Под стеклом

Китнисс проснулась от невыносимой боли в правом виске. Последний день обычной жизни. Завтра приедут Эффи и Хеймитч, и начнется подготовка к этому проклятому «Путешествию в Усадьбу Победителей». Сборы, сборы, сборы... Будто праздник какой. Треклятая свадьба. Воображение нарисовало позолоченный алтарь в Соборе Капитолия, толпу дико раскрашенных, нелепо разодетых гостей, которых ни Пит, ни она сама никогда не знали и не узнают, Эффи в очередном безумном наряде и Хеймитча во фраке. Пит стоит в белоснежном костюме, причесанный и залаченный, с розочкой в петличке, и улыбается натянутой, вымученной улыбкой. А на месте посаженного отца сидит Президент Сноу - и уж он-то улыбается совершенно искренне, широко, хищно оскалившись на приближающуюся к нему жертву в грандиозном платье с огромным подолом на каркасе... Что-то изнутри врезалось в висок с такой силой, что Китнисс чуть не вскрикнула. После Игр мигрень стала ее постоянной спутницей, неотступной тенью, лучшей подругой. Она приводила с собой кошмары, в которых олень, так точно подстреленный за мгновение до этого, оборачивался то Гейлом, то Питом, то Прим. Китнисс просыпалась с немым криком на губах, вся в холодном поту и слезах. Странно. Ей казалось, что после нервного срыва на ручье и посещения отцовской могилы она выплакала их всех без остатка, что не осталось ни единой слезинки — как не осталось в ней ни боли, ни страха, ни отчаяния. Ей казалось, что слепая ярость и желание отмстить подавили все остальное, выжгли все остальные чувства дотла. Но выходит, что это вовсе не так. Выходит, что во сне она все так же беззащитна, так же слаба, как и раньше. Выходит, что бороться бессмысленно... «Так, стоп. Я жива, и у меня есть цель. Во имя Прим и мамы, во имя всех, кого я знаю и люблю». Китнисс повторила это про себя еще пару раз - как молитву. Вроде бы стало чуть-чуть полегче. Это Хеймитч научил, еще тогда, давным-давно. «Чтобы выжить, тебе нужно понять, для чего тебе вообще жить». Для чего. Теперь у нее есть цель, и ради этой цели ей нужно держаться. А раньше? Раньше она бы ответила: ради сестры и матери. Гейл обещал им помогать, но все же... Гейл. Вот опять. Самый лучший, самый преданный, самый надежный... Не стоило вспоминать о нем. А это уже третий раз за сегодняшнее утро. Ради Великой Игры (как они с Питом про себя прозвали весь этот спектакль со свадьбой) Китнисс решила гнать все мысли о нем - и гнала, как могла: и мысли, и его самого. Вернувшись с Игр, они оба еще питали какие-то нелепые надежды... Она объяснила ему, зачем они с Питом играли в любовь на экране, и Гейл, кажется, простил ее. И все было хорошо. Пит, конечно, понял все еще в поезде, когда они ехали домой, и не мешал Китнисс и Гейлу. Неизвестно, как он все это переживал, но, кажется, теперь его часто видели уходящим в лес... Китнисс верила, что он справится с этим — он сильный, он справится, и ее совесть была забита, похоронена под мыслями о том, что «все хорошо». Все и было почти что хорошо. До того дня, когда Президент Сноу заявился к Питу в гости. Теперь Китнисс избегала встречаться с Гейлом на улице, избегала смотреть ему в глаза, избегала произносить его имя. Не будет никаких «и они жили долго и счастливо и умерли в один день». Неизвестно, какая судьба ждет Гейла, но Китнисс точно будет жить недолго и несчастливо с Питом Мелларком в доме, напичканном камерами, и умрет, скорее всего, с ним же в один день — после того, как ее стрела войдет в сердце Президента по самые перья!.. Гейл, конечно, не отпускал ее. Преследовал, хватал за руки, строил немыслимые планы побега или восстания. Вчера они с Питом вообще чуть не подрались. Поздно вечером Пит снова возвращался из лесной чащи: сгорбленный, худой, с серым, почти восковым лицом. Руки в карманах, голова втянута в плечи, глаза опущены. Китнисс увидела его в окно — и выбежала на улицу, сама не зная, зачем. После его «затрещины» ей почему-то хотелось поговорить с ним, услышать прежние приветливые нотки, поймать тот самый теплый взгляд, с которым он обычно смотрит на нее — со смесью нежности, радости, какого-то совершенно необъяснимого восторга и чего-то более глубокого, непознаваемого, такого мощного и притягивающего... Того, что не позволяло оторваться от его глаз, что гипнотизировало и не позволяло его оттолкнуть — как тогда, на кухне... В общем, она сама не могла объяснить, зачем она выскочила в метель на улицу и окликнула его, как друг из-за угла появился Гейл. Выскочил — и замер. Они стояли все трое под снегом — и молчали. Наконец, Гейл медленно произнес: - Привет, Мелларк, извини, нам с Китнисс надо поговорить. - Да ради бога, я пошел, - пожал плечами Пит и побрел дальше по улице. У Китнисс нехорошо похолодело на сердце. - Гейл, подожди меня на углу, я сейчас. И рванула мимо ошарашенного Гейла в темноту, вслед за Питом. - Пит, погоди. Китнисс схватила его за плечо и повисла на нем, подскользнувшись на корке льда. Пит поймал ее, поставил на ноги — и тут же убрал руки. - Что? Китнисс молчала, пытаясь придумать, что сказать. Пит смотрел на нее абсолютно безразлично, словно на стену или на реку. Никакого тепла, один снег и ветер. Руки снова в карманах. - Извини Гейла, он не хотел грубить. Пит сморгнул, словно пригляделся к ней повнимательнее. - Переживу. Китнисс разозлилась. «Ах вот как. Мы обиделись наконец. Славно». - Отлично. Чао. Лицо пылало стыдом и гневом. Еще одна пощечина от Пита. Что ж так долго ждал. Все это время терпел, а сейчас вдруг... Ее правый локоть резко рванули назад, и ее развернуло всем корпусом обратно. - Что ты хотела? - Пит сжимал ее локоть железной хваткой и внимательно смотрел ей в глаза. - Да какая разница! - Китнисс попыталась стряхнуть руку. - Пусти. Пит приблизился, сжимая локоть все сильнее. - Что ты хотела, Китнисс? Что-то всколыхнулось в его холодном взгляде, и выражение его лица, до сих пор безразличное, холодное, словно неживое, начало меняться. Спустя мгновение он смотрел на нее с абсолютной, бездонной, неизмеримой болью. Так смотрят осужденные, ожидая окончательного приговора. - Что ты хотела, скажи наконец! -Да что тебе нужно! - Китнисс снова дернула локоть, и Пит неожиданно легко отпустил ее. Покачал головой. И почему-то осипшим, каким-то очень старым голосом вдруг ответил: - Ничего. Китнисс чувствовала, что сейчас она либо ударит его, либо разревется. Внезапно рядом материализовался Гейл — подслушивал, что ли? - и, взяв Китнисс за руку, бросил: - Раз ничего, то до свидания, мы уходим. Пит дернул плечами, снова засунул руки в карманы и бросил: - У вас осталось десять дней. Гейл сорвался, и Китнисс едва успела удержать его. Пит исподлобья посмотрел на Гейла, глянул на Китнисс, и медленно побрел к себе... Этим своим последним взглядом как кнутом обжег. Да, собственно, и обжег. Ее совесть. Теперь она болела, ныла и не давала спать — а ведь совсем недавно все было «почти хорошо». «Я жива, и у меня есть цель. Во имя Прим и мамы, во имя всех, кого я знаю и люблю». «Я жива, и у меня есть цель. Во имя Прим и мамы, во имя всех, кого я знаю и люблю». «Я жива, и у меня есть цель. Во имя Прим и мамы, во имя всех, кого я знаю и люблю». Черт возьми...