Черта непрощения

Сидя в темном подвале, сложно считать дни, но в какой‐то момент Флора понимает, что месячные у нее были давно. Слишком давно. Примерно через неделю (или дней десять, или даже больше - как тут поймешь?) ее начинает тошнить после пробуждения, и сомнений не остается. Она беременна. До похищения Флора планировала рожать лет в двадцать пять-тридцать, а до тех пор защищать Магическое измерение и в мирное время наслаждаться молодостью, учиться, развлекаться. Тогда все казалось простым, не было непобедимых врагов, не было отчаяния, из самого безвыходного положения находился выход... Теперь, обхватив руками живот, в котором развивается новая жизнь, Флора пластом лежит на полу - не столько из‐за плохого физического самочувствия, сколько от безнадежности, от осознания, как бессмысленны любые действия. Сбежать без чужой помощи не выйдет, а получить оную не от кого: единственный человек, который заходит к ней - похититель. Сколько она тут уже сидит? Два месяца? Три? Полгода? А - так, между прочим, - крыша потихоньку съезжает. Запас прочности у нервов не безграничен. Флора спит урывками, от кошмара к кошмару, ей снится голодная чернота, которой ничего не стоит поглотить беззащитную фею, что когда‐то думала: нет ничего невозможного, я все могу, нет ничего мне неподвластного, - а теперь лишилась даже права контролировать собственную жизнь. Чернота клубится вокруг, стоит только задремать, и чернота же открывается взгляду наяву. Флору никто не спасает, и сама она не в силах спастись. Тишина, нарушаемая лишь дыханием и биением сердца, иногда меняет тональность, иногда что‐то (кто‐то?) ворочается в углу, присматриваясь и следя, и оно тоже хочет съесть Флору. Тишина, темная и густая, вливается в уши, заполняет ее безмолвием. Флора гонит тишину, как может: мычит, скребет стену обгрызенными ногтями, звонко шлепает себя по бедрам. Но, когда она выдыхается, снова становится тихо. День идет за днем, все они одинаково темные и ничем не отличаются от ночей. *** Флора постанывает в такт движениям твердого члена внутри, ни о чем не думая. Она течет с той минуты, когда хозяин поставил ее на четвереньки и мощным толчком вошел, по подвалу разносятся влажные частые шлепки и тяжелое дыхание. Она прогибается в спине, подставляется, раскрывается, по-животному наслаждаясь тем, как грубо ее берут. Инстинкт размножения - самый древний. Когда рассудок отказывается работать, в дело вступают модели поведения, с незапамятных времен дремлющие в подкорке у любого индивида. Цивилизация - тонкая пленка, которую легко содрать. Человек - животное, из природы он так и не вышел. Он пытается стать обособленной ее частью, но полностью перебороть родство невозможно. Хозяин выходит из нее и за волосы притягивает ее голову к своему паху. Она пытается подняться и рычит, чувствуя неудовлетворенность и желая, чтобы в нее снова вбивались сзади. Хозяин хлестко бьет ее по щеке - это слабый отголосок той боли вначале, когда она отказывалась подчиняться, но сейчас этого хватает. Она ведь помнит. Она никогда не забудет. Флора послушно наклоняется - округлившийся живот слегка мешает. Она лижет гладкую головку, берет в рот, чувствуя собственный вкус, - и давится, когда хозяин, которому надоело ждать, давит ей на затылок, проталкивая член в горло. Она задыхается, пытаясь отодвинуться, но ее снова и снова притягивают, насаживая. Флора дышит через раз, от этого кружится голова и темнеет в глазах, но, если она потеряет сознание, ее накажут. Толстый ствол душит ее, но она старательно пытается работать языком, скользит им по выступающим венам и тошнотворно-гладкой головке. - Хорошая девочка, - хозяин одобрительно гладит ее по волосам. Его дыхание учащается. Он заставляет Флору чуть отодвинуться и водит влажным членом по ее щекам, одновременно лаская себя. Флора успевает зажмуриться, перед тем как он кончает ей на лицо. Теплая сперма попадает в ноздри, на губы и чуть-чуть на щеки. Удовлетворенный хозяин оставляет Флору, и та, вытерев лицо рукой и ополоснув ладонь водой из миски, без сил и без мыслей ложится на пол. В последнее время она напоминает самой себе животное, неразумное и руководствующееся только инстинктами. Так легче. Потому что прежняя Флора, добрая и чистая душой фея, не выдержала бы всего этого, сошла с ума, попросту легла бы и сдохла. А вот отсутствие сомнений и внутренних диалогов с самой собой спасает, пусть и не полностью. От темноты и тишины, к примеру, вообще нет. Дверь захлопывается на высоте двенадцати ступенек лестницы. Лампочка не горит, темнота жадно разглядывает Флору - а та уже и не пытается сопротивляться, сдается, позволяет тьме проникнуть сквозь поры кожи, войти в легкие вместе с воздухом, заполнить ослабевшее тело. Мрак и безмолвие чувствуют, что добыча покорна, и они сегодня ласковы. * Ребенок растет внутри нее. Живот похож на раздутый бурдюк, с ним тяжело ползать, и Флора старается поменьше двигаться. Ребенок толкается, иногда довольно чувствительно. Ей некомфортно, она хочет побыстрее от этого избавиться. Ее рвет каждые несколько часов, она совершенно точно похудела, иногда ей неудержимо хочется есть, а иногда она и смотреть не может на еду, в животе странно ноет. Там развивается новая жизнь - и Флоре хочется ее уничтожить. Убить. Изъять. Изгнать из себя. Она сходит с ума и надеется на выкидыш. Ей не нужно это дитя, дитя чокнутого ублюдка, который возомнил, что он вправе распоряжаться чужой жизнью ради своего удовольствия. Флора понимает, что ребенка обвинять в чем-либо нелепо, но не может иначе. Словно ощущая это, плод мстит тошнотой и общей слабостью, которая не позволяет даже нормально ползать. Флора ужасно устала. Ей нестерпимо хочется на солнце, ей кажется: жар ярких легких лучей выжжет из души всю гниль и стылость, скопившиеся за время плена, и Флора переродится, снова став самой собой. Но чтобы она снова увидела солнце, необходимо чудо. А когда что‐то необходимо - разве его дождешься? Флора засыпает и просыпается, удовлетворяет все грязные прихоти хозяина и все яснее понимает: друзья не придут. Никогда. Ее бросили, о ней забыли, она останется здесь до конца жизни и умрет, так больше и не выйдя на улицу, не надев платья и обуви, не увидев ни единого человеческого лица, кроме физиономии хозяина, который в принципе не заслуживает зваться человеком. В краткие периоды, когда Флора осознает себя и свое отчаянное положение, она хочет умереть. Но у нее нет ничего, чем можно было бы себя убить. Она чешется от противного зуда по всему телу, кожа облезает белесыми клочками со спины и бедер - сказывается не то жизнь в подвале, без света и свежего воздуха, не то беременность и изменение гормонального фона. Сосудистая сетка ясно видна под кожей - когда Флора может себя видеть. Когда хозяин яростно трахает ее, она безвольно подчиняется, подставляя все отверстия и подмахивая, а сама разглядывает сине-зеленые ниточки-ручейки вен на запястьях и такие же, но более толстые, на груди. Они обозначились четко и на ногах. Соски обрели сверхъестественную чувствительность. Хозяин трет их пальцами - и одно это причиняет боль. Иногда Флора, забывшись, даже пытается отстранить его руку. - Нет, моя хорошая, - смеется тогда он и впивается в нежную плоть аккуратно подпиленными ногтями. Флора визжит, вырываясь, но, безусловно, ее не отпускают, не истерзав соски до крови. Потом их жутко печет, и Флора, всхлипывая, ощупывает засохшие кровавые корочки на груди, восстанавливающаяся кожа под которыми чешется. Чем ближе к родам, тем хуже становится состояние Флоры. Ломкие тусклые волосы лезут клочками, ребенок пинается в утробе, не давая заснуть, а еще каждый день приходит хозяин - и любой его визит стоит Флоре миллионов погибших нервных клеток. Живот разрастается настолько, что она вообще старается не двигаться, когда это возможно: любое шевеление причиняет дискомфорт. - Какая прелесть, - восхищается хозяин, похлопывая ладонью по тугому животу Флоры. - Милая, как думаешь, что мы сделаем с ребенком? Можно, например, отдать его в детдом - я скажу, что нашел его на улице. Или оставить дитя - все же в его жилах будет бежать наполовину моя кровь. Я воспитаю его так, как когда‐то меня самого воспитывал отец. А лет через десять-двенадцать можно приобщать ребенка к моим развлечениям. Думаю, тогда мы заведем нового питомца, а от тебя придется избавиться... Флора мычит, протестуя. - Не беспокойся, дорогая, это будет еще нескоро. Тебе успеют наскучить наши игры.