Дети с оружием

Тед безжизненно прислонился к стене и медленно осел на пол. Его глаза каре-зеленого, болотного, цвета смотрели вперед невидящим взглядом, как если бы они были пустыми стекляшками, что вставлены в глазницы кукол. Тед даже жалел, что повелся на поводу у своего любопытства, что решил заглянуть "за кулисы", дабы увидеть то, что прячется за актерской игрой. Но было слишком поздно. Все в фургоне было перевернуто, как если бы по салону прошелся ураган. Кто-то, и Теодор догадывался, кто, явно что-то искал, и делал это с ужасным рвением и упорством. Замок взломан не был; значит, незнакомцем был кто-то из остальных. Выяснить личность было проще простого. Поднявшись, парень на ватных ногах приблизился к шкафу с посудой и опустился на одно колено и без единого усилия снял нижнюю "панель". Довольно примитивно, но за отсутствия лучшего пришлось пользоваться тем, что было. И просунув руку во внутрь, наткнулся на пустоту. - Топоры, - прохрипел Тед и резко закашлялся. Вставив панель на место и встав, парень медленно отступил на несколько шагов назад. Крик рвался из его груди; но выходил лишь беспомощный хрип. И, развернувшись, Тед бесшумно выскочил из машины. Тед быстрым шагом направляется ко входу в приют. На лбу его едва заметно блестят капельки пота; а руки подрагивают. Воздух с хрипов проходит в легкие, наполняя их далеко не живительным кислородом. А потом точно так же выходит, превращаясь в углерод. Тед прекрасно знает, что будет делать. Он пройдет в комнату, разденется и ляжет спать. Когда вернутся дети, Теодор притворится, что не слышит их взбудораженных голосов. На следующий день, он ничего и никому не скажет, выжидая признания. Признания, которого не последует. "Джерри был прав, когда говорил, что это повторится, - отрешенно, даже с неким неясным сарказмом думает Тед. - Что это будет повторяться. Снова и снова."

***

Джереми в это время равнодушно смотрит на то, как пожирают человеческий труп голодные тощие псы; бока, настолько худые, что кожа обтягивает кости, двигаются в такт их дыханию. Джерри уже успел связаться с детьми и узнать, что его план прошел как по маслу - не возникло ни единой проблемы. По правде говоря, им явно улыбалась Фортуна: детей не засекли, его самого - тоже. И даже если найдут тела, то никаких вопросов возникнуть не должно. Джерри почувствовал приступ ярости, и совсем не противился своим эмоциям. "Это все вина Теда, черт его подери, - угрюмо подумал юноша. - Если бы не он, мы бы тут и не остановились." На самом деле, Джереми немного лукавил: он обвинял Теодора вовсе не потому, что это была его вина. Но по глубоко личным причинам, а конкретно - ненависти. Джерри ненавидел Теодора всеми фибрами своей сгнившей души, ненавидел с дня его появления на свет, ненавидел просто из-за факта его существования. Даже будучи четырехлетним малявкой, Джерри терпеть не мог орущего в соседней камере младенца, что мешал спать по ночам. И присутствие Лоры совсем не смягчало ситуацию. Лора. Лора Ваттерсон, женщина с короткими светлыми волосами и морщинками около карих глаз. Она часто улыбалась, и это не шло на пользу ее коже. Лора была психиатром и Смотрителем - лучшим Смотрителем из всех, которые вообще могли бы существовать. В отличие от Кричера, она не кричала на и без того напуганного Джерри; а еще, очень редко, она приносила ему сладости. До того, как родился второй "ребенок". Джерри помнил свою боль и обиду так четко и ясно, как если бы чувствовал ее прямо сейчас. Он не плакал; все слезы уходили на тренировках, вместе с криками боли. Но узнав, что опекунство над ним берет Кричер, а не Лора, он не возненавидел ее. Вместо этого, Джерри направил свою ярость в сторону малыша. Джереми медленно надел очки и развернулся. Ему было нечего тут делать: собаки уже набили свои животы до отвала, а смотреть на разложение тела преступника Джерри совсем не хотелось. И, без единой мысли в голове - события раскаленным клином выбили все думы из его мозга - юноша направился в сторону приюта. Сестра Мария пристально всматривалась в лужайку перед приютом, словно сканируя ее своим взглядом. Интуиция подсказывала женщине, что что-то идет не так, что некое явление подбирается к приюту, ее приюту, потирая руки и готовясь сломать его, как башенку из пластмассовых кубиков. "Ну уж нет, - с яростью подумала женщина, с силой захлопывая ставни и приближаясь к кровати, - я этого не допущу." Острая боль в груди - словно ей единым движением вонзили в сердце тысячи булавок - заставила сестру Марию охнуть. В последний год, здоровье ее начало ухудшаться: просыпаясь, женщина уже не чувствовала той бодрости, а к вечеру ее ноги и вовсе деревенели. Сестра Мария не обращалась к доктору - легкое недомогание, возникшее в шестьдесят восемь лет, казалось ей вполне естественным и не заслуживающем и капли внимания. Все силы, вся энергия Марии шла на пользу приюту; вот что действительно ее волновало. Дети, которых свозили сюда, как на свалку, были в основном рожденными вне брака - или же больными, немощными и уродливыми, настолько, что от них отказались родители. Никому, на самом-то деле, и не нужные, отправленные жить (а некоторые - умирать) в лесную глушь, чтобы в восемнадцать лет отправиться жить в ближайший городок (куда большинство ездило учиться), а затем - сгнить в нем от скуки, одиночества и отчаяния. Сестра Мария помнила свой первый год: тогда она была всего лишь шестнадцатилетней медсестричкой. С тех пор утекло много воды; и, в свои шестьдесят восемь, Мария имела все, что только могла пожелать. Даже то, чего, в общем-то, не желала. И она не собиралась отдавать никому и капли того, что заработала своим упорным трудом.

***

- Учиться? - Том удивленно приподнял бровь, смотря на Молли несколько озадаченным взглядом. - Что ты имеешь в виду? - они сидели на качелях. Солнце в этот день светило особенно ярко и сильно; поэтому девочка нахлобучила на себя старое, пропитанное пылью сомбреро. Поля шляпы отбрасывали тень на ее лицо, что невероятно раздражало Тома, и он не мог объяснить, почему. Ему просто хотелось видеть лицо своей собеседницы; и эта странная прихоть немного пугала подростка. - Ну, - девочка, не ждавшая такой реакции, замялась, - ты же собираешься учиться? Летние каникулы кончаются через пять дней. Я имею в виду, если вы тут вообще задержитесь, - поспешила добавить она. Тимоти нахмурился. Задумавшись, он рефлекторно потянулся к волосам - дурацкая привычка наматывать прядь на палец, появившаяся еще в лаборатории. От внимания Молли не ускользнула татуировка на запястье ее знакомого, но девочка благоразумно решила не лезть не в свое дело. "Никогда не спрашивай, если не хочешь знать ответ", - вспомнила она слова Келли; а сейчас Молли была не уверенна в том, что действительно желает видеть правду. Все прибывшие - от Джереми до маленькой Дженни - излучали ореол тайны и недомолвок: их взгляды, их жесты, их голоса и манера выражаться - все было иным и непривычным, а порой и завораживающим. И Молли не хотела рушить образ, к которому она уже успела привыкнуть. - Не знаю, - наконец, вынес свой вердикт подросток, пожимая плечами. - Надо спросить об этом Джерри. - Я его боюсь, - пробормотала рыжая, вжимая голову в плечи. - Он какой-то...не такой, - Том громко расхохотался, окончательно смутив свою новую знакомую. - Это так кажется, - сквозь смех сказал мальчик. - На самом деле, Джереми не так уж и плох. Просто со своими закидонами, - и, поразмыслив, добавил: - Мы, впрочем, не лучше. - Молли нахмурилась, напряженно думая. Что-то в этой фразе - быть может, спокойствие, с которым говорил Том, а может и нечто иное - смутило ее. Резко встрепенувшись, она продолжила диалог. "Это все не мое дело, - облегченно выдохнула Молли, задавая Тому глупые вопросы и непринужденно смеясь, хотя ей было совсем не весело. - Просто не мое дело". "Тик-так". Маятник часов мерно покачивается; стрелки медленно ползут по циферблату, очерчивая идеальный круг. Брайан ненавидит этот звук, бьющий по ушам. Он мешает концентрации, постоянно отвлекает, словно магнитом притягивая раздражение и злость мальчика. Брайан покачивается из стороны в сторону, смотрит вперед, не мигая; глаза его не слезятся, и это странно и немного неправильно. Но он сейчас не думает об этом: блондин старается не перестать дышать. Он дышит тяжело, кожей чувствуя нарастающее напряжение. Пшеничного цвета волосы налипли на лицо, а ноздри медленно вбирают в себя воздух. Пальцы, чуть-чуть припухлые, детские, с силой впиваются в колени; однако боли Брайан не чувствует. Все, что существует для него в этом мире - лежащая перед мальчиком книга. "Je peux voir l'air*".А еще назойливое тиканье часов. И терпение блондина кончается, а ярость сжимается в раскаленный добела железный шар и встает в груди. Треск стекла, мгновенно покрывшегося паутиной трещин, пугающе точно совпал с остановкой стрелок. Брайан обернулся. Зрачки его расширились, полностью поглотив голубую радужку и белок. А книга, до этого лежавшая на столе, медленно поднялась в воздух, раскрывшись. Ставни резко распахнулись; свет, испускаемый настольной лампой, мигнул и погас. Стол, задрожав, приподнялся. Все это напоминало представление фокусника, что зашел слишком далеко, чтобы напугать зрителей; однако Брайан не пошевелил ни одной из своих конечностей для того, чтобы сделать отвлекающий маневр. Все стихло так же внезапно, как и началось. Резко моргнув, Брайан вновь развернулся...и тут же встретился взглядом со взором черных глаз. Несколько секунд тянулись противно-приторным сиропом, что вязнет во рту. А затем Дженнифер развернулась и выскочила из комнаты, хлопнув тяжелой деревянной дверью.