Под стеклом

Лес был мокрым и старым. Он был таким старым, что помнил эти земли неизрытыми, пещеры нетронутыми, реки незапруженными. Когда он здесь появился, в Долине не было поселений, а у Холма Молчания не было имени. Здесь не было людей, и ничто вокруг не нарушало покоя вековых деревьев. К северу от излучины реки лес превращался в непролазный бор. Там увязла бы любая погоня, потерялся бы любой следопыт — земля под плотно сомкнувшимися кронами деревьев, не пропускающими солнечный свет, превратилась в топкие болота. Воздух был спертым и как будто пыльным, насыщенным ядовитыми испарениями и спорами болотных мхов. Те, кто когда-то плутал здесь и чудом выжил, рассказывали, что, вероятно, разросшиеся там растения вырабатывают какие-то галлюциногенные вещества, потому что в Топях люди часто встречали призраков своих пропавших близких, друзей и соседей. Тех, кто вернулся оттуда, было немного. Тех, кто не вернулся, со вчерашнего дня стало ровно сто человек. Миротворцы, которые неделю назад погнались за Стилом, когда он очередной раз музицировал в Дубовой роще, до сих пор не вернулись, и поэтому сегодня на центральной площади Шлака было вывешено предупреждение о всеобщем обыске. Все, кто каким-либо образом общался с «бунтовщиком и провокатором», обязан был явиться к Гилберту Герту и выложить ему все, что знает. Но Гилберт Герт напрасно ждал - про Стила никто ничего давно не слышал. Он вообще всегда был не таким, как все. Будучи сиротой, он еще ребенком начал уходить в леса — сначала на полдня, потом на день, потом на несколько дней. Ему твердили, что там опасно, что он может заблудиться, свалиться со скалы, попасть в трясину, отравиться — но он все равно уходил, прихватив чей-нибудь кусок хлеба и флягу воды. Пару раз его поймали и выпороли как следует — чтоб слушался взрослых и не воровал у своих. Стил не показывался больше двух недель, а затем явился с тряпичной сумкой, полной выпотрошенных белок. Шкурки продали, а ему купили хорошие сапоги, крепкую куртку и рюкзак — и отпустили с миром. С тех пор так и повелось: Стил приносил то белок, то зайцев, то перепелок, а взамен жители Шлака давали ему то, что он просил — нитки, нож, спички, точильный камень, полотно, новую рубаху, соль. Не так давно он где-то достал свирель, и теперь, в особенно хорошую солнечную погоду, по лесам часто разливались чистые, звонкие трели, подхватываемые сотнями соек-пересмешниц. Музыка доносилась до самых пещер, иногда ее было слышно даже у дороги к Шлаку. Миротворцы периодически развешивали объявления с требованиями выдать «преступника, нарушающего установленный законом запрет на любые виды музицирования» в Дистриктах, но никто не мог этого сделать, даже если бы захотел. Стил стал легендой, неуловимой тенью Шлака. Два года назад Сноу организовал два вооруженных разъезда в Дистрикт 12 — под видом обычной проверки миротворцы пытались обнаружить местоположение «преступника», и вот тогда впервые число пропавших в Топях с двадцати восьми за целые пятьдесят лет выросло до шестидесяти пяти за одну неделю. Из двух групп вернулись только трое, но объяснить, что произошло, они толком так и не смогли. Их терзали ужасные галлюцинации, они твердили что-то о Хозяине Топей и о призраках, которые «мстят за кровь». Несчастных помешанных увезли в Капитолий, и до недавнего времени все было тихо, пока совсем недавно, с месяц назад, в Дистрикт снова не приехала вооруженная до зубов группа солдат с радиомаяками, передатчиками, навигаторами, тепловизорами и снайперскими винтовками. Они наводнили Шлак, повергая жителей в ужас своим грозным видом — гораздо более грозным, чем привычные городские вояки с шокерами, плетками и пистолетами. Китнисс давно поняла, зачем они приехали, и ей было жаль Стила. «Они его достанут» - мрачно подумала она, когда мимо промаршировала очередная тройка миротворцев с газовыми гранатами наготове. «Они загонят его, как оленя...» Лес был мокрым, несмотря на ударившие морозы. Следы Пита были хорошо видны на тонком слое недавно выпавшего снега. Они четко вели в сторону перелеска рядом с излучиной, у которой они с Китнисс были в прошлый раз - когда она узнала, что их снова забирают на Игры, только уже иного рода. С ветвей осыпались холодные капли, и Китнисс поежилась оттого, что пара капель все-таки попала ей за воротник. «Пит, остановись...». Наконец, стали слышны гулкие, ритмичные удары. Китнисс неслышно перескочила с одного камня над берегом на другой и присела, прячась под развесистыми колючими ветвями огромной смолистой сосны. Картина, так поразившая ее сегодня днем, когда она так же пошла вслед за Питом после первой съемки в Деревне, нисколько не изменилась. Пит, все в той же серой футболке с отрезанными рукавами, поочередно наносил сокрушительные удары прибитой к стволу старой ели доске. Доска была покрыта бурыми разводами и трещинами по всему полотну. Пит без устали, не прерываясь, бил по доске с каждой руки поочередно и равномерно, словно вгонял гвоздь в стену. После каждого удара на доске появлялись новые разводы — они были не бурыми, а карминово-красными. Китнисс закусила губу. «Он что, совсем не чувствует боли?.. А что, если он вообще больше ничего не чувствует?..» И резко разозлилась на саму себя. «Какого черта я здесь делаю? С чего меня сюда понесло, да еще и во второй раз? Какое мне вообще до этого всего дело?!» Она смяла сжатые в руке ветви ели, и маленькие острые иглы впились ей в ладонь. От неожиданности она дернулась — и чуть кубарем не свалилась с камня. - Китнисс, ты сопишь громче моего отца, - донеслось снизу. - Куда подевалась твоя охотничья сноровка? Она слезла с камня и в три огромных прыжка оказалась рядом с елью. Пит стоял к ней спиной, наклонившись над какой-то сумкой с бутылками, и протирал тряпкой костяшки. - Ты какого черта здесь творишь?! - зашипела девушка, чувствуя, как ярость медленно закипает где-то внутри груди. - Ты вообще знаешь о патрулях?! Ты знаешь, что будет, если тебя поймают... - В лесу? Насмешливый тон, с которым Пит отвечал ей через плечо, окончательно вывел ее из себя. - Да ты совсем спятил, что ли?! - взорвалась она, едва сдерживаясь, чтобы не заорать в полный голос. - Ты чего добиваешься?! Чтобы нас всех тут пристрелили из-за тебя?! - А ты, я так понял, - Пит медленно выпрямился, развернулся всем корпусом, и она увидела, как он быстро и ловко перебинтовывает ладони длинным куском медицинской марли, - считаешь, что способностью бесшумно и безнаказанно передвигаться по лесу обладаете... - он запнулся на мгновение, заправляя кончик марли под бинт, и, наконец, поднял на нее глаза, - ...только вы с Гейлом? Китнисс стояла как вкопанная, чувствуя, как горят ее щеки и уши — будто она сделала что-то постыдное. Чего ей было стыдиться?.. - Только не говори мне, что за неделю пекарь внезапно превратился в охотника на лис! - рявкнула она, и тут же осознала, что перегнула палку. Пит молча собрал сумку, надел куртку и направился к холму. Китнисс рванулась за ним. - Пит, прости, я не это хотела сказать... - А что ты хотела сказать, Китнисс? - Пит резко остановился прямо у самого склона, и Китнисс, не успев затормозить на скользком снегу, врезалась в его плечо. - Что ты хотела сказать? Что слабак из богатенькой семьи, не знавший, что такое голод и лишения, понятия не имеет, что значит выживать? - Он говорил, и по его скулам ходили желваки, ноздри раздувались, — Пит был в бешенстве. Китнисс смотрела на него — и не верила тому, что видит: она никогда не видела своего мальчика с хлебом действительно злым. - Что ты позволяешь мне целовать тебя, чтобы не погибла твоя и моя семья?! Что я виноват во всем этом, потому что тогда сказал Цезарю... Китнисс сорвалась с места и, схватив его за ворот куртки, прижалась губами к его губам. Пит подхватил ее обеими руками, прижал к себе и ответил на поцелуй — сильно, горячо, жадно. У Китнисс закружилась голова, она перестала понимать, где находится. Ее сознание медленно теряло контроль над происходящим, и она ничего не могла с этим поделать — ни одна клеточка тела сейчас бы не послушалась ее. Она вся полностью принадлежала этим рукам, которые настолько крепко прижимали ее к себе, что, казалось, еще немного - и у нее начнут трещать ребра. Стук его сердца, быстрый и неровный, гулко отдавался у нее в груди — ее сердце точно так же быстро отсчитывало секунды до приближающейся катастрофы. Становилось невыносимо жарко, и она уже начала потихоньку стаскивать с него эту дурацкую куртку с меховой подстежкой, как вдруг он резко отстранился, взял ее руки в свои и отошел на шаг. На его лице был написано ошеломление, смешанное с восторгом и смущением, - и ни следа гнева. Брови были сведены к переносице в замешательстве, а глаза - наконец-то! - снова светились той нежностью, которая раньше всегда зажигалась в нем, стоило ему увидеть ее. - Китнисс... Морозный воздух ворвался в легкие, расправляя их и заставляя дышать полной грудью — будто она только что вынырнула из глубины. Порыв ветра приятно остужал пылающие щеки и разгонял туман в гудящей голове. - Пойдем, нас, наверное, уже обыскались, - пробормотала она, выдернув свои запястья из его ладоней и застегивая куртку под самое горло. - Не хватало еще нарваться на патруль... Пит, не разбирая дороги, шел вслед за девушкой, подрагивающими пальцами застегивал пуговицы и думал о том, что могло или не могло случиться здесь и сейчас. Сердце все еще бешено колотилось, и не проходило напряжение, все еще сводящее судорогой каждую мышцу тела. Ощущение всепоглощающего, абсолютного счастья постепенно заполняло его изнутри. Он был абсолютно, всепоглощающе, совершенно счастлив. * * * Рейчел взяла из корзины рубашки, которые мистер Мелларк сегодня надевал перед съемками, и с удивлением потянула носом. - Натали! - позвала она подругу из другой комнаты. На пороге появилась аккуратная блондинка в розовом переднике капитолийской прислуги. - Представляешь! Наш-то Победитель хорош! Женится через неделю, а все туда же! - А что такое? - с любопытством спросила Натали, поглядывая на черную рубашку в руках Рейчел. - Да ты понюхай, как разит-то! Это ж севергенд, чуть ли не целый флакон!..