3.
27 февраля 2012 г., 02:06
Людвиг слушал, слушал внимательно, и вместе с подкрадывающейся болью к нему приходило осознание, зачем нужны были ошейники.
Гилберт, как ни старался, почти всё время смотрел ему в глаза, и немец чувствовал, как это съедает брата изнутри. Как будто он так давно держал это в себе, что эта тайна срослась с его кожей, и теперь приходится отрывать её рывком, чтоб не было так больно.
Тихие слова лились потоком, и Крауц и не думал его останавливать.
Воздух был сырым и холодным, пахло ржавчиной и деревом, а руки начали затекать.
- Прости...
В алых глазах Гилберта было столько безумной боли и раскаяния, что Людвигу самому захотелось отвернуться, настолько неприлично интимно это выглядело.
Брат выглядел сломленным, того внутреннего стержня, что чувствовался в нем даже после сокрушительного проигрыша, больше не было. Немец не хотел на это смотреть.
- Дата.
- Что? - голос Гилберта дрожал.
- Дата, когда это произошло. Ты наверняка отлично её помнишь.
В голосе немца слышалось столько холода и равнодушия, что Байльдшмидт закусил губу, чтобы не разрыдаться.
- Первое марта, ...-го года.
- Не плачь,- теперь уже ни один из них не избегал зрительного контакта, и Людвиг видел, что Гилберт на грани, - Мне всё равно.
- Почему? - эмоциональный прусс сорвался на крик и дёрнулся вперед, - Неужели я для тебя вообще ничего не значу?
- Ты для меня всё, брудер. Но мне плевать, с кем ты спишь, я же знаю, что ты меня любишь. Мне этого достаточно.
Однако в ледяных глазах немца не было ни капли нежности.
Гилберт хотел что-то сказать, но слова застыли на языке, и он только выдохнул, неотрывно смотря на любимое лицо, изуродованное маской безразличия.
Людвиг уже набирал шесть цифр на своей клавиатуре, послышался короткий щелчок и Гилберт увидел, что за спиной брата, на полу, показалась полоска света, как будто приоткрылась дверь.
