Смотри мне в глаза

Шипение. Запись. -Отлично, один из вас раскрылся. А теперь, Людвиг, перед тобой стоит выбор, - голос ниоткуда закашлялся, а сердце немца пропустило пару ударов,- четыре ноля на твоей клавиатуре - и ты сможешь высвободиться и идти дальше, а твой неверный брат в наказание навсегда останется здесь. А можешь продолжать играть по правилам. Сможешь ли ты простить дорогого тебе человека или твоя гордость сильнее? Жить ему, или умереть - решать тебе. Шипение. Конец записи. Гилберт даже не смотрит на брата, и ему кажется, что совесть будет жечь его не так сильно, если Людвиг уйдёт. Он будет прав,  ведь с предателями так и поступают. И бесстрастное, неживое лицо немца скрывает бурю, бушующую внутри, как и всегда. Он и не думал, что это будет так сложно, выбрать между жизнью вроде бы любимого и вроде бы запятнанной честью.  Но он-то верный. - Ноль,три, ноль, три, <...>. Гилберта пронзает новый укол совести, и презрения к самому себе. Он настолько трус, что даже не может выдержать прощения. Он не хочет спрашивать, ему уже просто плевать на всё. И если раньше с ним была лишь постоянная тупая боль, то сейчас, как будто после сокрушительного удара, не осталось никаких чувств, кроме ненависти к самому себе. И Гилберт негнущимися пальцами набрал нужные цифры. Оба ошейника с лязгом открылись, а ремни заметно ослабли.  В какой-то момент Германия пожалел, что дал обоим шанс. Его как окатило волной презрения: видевший ранее крепкого, смелого война в своём брате, он поражался, как же сейчас Пруссия слаб. Жалок. Бесполезен. Вспышка злобы, и Людвиг резко встаёт со своего стула, отлетевшие ремни хлестнули по рукам - да и не важно, он хватает брата за руку, заставляет подняться и взглянуть себе в глаза.  Это приводит Гилберта в чувство, словно он очнулся от обморока, и встречается с братом таким же жёстким, бесстрастным взглядом.  Сразу меняется осанка, посадка головы, и вот уже перед немцем не сломленный переживаниями слабак, но уверенный в себе мужчина.  Между ними был обжигающий холод, это чувствовали оба, и единения в нём было больше, чем в  любой ласке. Этот холод срывал все ограничения, делал глаза безумными, а слова - ненужными. Людвиг всё же касается щеки брата, и чарующая иллюзия исчезает - у Пруссии слишком тёплая кожа. И странный огонёк, зажёгшийся в глазах брата, заставляет Гилберта почувствовать себя снова в чёрной форме.