сводит его с ума. «Куда мир катится?» - спросил сам себя Тилль. - Ну, и что требуется от меня? - 1938-ой — таинственное убийство в доме герра Ренца, адрес вышлю. И 1939-ый — смерть Берты Штерн в том же доме. - Ты издеваешься? Это же перед войной как раз, откуда я тебе возьму эти дела?! - Кауфман, мы слишком давно знакомы, чтобы ты мне такое говорил — ты можешь узнать всё, если это касается насильственной смерти, и неважно, что это произошло так давно. - Линдеманн, ты... - Я? - Тилль встал со скамьи. - Подъезжай, что-нибудь придумаем, - вздохнули, сдаваясь, в трубку. - Но с тебя никотиновый пластырь. - Договорились! И Тилль бодрым шагом отправился к стоянке. Если Петер взялся помочь, то можно не беспокоиться, что дом что-то от него утаит. Но... Тиллю на секунду показалось, что Кауфман как-то странно наигранно возмутился просьбе, будто его голос на миг дрогнул. Но длилось это всего секунду, посему Тилль не придал этому никакого значения.

***

Рихард два часа спорил со строителями, которым почему-то не понравилось выбранное Круспе место для беседки. Но перечить Рихарду в таких делах было весьма опрометчиво, так что строители, поняв, что никакие аргументы, хоть метеорит сюда упади, не возымеют действия, сдались и согласились возводить беседку на этом месте. Завтра уже должны были залить площадку, а пока разметили её и изучили чертежи. Все время, пока Рихард находился со строителями, его не покидало чувство тревоги. Он то и дело оглядывался на дом, будто искал кого-то за его окнами, кого-то напуганного, нуждающегося в его защите, в его заботе, будто боялся увидеть за окнами высокую плечистую фигуру, внушающую страх одним своим видом. Рихард чувствовал, что всё больше отдаляется от реальности, что ему хочется забежать в дом, закрыться и больше никогда не покидать его стен. И это чувство его пугало, заставляло сердце замирать. - Мрачноватый у вас дом, - вдруг достигло его сознания. Рихард неожиданно понял, что ненадолго выпал из разговора, просто отключился. - Что? - переспросил он, почувствовав вдруг лихорадочную дрожь во всём теле. - Мрачный дом, говорю. Вы уж извините, но прямо пробирает, - и толстячок-прораб передёрнул плечами. «Странно, - подумал Рихард, - раньше он и правда был мрачным, но после ремонта — все сказали, что как из сказки прямо...» Прораб ещё что-то сказал на прощание, взял копии чертежей и вместе со своими ребятами поспешил прочь. Рихард помахал им вслед, недоуменно пожал плечами и обернулся на дом, убедиться в его прежней прелести, но... Дыхание перехватило, Рихард судорожно сжимал и разжимал пальцы, словно хватаясь за воздух. Всё вернулось к началу. Будто резко похолодало, зашелестели по жухлой траве опавшие листья, будто снова середина октября, и заброшенный старый дом с мольбою скрипит, прося новой жизни, прося дать ему ещё один шанс. Силуэт в окне, едва различимое лицо и тёмные провалы заместо глаз. Рихард почувствовал странно щемящее, почти до родительской нежности чувство... Недолго думая, он бросился в дом. Сердце ломилось сквозь рёбра, грозя разбить вдребезги непробиваемую грудину. Но Рихарду казалось, что без этого слишком впечатлительного, без этого не дающего вздохнуть свободно органа жить было бы даже проще. А любить? Любит он душой, именно ей нужно любить, если это чувство истинное. И он бежал навстречу этому чувству прямо сейчас. Рихард бежал и бежал. Дом вдруг стал так огромен, а лестницы предательски круты. Хотя, так казалось только Круспе. Потому что он опаздывал, катастрофически опаздывал. А точнее — уже опоздал, опоздал почти на столетие. Рядом с разобранной коробкой стоял молодой человек. Он грустно улыбался, и взгляд его был преисполнен печали. Рихард замер на секунду, а потом бросился на пол - к коробке и к тетрадям. Он пытался найти ту самую, последнюю. Он не знал точно, но чувствовал, что она именно здесь. И вот, старая тетрадь в кожаной чёрной обложке. Рихард раскрыл её на последней странице. В левом верхнем углу была указана дата, а далее нервной, дрожащей рукой была сделана последняя запись, если не в жизни этого человека, то в жизни дома точно. И этот почерк Рихард узнал бы всегда - и он узнал свой собственный почерк. «24/12/1939 Он убил его. Он убил его!.. Я боюсь за себя и детей, боюсь за Бет. Он обезумел и представляет теперь реальную угрозу. Нам надо бежать, сегодня поговорю с Бет об этом. Заберём детей и уедем, как можно дальше, сбежим от него и из страны, потому что жить здесь более невозможно, бежим в Швейцарию, да-да...» А потом, в самом конце страницы было дописано: «...Его больше нет. Бет убила его, убила... Столько крови». Эти слова были написаны, видимо, той самой кровью. Написаны пальцем, испачканным в чьей-то горячей крови. Конечно, Бет его убила, она спасла их. Но ещё Рихард знал, что Бет погибла в тот же день, погибла, защищая детей и его самого. Рихард помнил, что он не защитил ни Бет, ни... - Ал, мне так жаль, - слёзы покатились по щекам Круспе, - так жаль... - Ничего, - молодой человек присел рядом и погладил его по голове, привлекая к себе, - ничего, всё позади. Теперь мы будем вместе, вместе насвегда. Я больше не отдам тебя ему. - Я убью его, - вдруг прошептал Рихард, впиваясь пальцами в плечо юноши и отстраняя его от себя. - Я убью его, никто не посмеет больше тронуть тебя или Бет... Беллу... Никого!

***

Тилль добрался на такси до дома Кауфмана. Петер жил на самой окраине Берлина в небольшой двухкомнатной квартире, доставшейся ему в наследство. Поменять жилплощадь он так и не сумел, зарплата этого не позволяла, а совесть не позволяла брать взятки. Так и остался он у разбитого корыта с раком лёгких, никотиновой ломкой и со слепой собакой, тоже служивой, которую прихватил из участка, выходя на пенсию. Тилль помедлил немного с кодовым замком на подъездной двери. Как-то он уже привык к домофонам, вахтёрам или как их там, в общем — отвык от реалий немного. Но, наконец, код был вычислен, и Тилль вошёл в подъезд. В нос ударил противный запах. Видимо, здесь большие проблемы с канализацией. «Бедняга Петер, столько выслуживался, а живи на этой помойке», - подумал Тилль, стараясь задержать дыхание, пока не доберётся до квартиры друга. Благо, Кауфман жил на первом этаже. Но не успел Тилль и до площадки подняться, как щёлкнул замок, и дверь приоткрылась, а из-за неё показался мокрый собачий нос. Прежде чем увидеть хозяина квартиры, Тилль услышал его надсадный кашель. И вот перед ним предстал сам герр Кауфман - некогда легенда среди детективов, а теперь никому ненужный больной старик. - Давненько мы не виделись, а? Поди, года два, а то и три, - похлопывая Тилля по спине, говорил Петер, впуская друга внутрь. - Спасибо, хоть открытки шлёшь да смс. - Прости, плотный график, а в отпуске - от семьи ни на шаг. Квартира, пусть и была небольшой, но из-за почти полного отсутствия мебели казалась довольно-таки просторной. Тилль отметил, что нигде ни пылинки, ни соринки, а на кухне - так хоть операции проводи. Петер усадил Тилля за стол, а сам стал хлопотать у плиты. - Изысков нет, деликатесами ты меня должен угощать, а я тебе домашним накормлю, в детство, так сказать, отправлю. - Уже боюсь, - улыбнулся Тилль. В кухню зашёл пёс. Тилль похлопал себе по коленке, и тот, услышав призыв, уложил свою мохнатую голову ему на колени, ткнувшись мокрым носом в тёплую ладонь мужчины. Тилль потрепал старика по голове. - Тебе не предлагали его усыпить? - О, сотню раз, - отозвался Петер, размешивая что-то в кастрюле, - но ты же знаешь, мы обязались с ним помереть в один день, как принц с принцессой, - и старый полицейский рассмеялся, правда смех почти тут же перешёл в кашель. Тилль много раз предлагал ему всяческую материальную помощь, но Кауфман был слишком упрямым и гордым, чтобы принять деньги. Тилль даже подумывал о мошенничестве с подставным фондом, но Петер бы всё сразу понял — всё-таки столько лет ловил таких мошенников. И Тиллю пришлось сдаться и наблюдать за тем, как старый приятель, вытащивший его из стольких передряг, умирает. Поэтому, наверное, он и не встречался с ним так долго. - Вот. – И Петер поставил на стол две миски. – Наслаждайся, - улыбнулся он и уселся напротив. Тилль опустил глаза в тарелку. Конечно, это же фирменный сырный суп от Кауфмана. В дни бурной молодости Тилля этот суп был спасением от голода для многих таких же разгильдяев. Петер вместо того, чтобы тащить их в участок, затаскивал к себе домой и кормил, а пока они ели, читал им лекции и нотации — совмещал, так сказать, приятное с полезным. - Ни один в мире сырный суп не сравнится с этим, - прочавкал Тилль, уминая свою порцию с такой же скоростью и аппетитом, с каким делал это почти тридцать лет назад. - Рад, что тебе всё ещё нравится, - усмехнулся Петер, опуская свою миску под стол, где её терпеливо ждал пёс. Ещё пять минут Тилль уделил супу, а потом, откинувшись на спинку стула, вспомнил наконец о деле. - Так... ты что-нибудь нашёл? Петер вышел из-за стола, убрал миски в раковину и встал у подоконника. Тилль знал, что если молчит, значит, точно что-то есть. И, наверное, эта информация не очень понравилась мужчине. Тилль смутно догадывался, что может сказать ему Петер, но желал бы услышать, что все преступления в доме были пустячными, какими-нибудь бытовухами — семейная ссора, несчастный случай и т. п. Но его желания — это ничто. - Скажи, это твой дом или друга твоего? - Тилль взглянул исподлобья на Кауфмана. «Догадался, значит». - Это наш дом. - Хочешь съехать? - Да. Тилль знал эту манеру разговора. Кауфман начинал себя вести, будто был на допросе, будто перед ним сидел не старый друг, а какой-то преступник. И ответы в этом случае нужно было давать односложные, никакой лишней информации. Тилль всё это прекрасно знал, знал, что если Петер так серьёзен, значит - всё очень плохо, очень. - Когда купили? - Осенью. - Что-то уже случалось? - Ничего серьёзного. - Ты — его копия. – Это внезапное заявление сбило Тилля с толку, но усилило его беспокойство. – Я, увидев фото, просто потерял дар речи, а ведь просматривал их столько раз... Тилль недоуменно посмотрел на Кауфмана. Какие фото? Он же только сегодня позвонил, всего несколько часов назад. Он же не знал о деле раньше... До того Петер стоял к нему спиной, высматривая что-то за окном, а теперь повернулся. И по его лицу было видно, насколько он хорошо знает это дело. Всегда лучащиеся тёплым светом глаза потемнели, а взгляд стал колючим — почти враждебным. Уголки рта вдруг вздёрнулись, словно он силился улыбнуться, вернуть самого себя, но не мог, и вышла лишь странная гримаса — не то презрительная, не то страдальческая. - Всё в порядке? - осторожно спросил Тилль. - Я начну с самого начала. Пока кратко, захочешь — добавлю подробностей. Договорились? - Тилль только кивнул. - Вот и хорошо. А теперь угости старика сигареткой, потому что мне и так мало осталось, а рассказ мой не из увеселительных. Ну же! - прикрикнул он, когда Тилль уже хотел возразить и напомнить про его болезнь. И Тилль всё-таки протянул ему и пачку, и зажигалку. Петер крепко и с явным наслаждением затянулся, выдохнул дым, тут же закашлявшись. - Ох, мне и правда недолго осталось, - ухмыльнулся он. И Тилль чувствовал, что это так. А ещё почему-то казалось, что их обоих скоро не станет. Это их последняя встреча, последний разговор. И от этого ощущения-знания становилось тоскливо и больно до судорожных бесслёзных всхлипов, рвущихся из груди. - Девичья фамилия моей матери — Ренц, - начал Петер. - В 1939 году ей было пять лет, и она плохо помнит, что тогда произошло. К тому же в семье об этом говорить не принято. Все несчастья начались за год до этих событий, когда умер один из постояльцев дома. Его звали Хайко Зеелиг, он был смертельно болен, но, как выяснилось позже, кто-то спицей проткнул ему сердце, и умер он не по естественным причинам, как указано было в документах. Дед как-то сумел замять то дело, но это и неудивительно, потому что времена были такие — на подобное попросту не обращали внимание. – Кауфман сделал паузу, чтобы откашляться, и на платке его Тилль увидел кровь. – Наверное, стоит рассказать немного о моей родословной, так будет понятней. Тео Ренц — первый владелец дома — был моим дедом. Мою мать, как ты уже догадался, звали Мари Ренц, у неё был старший брат Кристоф. Моя бабка — Берта Штерн — умерла в памятном 1939-ом. Ещё у меня был приёмный дед — Рихард Кох. Думаю, ты хочешь знать, кто из них твой двойник? - Тилль кивнул, хотя уже догадывался. - Тео, мой дед. Вы с ним одно лицо, хотя раньше я этого не замечал, а может, просто не обращал внимания. Но я отвлёкся, вернёмся к тому несчастному году. Моего приёмного деда призвали тогда в армию, было страшное время — война. Но к Рождеству он вернулся на побывку, пришлось хорошо заплатить. Ещё до его призыва у него были отношения с неким Альбертом, фамилию узнать мне так и не удалось. И на вечеринке перед Рождеством их застукал Тео в одной из приват комнат, как теперь говорят. И... мой дед застрелил этого Альберта. Нигде это не задокументировано, но это так. От тела он как-то избавился. А на следующий день, в самый канун праздника, что-то произошло между Рихардом и Тео, завязалась драка и... - Петер вдруг замолчал и замолчал надолго. Тилль слушал всё это время молча, не перебивая, не задавая вопросов. Первые владельцы дома, конечно. У них есть потомки, и почему-то одним из этих наследников оказался его друг. Схожесть внешности, одинаковые «наклонности» — ну конечно! Убийства, призрачные фигуры, шёпот — дом хочет, чтобы история повторилась. Но Тилль не собирался допустить этого, ведь если знаешь, можно исправить. Он хотел бы сейчас же отправиться к Рихарду, но Петер не закончил, просто взял паузу, длинную паузу. - По-видимому, моя мама с братом выбежали на шум, и Тео начал угрожать им, поэтому вмешалась Берта. И в пылу драки они убили друг друга. У деда было десять ножевых ранений в грудь и в живот, а у Берты немногим меньше. И в тот же день дед Рихард сбежал с детьми. Больше наше семейство в тот дом не возвращалось. - Дом проклят, да? - зачем-то спросил Тилль. - Я в такое не верю, кажется, по официальной версии — точно. Но... этот дом не пригоден для жилья, если хочешь знать, - пожал плечами Петер, доставая ещё одну сигарету. - Мне пора? - Тилль будто больше не мог говорить утвердительно, потому что все его былые уверенности и убеждения - всё кануло. И в этом был виноват дом, он умело разрушал всё в нём: и мировоззрение, и саму жизнь, и даже чувства. - Зайди в комнату, там на журнальном столике фото, - возвращаясь к окну с пачкой, ответил Кауфман — и это было его прощанием. Тилль молча вышел из кухни и прошёл в комнату. На стеклянном столике были разложены старые фото и какие-то газетные вырезки, но их читать Тилль не стал — всё уже и так было ясно. На одном из фото он и правда узнал себя. Почти точь-в-точь, жаль, что цвет глаз нельзя сравнить. А на другой карточке был изображён Рихард Кох, и Тилль подумал: «Рихард всегда будет Рихардом, во всех своих жизнях, во всех реинкарнациях». А потом, потом он взглянул мельком на газетное фото, и, хотя не хотел задерживать взгляда на нём, всё же взял в руки, чтобы разглядеть. Сомнений быть не могло — на фото был Пауль, а некогда — Хайко Зеелиг. Тилль оставил снимки и направился к двери. Ему нужно было поскорее вернуться к Рихарду, перекинуть его через плечо и бежать прочь из дома. Но в дверях он всё же задержался и спросил, чтобы только уточнить, чтобы всё стало на свои места. - А Марта Ренц? - Моя двоюродная сестра. - Всё ясно. А значит, что Белла — это воплощение несчастной Берты Штерн. История повторялась, как бы этого ни хотели её участники. Но было всего одно не соответствие с прошлым. Всего одно. Кем же стал юноша Альберт, с которого всё и началось?